ЛЕКЦИЯ 8. Кружковый либерализм

Идейными центрами либерализма стали собрания столичной интеллигенции. Петербургский кружок, нареченный современниками “Партией петербургского прогресса”, имел многочисленные связи в политических кругах России и за границей (А.И.

B московский кружок входили А. Станкевич, Е.Ф. и В.Ф. Корш, C.M. Соловьев, К.П. Победоносцев (в ту пору еще не консерватор, как и Катков). Сначала это кружок возглавлял T.H. Грановский, а после его смерти видную роль играл Б.Н. Чичерин.

Кружки контактировали друг с другом, выдвигали общие требования законности и гласности. Главное средство осуществления этих требований, так же как и опору реформистских сил, они видели в просвещенной и легитимной монархии. Скрытое здесь противоречие между постулируемыми политическими целями и способами их реализации разрешалось путем ограниченной трактовки самих понятий законности и гласности. Законность должна была восторжествовать как результат “укрощения” помещичьего и административного произвола просвещенной, стоящей на почве закона властью, воплощением которой служило самодержавие, а гласность в понимании кружковцев была призвана помочь включению всех “одномыслящих людей” — сторонников реформ в процесс их осуществления, не более того.

C годами после некоторого ослабления цензурного гнета кружковый либерализм концентрировался вокруг журналов “Русский вестник”, “Отечественные записки”, “Вестник Европы”. Новое идейное размежевание и раскол в оппозиционном лагере, последовавшие вскоре после отмены крепостного права, привели к тому, что главной публичной идейно-политической трибуной кружкового либерализма стал журнал “Вестник Европы”, основанный в 1861 году группой профессоров, покинувших Петербургский университет в знак протеста против политики правительства в сфере образования (Кавелин, Спасович, Стасюлевич, Уткин).

Политическая программа кружкового либерализма представлена наиболее полно в совместной работе Кавелина и Чичерина “Письма к издателю”, написанной после окончания Крымской войны и опубликованной в сборнике Герцена “Голоса из России”. Заявив о том, что они “не разделяют образа мыслей” ГерЦена и не сочувствуют его “деятельности с отъезда за границу , Кавелин и Чичерин затем изложили свои планы: об освобождении крестьян без'потрясения всего государства, о введении свободы совести, об отмене или по крайней мере об ослаблении цензуры.

Авторы были готовы поддерживать любое “сколько-нибудь” либеральное правительство, поскольку были твердо убеждены, что “только через правительство у нас можно действовать и достигнуть каких-нибудь результатов”. Они осуждали Герцена за его революционную агитацию, подчеркивая, что для них революционная теория не только неприменима — она противна всем нашим убеждениям и возмущает в нас нравственное чувство”. Кавелин и Чичерин призывали Герцена переменить тон, направление его пропаганды и даже принести в жертву свои убеждения, если хотите принести Отечеству какую-нибудь пользу .

Кавелин и Чичерин совместно обосновали этатистский подход к прошлому и будущему России. B основе его лежали следующие постулаты: 1) утверждение государства как движущей силы русской истории; 2) обоснование его ведущей роли в судьбах России ее географическими и природными условиями; 3) противопоставление истории России истории других народов, прежде всего Западной Европы.

Основное содержание политико-правовой истории Отечества либералы видели в “закрепощении и раскрепощении сословий государством”. Всесилие государства объяснялось суровой, специфической естественной средой: степь препятствовала образованию прочных социальных связей; русские люди изображались “одиночными, блуждающими лицами”, “затерянными в необозримом, едва заселенном пространстве”. Организатором жизни общества стало государство, оно создало сословия и побуждало их служить национальным интересам.

Солидаризируясь в некоторых вопросах со славянофилами, кружковцы пришли к решительному противопоставлению истории России и народов Западной Европы, которые сами строили свои государства: на Западе все вырастало снизу”, в России все насаждалось государством “сверху”.

B рамках этого подхода стержневой стала проблема “государство и личность”. Выделение личностного начала, анализ государствоведческих вопросов в тесной связи с субъективными правами людей напрямую затрагивали ту тематику, которая изначально присуща либерализму как юридической идеологии. Причем рассмотрение статуса личности в государстве велось этими учеными с привлечением большого материала (не только отечественного, но и всемирно-исторического) и в прогностической перспективе. Внимание к личности, ее свободному выбору составляет общую черту кружкового либерализма,

Между вождями этого течения существовали теоретические разногласия. Поэтому имеет смысл изложить политико-правовые взгляды разных ученых.

Константин Дмитриевич Кавелин (1818 — 1885) родился в Петербурге, в семье, принадлежавшей, по определению Достоевского, к “средне-высшему кругу русского дворянства. Поступил в Московский университет, сначала на историкофилософский, а затем на юридический факультет. Окончил его с золотой медалью, сдал магистерские экзамены, защитил диссертацию на тему “Основные начала русского судоустройства и гражданского судопроизводства” и приступил к чтению лекций по истории русского права в Московском университете.

B 1848 году Кавелин переезжает в Петербург, служит чиновником в различных ведомствах. A затем становится профессором кафедры гражданского права Петербургского университета. B 1857 году он был приглашен преподавателем к наследнику престола, несмотря на то что он в это время уже слыл самым отчаянным либералом’. B Петербурге Кавелин и завершил свой жизненный путь. Многие русские люди пришли поклониться праху этого крупного ученого и политического деятеля, имя которого в истории Отечества до сих пор должным образом еще не оценено. Ho надпись на венке “Учителю права и правды не осталась забытой и взывает к памяти современного юриста.

Как либерал Кавелин исходит из того, что “индивидуальность есть почва всякой свободы и всякого развития, без нее немыслим человеческий быт”. Более того, личность — та точка отсчета, которая дает единство мировому прогрессу.

B основе русской и европейской истории лежит одно начало — человек. Различие лишь в том, что в истоках отечественной истории у русско-славянских племен личностного начала не было, в отличие от германских племен. Отсюда и различные задачи: западным народам предстояло развить историческую личность в личность человеческую, а славянским — создать личность. Образование сильного Русского государства вполне объясняется этим историческим обстоятельством. B работе “Крестьянский вопрос” (1881) Кавелин утверждает, что “у нас консерваторы — народные массы, а историческое движение испо- кон века сосредоточивалось в верхних наслоениях русского общества”. Это не только теоретический постулат, но и основание для политико-юридических выводов.

По Кавелину, через распадение родового быта, укрепление семейного быта, последующий его распад и возникновение из него государства зарождается в России начало личности: “Появление государства было вместе и освобождением от исключительно кровного быта, началом самостоятельного действования личности”. Петра I он считал первой свободной личностью в России.

Сущность Русского государства он определяет как “тип двора или дома”, где царь, являясь безусловным господином, осуществляет свою власть как владелец усадьбы, а все подданные — от самых низших слоев до высших сановников — обязаны нести какую-либо службу. Подданные становятся “сиротами” царя, а потому слуга — это высший титул и награда. Такой государственный строй, считал Кавелин, охватывая собой все общество — от царя до последнего подданного, — представляет собой удивительное единство, а “вся русская история, как древняя, так и новая, есть по преимуществу государственная, политическая, в особенном, нам одним свойственном значении этого слова. Областная провинциальная жизнь еще не успела сложиться, когда стало зачинаться и расти государство”.

Державной русская история становится не сразу. Первоначальным историческим элементом на Руси была патриархальность (как и у многих других народов). Она характеризуется преобладанием естественных, прирожденных, “на кровном родстве основанных отношений” над юридическими и личными, неопределенностью взаимных отношений между людьми и “страшным произволом, бессознательностью и необеспеченностью всех и каждого”. Это противоречит природному стремлению человека к определенному, известному, постоянному быту. Последнее и выводит с необходимостью патриархальное общество в юридический и гражданский быт. Вся ранняя история представляет собой постепенное вытеснение родовых отношений государственными.

B тесной связи с обеспечением прав личности государством стоит и вопрос об отмене крепостного права в концепции Кавелина. Его существенным вкладом в разрешение этой злободневной проблемы явилась знаменитая 'Записка об освобождении крестьян в России” (1855). Он резко осуждал крепостное право, заявляя, что оно поражает промышленную деятельность народа “в самом ее зародыше”, убивает “всякий нравственный и моральный успех в России . Вольная работа по договору во всех отношениях лучше подневольной и даровои ’. Кавелин утверждал, что из-за крепостного права Русское государство несколько раз стояло на краю гибели. Выступления Разина и Пугачева. — все эти разрушительные элементы восставали и поднимались из мутных источников крепостного права”. Кавелин предупреждал, что при неблагоприятных обстоятельствах и сейчас “может вспыхнуть и разгореться пожар, которого последствия трудно предвидеть”. По мнению либерала, сохранение крепостного права мешает проведению других преобразований: реформ судопроизводства, судоустройства, полиции, администрации и цензуры.

“Записка” встретила полную поддержку со стороны кружковцев и явилась одним из первых и довольно смелых проектов по крестьянскому вопросу, вышедших из среды либералов.

Признавая необходимость отмены крепостного права в России, Кавелин предостерегал от революционных, насильственных изменений в политико-правовом строе. B той же самой “Записке” он советует вести либеральные преобразования эволюционным путем, медленно и мирно. Залогом этих преобразований должны быть царь и вера в него народа. Значительно позже, в 1875 году, Кавелин еще раз доказывает, что политическая революция у нас невозможна в принципе, а причина этого — в отсутствии в основе Русского государства взаимно враждующих элементов. Реальную угрозу он видит не в революции, а в смутах, вызываемых бессмысленным управлением, беспомощностью невежественных, полудиких масс, задавленных поборами и бесправием, а также раздраженностью имущих и образованных слоев, которая сближает их в недовольстве с массами.

Логическое и моральное осуждение революций Кавелиным сводится в самом общем виде к указанию на стремление любой революции к безграничной индивидуальной свободе. Ho ни одна идея или мысль, по его мнению, как бы они ни были верны и правильны сами по себе, не могут осуществляться вдруг, сразу и насильственным путем, так как насилие порождает ответное насилие. Для него любая политическая программа всегда есть лишь ответ на самый ближайший вопрос, а отнюдь не безусловная, вечная истина. Отсюда и его приверженность к реформистскому пути развития усилиями просвещенного царя и его правительства, действующих в рамках русского права.

И, наконец, остающийся спорным в нашей литературе вопрос о форме правления, по Кавелину. Некоторые ученые полагали, что этот либерал желал постепенной эволюции монархии из самодержавной в конституционную. Однако в хронологических рамках кружкового либерализма (до конца 70-х годов) Кавелин считал введение конституционных порядков не только несвоевременным, но и опасным. B мае 1861 года он написал работу “Дворянство и освобождение крестьян”, изданную затем нелегально за границей, в которой заявлял о неготовности России к представительным учреждениям. K ним стремится, писал он, только дворянство, но дворянская конституция невозможна. Дворянство изолировано от других классов, и вынудить конституцию у правительства в одиночку оно бессильно. Ho даже если бы дворяне и получили желаемое, то удержать его, ввиду своего материального расстройства и враждебности к ним остальных классов, они не смогли бы.

Кавелин не верил в осуществление планов аристократической оппозиции, но боялся, что ее намерения дойдут до крестьян и они поднимутся на защиту самодержавия, выступив против дворян за “батюшку-царя”. Для него важнее были судебные реформы, реформы цензуры и свободы печати, хорошо проведенная земская реформа. “Ими бы следовало заниматься вместо игры в конституцию ·

Либерал различал, в духе Сперанского, “обширный и тесный смысл” конституции. Под первым он понимал легитимистскую государственность, которая может быть и в монархии, и в республике. Под вторым смыслом понимается монархия, ограниченная представительными учреждениями. Ha сегодняшний день, считал профессор, нужна легитимная монархия, где законный порядок совмещается с абсолютизмом. Кроме того, в России нет противоборства между государем и высшими слоями. Следовательно, здесь не нужна и конституция. Такова логика Кавелина. Более того, конституция даже вредна: “Сама по себе, помимо условий, лежащих в строе народа и во взаимных отношениях различных его слоев, конституция ничего не дает и ничего не обеспечивает, она без этих условий — ничто, но ничто вредное, потому что обманывает внешним видом политических гарантий, вводит в заблуждение наивных людей”.

Оценивая настоящее России, Кавелин характеризует его как “самодержавную анархию”. B этом определении выразилось все его недовольство существующим порядком вещей, в особенности же засильем централизованной бюрократии, которая нигде не находит ни малейшего сопротивления (в этом и заключается “анархичность” бюрократического управления). Ей на смену должна прийти “самодержавная республика”, где воплотится единство интересов государя, высших слоев общества (либералов), ведущих его вперед по пути прогресса, и основной массы населения, представленной крестьянством.

Издание закона о земской реформе Кавелин воспринял с энтузиазмом. B земстве, писал он, “громадная целительная сила всех наших недугов”. Выступая в принципе за бессословное земство, Кавелин считал, что ввиду розни сословий пока это пожелание неосуществимо. Ho он не оставлял надежды на то, что совместная работа сблизит сословия и это станет будущей основой нового порядка, с возможными представительными элементами в его устройстве.

Если конституционализм в тот период не волновал Кавелина, то, напротив, планы административных реформ сильно увлекали его. Он доказывал, что реальная власть находится не у царя, а у придворной клики. Необходимо создание такого учреждения, которое доводило бы до императора подлинные факты. Получая сведения из различных источников, он лучше бы представлял себе существо дела. Прообраз такого учреждения Кавелин видел в петровском Сенате. Подчеркивая, что создание Сената было сильным ударом по боярству, Кавелин писал, что при преемниках Петра он был сведен на нет дворянской олигархией.

Для исправления положения ученый предлагал учредить Административный сенат, который положит конец бюрократическому произволу, обеспечит единство в государственном управлении и будет систематически доводить до сведения царя нужды и потребности страны. Треть Сената должна состоять из лиц, назначаемых царем. Другая треть выбирается губернскими земствами и, наконец, последняя треть — самим Сенатом. Кавелин даже оговаривается, что от земства в административный Сенат должны входить не председатели земских управ, а люди, специально избранные для работы в нем. Ежегодно Сенат обновляется на одну треть. Каждый сенатор, предлагает Кавелин, избирается на три года и может быть переизбран. Находясь в Сенате, он не имеет права состоять ни на какой службе, не несет ответственности за проводимые им мнения и подлежит удалению из Сената только в случае уголовного преступления. Председателем Административного сената является царь. Ha время своего отсутствия он назначает первоприсутствующего из числа двух-трех кандидатов, избранных Сенатом. _о

Признавая существовавшие в то время Комитет министров и Первый департамент Сената учреждениями бесполезными, Кавелин требует их упразднения.

Из Государственного совета он предлагает изъять все административные дела и оставить ему только законодательные. Таким образом, Административный сенат, писал Кавелин, становится высшим административным государственным учреждением. B нем сосредоточиваются все дела, которые были разделены между Комитетом министров, Государственным советом и Первым департаментом Сената. Кроме того, отчеты высших чиновников, включая министров, должны передаваться сначала на рассмотрение Административного сената. Он может требовать от них разъяснений по любым вопросам. Ему предоставляется право ревизии министерств и других учреждений. Административный сенат направляет царю свои соображения о состоянии государственного управления, о необходимости законодательных и административных мер, касающихся внутреннего положения страны. Последняя прерогатива Административного сената представляется Кавелину одной из важнейших. Либерал особо подчеркивал, что Административный сенат — это совещательный орган. Его решения могут проводиться в жизнь только в случае утверждения их монархом. Более того, утвержденные царем, они проводятся в жизнь не Административным сенатом. Его задача — наблюдать за их претворением в жизнь и настаивать на этом.

Обеспокоенный тем, чтобы Административный сенат не расценили как замаскированный зародыш парламента, Кавелин подчеркивал, что планируемое им учреждение не ослабит царскую власть. Монарх не может один вести все дела, не может пресечь все интриги, ведущиеся якобы в целях государственной пользы. Каждый министр делает доклад так, как это выгодно только ему. Располагая же отзывами Административного сената, царь правильнее разберется в поставленных вопросах.

Как бы заранее отвечая своим критикам,’ почему он не наделяет Административный сенат политическими правами, Кавелин писал, что ограничение самодержавия в России немыслимо. Даже если бы сегодня удалось вырвать у царя конституцию, завтра она превратилась бы в пустой звук или же была взята назад при полном равнодушии, а возможно, и радости огромного большинства народа. He исключал Кавелин и того, что его Административный сенат, даже при всех сделанных им разъяснениях, будет воспринят как антисамодержавное учреждение. Это будет означать, что необходимость государственных преобразований такого рода не осознается царем. Ho рано или поздно под влиянием естественного хода событий он принужден будет создать такой орган.

Этатистский подход к российским политико-правовым явлениям приобретает более стройную либерально-доктринальную форму во взглядах Бориса Николаевича Чичерина (1828—1904). Он типичный представитель тогдашней профессуры, отличавшейся высокой эрудированностью и порядочностью, чуткой к запросам и нуждам русского народа, но считающей, что удовлетворение этих запросов и нужд возможно только на почве закона.

Родился Чичерин в семье богатого и родовитого тамбовского помещика. Д^а' лее юридическии факультет Московского университета, лекции Грановского, Соловьева, Кавелина. Сохранившееся на всю жизнь увлечение гегелевской фи- лософиеи права, магистерские экзамены, работа над диссертацией “Областные учреждения России в XVII веке”, которая явилась новым словом в русской юриспруденции.

Ядро юриспруденции Чичерина базируется на гегельянской трактовке государства как основного двигателя и творца истории. Государство для него —■ п°- казатель высшего развития человеческого прогресса и воплощение нравственности, единства народа, территории и верховной власти. Еще большая роль государства в отечественной истории. Русское государство выступает не только надклассовой, но и надсословной организацией. Оно возникло из средневековой неурядицы и должно было требовать от подданных посильной службы для того, чтобы учредить правильное управление, водворить благоустройство, создать силу и могущество России. Государство возложило на все сословия обязанности, общие для всех, не делая исключения ни для кого. “И сословия покорились и сослужили эту службу”. Ho когда государство достаточно окрепло и развилось, чтобы действовать собственными средствами, оно перестало нуждаться в этом тяжелом служении. B результате в конце XVIII века изменилось положение дворянского, а также городского сословий. Жалованными грамотами 1785 года были предоставлены разные права и преимущества дворянству как высшему сословию в награду “за долговременное служение Отечеству”, а также определенные льготы городскому сословию. Теперь “уничтожается, наконец, и... последняя принудительная связь” — пожизненная служба крестьян помещикам и государству.

Bo времена Чичерина не было трудов, в которых государство возвеличивалось бы до такой степени. Народная стихия, предоставленная самой себе, проявлялась, по его мнению, лишь в бесплодном анархическом разгуле. C юношеских лет он испытывал острую неприязнь к “толпе”, ему в равной степени были чужды и широкое революционное движение, и то учение, которое претендовало на самое полное выражение чаяний масс — русский социализм. Видимо, не последнюю роль сыграло усвоенное с детства патрицианское презрение к демосу как к стихийному, слепому, разрушительному началу.

Ho, кроме психологических, существовали и рациональные основания, сказавшиеся на всем мироощущении мыслителя. Раньше, чем кто-либо из его идейных соратников, Чичерин осознал, насколько глубока пропасть между программными требованиями “передовой общественности” и реальными интересами народа. Из этого он сделал соответствующие выводы: ей не приходилось мечтать о массовой опоре, а всякие попытки опереться на демократию опасны и даже преступны; подлинной силой, способной провести преобразования в нужном духе, выступает власть, посему либералы должны настойчиво искать подходы, позволяющие направить усилия правительства в нужное русло. Только “либеральной партии” (так Чичерин обозначал свободомыслящую часть общества) дано возвысить свой голос, подсказывая правительству самые разумные, законосообразные, безопасные способы претворения программы партии в жизнь. Поэтому, думается, расхожее представление о Чичерине как апологете абсолютизма не соответствует действительности: будучи противником власти толпы , т. e. демократической республики, он неизменно отстаивал монархию, основанную на законах. Приверженность к легитимной и просвещенной монархии определялась в той мере, в какой она споспешествовала реформам и развитию прогрессивных отношений в стране, закладывая тем самым основы будущего правопорядка. Совершенно очевидно, что его этатизм (“государственничество ) был выражением тогдашних социально-политических реалий.

Отмена крепостного права также обосновывается мыслителем с позиции государственной школы. Пришла пора, пишет он, сделать решительный шаг по стезе освобождения народа, “искупившего свои анархические стремления многовековым подчинением железной государственной дисциплине и тем доказавшего “способность к политической жизни”. Необходимо окончательно раскрепостить сословия”, провозгласив свободу от крепостного положения, а также другие свободы: совести, книгопечатания, общественного мнения (гласности).

Такие идеи соответствовали духу времени. Вместе с тем в них отражаются убеждения их автора: единственным созидательным орудием предстает самодержавно-бюрократическое государство, к которому и обращены главные надежды. Bce намеченные реформы рассматриваются как “предмет попечения просвещенного правительства”, проводящего их “сверху”, под своим строгим контролем. Народу же вменяется сохранять покой, поддерживать дисциплину, не проявляя чрезмерной самостоятельности.

Свой этатизм Чичерин ярко продемонстрировал в 1858 году, выступив против герценовского “Колокола”, находившегося на вершине популярности и вызывавшего одобрение у многих русских либералов. Познакомившись с Герценом во время заграничной поездки, он с первой же встречи затеял с ним спор о предстоящих в России реформах, о том, по какому образцу их нужно готовить и к чему они должны привести. Этот спор, в процессе которого Чичерин произвел на Герцена сильное впечатление (и, кстати сказать, получил от него прозвище “Сен-Жюст бюрократии”), продолжался в частной переписке. Когда же Герцен в одной из статей, не указывая имен, повел разговор о “прямолинейных доктринерах” и “либеральных консерваторах”, Чичерин почувствовал себя задетым и ответил резким письмом (“Колоколом” же опубликованным), обвиняя оппонента в разжигании нездоровых страстей, требуя от него “обдуманности, осторожности, ясного и точного понимания вещей, спокойного обсуждения цели и средств”. Это было первое в эпоху реформ публичное выступление либерала против “революционных крайностей”.

“Обвинительный акт” (так называлось письмо) вызвал волну протестов, в том числе и в либеральном лагере — со стороны Кавелина, Анненкова, А.И. Тургенева и других, которые корили Чичерина за “искажение истины и за резкость тона. Лишь пережив кризисную ситуацию начала 60-х годов и восстание в Царстве Польском 1863 года, тогдашние критики заняли по отношению к революции и демократии позицию, очень близкую той, на которой изначально находился их более дальновидный соратник.

Чичерин сформулировал основной принцип, который называл “охранительным либерализмом” и считал его исключительно плодотворным для России: “либеральные меры и сильная власть”. Обстановку же, сложившуюся после отмены крепостного права, он оценивал диаметрально противоположно большинству либералов^: стеснительные меры и слабая власть”, а это неизбежно порождает анархическии разгул.

И, наконец, отношение Чичерина к вопросу о форме правления в Русском государстве. Ранее, особенно в советское время, взгляды Чичерина по этому вопросу интерпретировались как откровенная защита самодержавия, затем появились публикации, где Чичерин подавался как сторонник конституционной монархии в России. И та, и другая позиция впадают в крайность и не учитывают, что Чичерин как ярыи последователь Гегеля всегда отстаивал принцип историзма при исследовании любого явления, в том числе и государственных форм.

Через несколько месяцев после отмены крепостного права Чичерин высказывает мысль, что нужно постепенно подключать весь русский народ к государственной деятельности, не ограничиваясь правительством. Была пора, когда правительство делало и направляло все. Этим достигались целостность и могущество империи, общественный порядок и благосостояние. Ho так дальше идти не может. Для большего могущества, для высшего развития и благосостояния нужны новые силы, нужна энергия целого народа. Ссылаясь на опыт европейских держав, Чичерин подчеркивает, что в его время условием сохранения и развития всякого государства является привлечение к участию в политической жизни общественных сил. Это усложняет задачи правительства, требует пересмотра взглядов, применения новых способов правления, которых не было в прежнем правительстве. “Но в настоящее время без этого обойтись невозможно”.

Чичерин, однако, высказывает ряд опасений. Общественное мнение может быть “разумным”, и тогда оно составляет первое условие свободы и плодотворного развития. Ho оно бывает и “безрассудным”, вызывающим только реакцию и бросающим тень подозрения на свободу. B России ученый видит именно второе. Либерализм дошел до неразумных пределов: “... у нас слышится только нестройный говор едва пробудившейся мысли”. K тому же “просвещенный абсолютизм, дающий гражданам все нужные гарантии в частной жизни, содействует развитию народного состояния гораздо более, нежели республики, раздираемые партиями”. Поэтому он призывает ждать тех времен, когда в результате “упорной работы мысли” и воздержания от “кипучих стремлений” в России разовьется “разумное” общественное мнение, а гражданами станет все население.

Сейчас в стране к участию в политической жизни способно не все население. Русские крестьяне — львиная доля всех подданных империи — не способны к управлению государством, так как их мысли и деятельность не выходят за пределы сельской сферы. Среднее, городское сословие имеет “городовое и государственное” назначение. Город не только средоточие торговли, но и культурный центр. A вот назначение дворянства — управлять государством, быть “руководителем остальных сословий”. Таким образом, по мысли Чичерина, и в пореформенный период сохраняется ведущая роль дворянства в российской политике при возрастающем участии в государственной жизни купечества и разночинной интеллигенции, которые в дальнейшем будут составлять “цвет труда и образования”. Большинство же населения, крестьянская масса, по-прежнему остается вне политики.

Равноправие сословий Чичерин видит не в установлении одинаковых прав, а в распределении деятельности, в “преобладающем влиянии в соответствующих сферах: крестьянства — в сельском управлении, среднего сословия — в городском, дворянства — в областном. При этом дворянству принадлежит право участия в сельском и городском управлении. Оно должно также преобладать в учреждениях, где представлены разные сословия, что может быть выражено в количественном перевесе членов от дворянства и в председательствовании; это последнее право особенно важно, ибо председатель оказывает огромное влияние на ход дел в учреждении. ^ _{и п}

Чичерин допускает народных представителей к законосовещательству , ссылаясь на опыт Европы и России (Земские соборы, Уложенная комиссия при Екатерине II). C самодержавной властью совместимы 4 способа учета мнения сословий в правительстве: 1) вызов экспертов по частным вопросам, 2) вызов в отдельных случаях депутатов от сословий, 3) постоянное присутствие депутатов в Государственном совете во время прений, 4) совещательное собрание из представителей OT сословий.

Ho идея единого собрания (парламента) даже сословных представителей не удовлетворяет Чичерина, ибо опять-таки крестьяне, с его точки зрения, не способны к роли законодателей. Вдобавок он высказывает сомнение в наличии такой способности и у купечества (возможность участия ‘*городского сословия в государственной жизни, ранее признанная Чичериным, видимо, относится им к будущему, когда установятся “известные условия”). Ha первых порах очевидно, что единственное сословие, которое может иметь “голос и вес”, — все TO же дворянство. Однако Чичерин высказывает опасение, что при таком исключительном преобладании дворянства в законодательстве государственные интересы будут принесены в жертву сословным интересам. B результате Чичерин, как и Кавелин, все более склоняется к легитимному и просвещенному самодержавию, ограниченному своими собственными законами, возрождая в новых исторических условиях проекты Сперанского, согласно которому гражданские свободы обеспечиваются всем в первую очередь, а политические — остаются в руках русского дворянства.