ЛЕКЦИЯ 2. Евразийцы

Евразийство, оформившееся в 20-х годах в среде русской эмиграции и активно просуществовавшее до начала 40-х годов, принадлежит к числу наиболее самобытных и интересных явлений русской юриспруденции. B его создании приняли участие ученые различных общественных наук. Среди них известный филолог князь H.C. Трубецкой, юристы B.H. Ильин и H.H. Алексеев, философы Л.П. Карсавин, H.O. Аосский, Б.П. Вышеславцев, богословы Г.П. Федотов, Г.В. Флоровский, экономисты П.Н. Савицкий и П.П. Сув- чинский, географ Г.В. Вернадский, историк A.A. Шахматов и др. B 1932 году была учреждена Евразийская организация, а чуть позже предпринята попытка оформления Евразийской политической партии. Однако уже к середине 30-х годов евразийство вошло в полосу кризиса. Он был связан с исчерпанием основных идей, падением уровня выпускаемых сборников, поляризацией движения и как результат — его расколом. K 1937 году евразийство как цельное течение прекратило существование, хотя творчество отдельных его представителей продолжалось и позднее.

Первое, что сосредоточило на себе внимание евразийцев, был почти совершившийся в 1918—1919 годах распад России как государства и затем его воссоздание. Однако, считали они, воссоздание было произведено большевиками на основе их большой неправды — коммунистической идеологии. И верили, что такое объединение будет недолговечным. Ho что тогда? Новый кризис бывшей Российской империи? Исходя из этого предположения, евразийцы ставили перед собой задачу осознать и обосновать геополитическое единство огромных территорий, получивших пока наименование “СССР”. Надо ли говорить, как актуализировалось их предвидение в наши дни?

Второй аспект евразийской мысли был связан с обнаружившейся в критические годы Первой мировой войны, революции и гражданской войны слабостью старых традиций, нестойкостью выглядевших до этого вековыми жизненных устоев. “Мы, русские, конечно, находимся в особом положении, — писал Трубецкой, — Мы были свидетелями того, как внезапно рухнуло то, что мы называли “русской культурой”. Многих из нас поразила та быстрота и легкость, с которой это совершилось, и многие задумались над причинами этого явления”.

Поражение белого движения некоторые евразийцы объясняли отсутствием у него сильной объединяющей идеи, способной противостоять обманной, злой , но все же “огромной” идее коммунизма. “В обстановке, в которую мы попали, может быть плодотворным только то историческое действие, которое подхватят и поддержат крылья огромной исторической идеи”, — писал Савицкий. Деникину не хватало общей идеи, его правда была так сформулирована, что по сравнению с большевистской идеей нового всемирного устройства могла казаться незначительной. Отсюда выдвигалась задача определить “положительную задачу русского духовного делания” во всем его всемирном и вместе с тем национальном значении.

Евразийцы, в отличие от многих русских эмигрантов, не видели выхода в простом восстановлении старого, дореволюционного прошлого и не идеализировали его. Слишком ясна была для них последовательность событий, связь времен XIX — начала XX века, приведшая к “катастрофе”. И даже славянофильская мысль представлялась им слабой и недейственной, тем более что она, на их взгляд, как бы “выдохлась”: русский консерватизм, по словам Сувчинского, “стал только политическим, а не национально-культурным, и стал решительно неубедителен для всей нации”. _β

Поэтому евразийцы хотели использовать период своей вынужденной эмиграции для нового изучения России и объяснения ее предназначения быть Евразией” — целостным единением многих народов, населяющих ее “степи и леса”.

Третий аспект евразийского интереса (весьма тесно соединенный с двумя первыми) определялся той мерой, в какой они действительно руководствовались своим “жизненным опытом”, — их крайне низкой оценкой истории нашей государственности от февраля до октября 1917 года. Евразийцы не относились к тем, кто считал, что русскому парламентаризму просто не хватило времени для своего становления. Напротив, они считали, что “просто” Россия сумела за эти короткие месяцы пройти “весь западный путь” — справа налево, до предела: дальше, левее, идти ей некуда. “Проиграна” вся совокупность развития западных государственно-правовых идей. “Европейская идеологическая дорога, прямая линия справа налево, пройдена до конца, — писал Трубецкой. — He только вся она приводит в тупик, но и нет на ней ни одной точки, на которой можно было бы остановиться. Ee надо бросить всю, целиком, окончательно, — и искать новую. Мы, русские, должны прежде всего отказаться от европейских форм политического мышления, перестать поклоняться идолу (к тому же чужому) “форм правления”, перестать верить в возможность идеального законодательства, механически и автоматически гарантирующего всеобщее благополучие; словом, должны оставить взгляд на человеческое общество как на бездушный механизм — взгляд, на котором основаны все современные социально-политические идеологии. He в совершенном законодательстве, а в духе, создающем и укрепляющем государство через быт и устойчивую идеологию, следует искать грядущий идеал”.

Оказавшись на Западе, евразийцы внесли свой вклад в критику “массового общества” империалистического государства и права, зарождающегося фашизма. Вместе с тем для них антизападническая направленность имела еще и прямой заданный сверху смысл — поиск функциональной оригинальности Евразии, подтверждение ее особого миссионерского пути в истории человечества. Отделение России от Европы — но не на фактически происшедшем “низком уровне большевизма, советскости, а на основе большой евразийской идеи — такова была в общем и целом господствующая настроенность русских эмигрантов этого направления.

Трубецкой в своей книге “Европа и человечество”, выход которой в Софии в 1920 году послужил в какой-то мере началом евразийства как движения, ничего не говорил о Евразии, но зато сосредоточенно разрушал представление о благотворности влияния Западной Европы на мир. B этой книге Трубецкой писал о необходимости решительной “переоценки ценностей” в отношении “европейской цивилизации”.

Он отрицал эволюционную вертикаль всемирной истории, утверждая, что ‘ момент оценки должен быть раз и навсегда изгнан из этнологии и истории культур, как и вообще из всех наук, ибо оценка всегда основана на эгоцентризме. Нет высших и низших. Есть только — похожие и непохожие”. Соответственно эгоцентрической претензией, не более, была цивилизаторская миссия европейцев, основанная на подмене понятий, на “гипнозе слов” “человечество”, “общечеловеческая цивилизация”, “космополитизм”. Под этими понятиями скрываются не “общечеловеческие ценности”, а политико-правовая экспансия романо-германских народов. Она опасна для других этносов уже потому, что лишает их веры в ценностное достояние собственной юриспруденции, как это происходило в последние века и с Россией. Трубецкой, подобно Достоевскому, называл преклонение перед европеизацией “обезьянничаньем”, доказывал, что подражательная европеизация способствует скорее упадку национального государства, чем его развитию.

Евразийство, поставив своей основной задачей изучение “культурной личности” России — Евразии, органично влилось в одну из стержневых русских традиций — анализ самобытности отечественного государства и права, начатый еще славянофилами и продолженный Данилевским, Леонтьевым, Вл. Соловьевым. Эта традиция, существовавшая на протяжении многих лет, практически прервана в советской теории государства и права. Деятельность евразийцев имеет особую ценность потому, что благодаря их усилиям были вновь поставлены проблемы России и Европы, России и Востока, своеобразия “русского пути” и т. д. Сами по себе далеко не новые, а, скорее, традиционные для отечественного правоведения, эти проблемы приобрели в работах евразийцев особую остроту и иное звучание.

Цивилизационный подход к изучению государства и права, принципы культурологического анализа положены в основу трактовки евразийцами происхождения и сущности Русского государства. Для них Российская империя и Советский Союз (Евразия) представляют собой “континент — океан”, простирающийся от Балтики до границ с Ираном, Индией, Китаем и до Тихого океана. Его начало они видят в монгольском завоевании и владычестве на Руси, длившемся два с лишним века. C тех пор судьба Евразии связана с Востоком, так как азиатский элемент внедрился в многонациональную общность Евразии, ведомую, однако, русскими — православными христианами. Евразийцы отрицали, что Киевская Русь была уже древнерусским государством. Это было княжество, благодаря которому осуществлялась связь между Балтийским и Черным морями через Западную Двину и далее через Днепр. Киевская Русь даже не охватывала территорию всей европейской части России. Наряду с ней существовал иудейский Хазарский каганат, пока в 968 году Святослав Киевский не стер его с лица земли. Однако языческое, а позднее исламское Бул- гарское царство, находившееся в средневолжско-камском регионе, продолжало свою жизнь вплоть до эпохи монгольского завоевания. Наконец, кочевые племена, такие, как мадьяры, печенеги, половцы, держали под своим контролем юг русской степи и распространялись до Черного моря и Кавказа. Таким образом, Киевская Русь представляла собой одно из многих государств европейской части России. „

Из того факта, что юриспруденция Киевской Руси была христианскои и в ней были усвоены греко-византийские традиции, не следовало, по мнению евразийцев, что русскую историю нужно рассматривать начиная с этого периода. Трубецкой доказывал, что византийская государственная традиция наиболее полно усвоена во времена монгольского ига, а до этого она еще не пользовалась таким престижем.

Недостаток Киевского княжества состоял в том, что оно было ограничено системой рек. Речные государства всегда развиваются в границах своих бассейнов. Только контроль над располагающимися по вертикали полосами степи и леса мог разорвать эти путы и вызвать к жизни огромные империи и государства. Киевская Русь и Булгарское царство развивались, будучи ограниченными, и не могли распространяться дальше.

Монгольская империя Чингисхана не имела ограничений, потому что контролировала сначала степь, а потом, завоевав Россию, и лес. Московское царство зеркально повторило эту судьбу, владычествуя сначала над лесом, а затем наД степью. Чингисхан создал Евразийскую империю, а Московское царство стало ее преемником. ' '

Географическая теория происхождения Русского государства впоследствии была дополнена историческим объяснением. Россия представляла собой единственную территорию, на которой Чингисхан мог создать новую империю, и Россия впервые стала единой империей под игом Чингисхана, влившйсь в каганат Кипчака со столицей в Capae (или в Золотую Орду — название, под которым это монгольское государство лучше известно в историографии). Территории двух империй (Золотой Орды и Московского царства) почти совпадали, включая даже земли в Средней Азии.

Евразийцы показали роль монголов и степи для русской истории эпохи средневековья и раннего нового времени, представили их создателями России и Российской империи. Особое внимание к средневековой России было вызвано желанием доказать: то, что мы понимаем под Россией, — это многокультурная общность, образованная во время монгольского завоевания, с тех пор она и остается такой независимой общностью. Это не продолжение западной культуры, Россия не является частью Запада, как Польша или Германия. Другими словами, Россия с самого начала своего существования многонациональное и многокультурное государство, главными компонентами которого считались финно-угорский и тюркский элементы, и в дальнейшем она, должна развиваться соответственно.

Трубецкой и его коллеги подвергли критике национализм и в его многочисленных теориях, и в практике. Они отвергали притязания мелких наций на суверенитет — главный предмет политических дебатов после Первой мировой войны — как “сложный национализм”. Трубецкой обвинял их за “эксцентризм”, сводящийся к желанию иметь собственную государственность, за претензии на исполнение великой миссии, которые можно расценить только как фарс. Политическая независимость мелких наций не приведет ни к чему иному, как ко злу — к европеизации или поглощению другой культурой, даже если их будут поддерживать интернациональные организации. Ну?кна творческая деятельность культур, а не политические спектакли — эту трчку зрения он неустанно повторял в своих публикациях и в частной переписке. B то же время Трубецкой отвергал политику подавления национальных культур. . ,

Несмотря на то, что евразийцы одобряли Советский Союз, их критика его национальной политики должна быть для нас сегодня очевидна. Советская политика отличалась от русской имперской тем, что она цодавляла национальные культуры путем смешивания их в “более высокой” культуре коммунистической доктрины и ,брежневской единой супернации — советский народ, провозглашенной в 1972 году. Советский Союз, безусловно, явился великой творческой попыткой “решить” проблему национальностей, оставленную нам в наследство имперским режимом, однако лишилась внимания идея плюрализма, взаимодействия культур, столь дорогая сердцу евразийцев.

Их ключевой идеей стало обоснование самобытности Русского государства. “Россия — Евразия — это особый географический и культурный мир”, — провозгласили они. Обоснование этой идеи вылилось в целостную геополитическую доктрину,

Россия как государственный и культурный организм занимает центральную, срединную часть крупнейшего на планете материка — Евразии и своими восточными и западными границами равно принадлежит как Европе, так и Азии. B силу этого промежуточного положения она всегда имела альтернативную ориентацию на Запад и на Восток и геополитически была призвана выполнять роль некоего синтеза, социокультурно объединяющего и уравновешивающего оба этих начала — восточное и западное. “Весь смысл и пафос наших утверждений сводится к тому, что мы осознаем и провозглашаем существование особой евразийско-русской культуры и особого ее субъекта.как симфонической личности”.

Россия исторически находилась на пересечении двух колонизационных волн, идущих одна на Восток, другая на Запад. Это предопределило многие особенности русского правосознания, и прежде всего его открытость многообразным веяниям, ту всемирную отзывчивость русской души, о которой писал Достоевский. Уже самим своим географическим положением Россия призвана уравновешивать два мира, два исторических антагониста — Восток и Запад, органически совмещая в себе оба начала. B этом полифонизме заключались, по мнению евразийцев, специфические особенности России, которая всегда была и не Западом, и не Востоком, а избирала свой, особый, “третий” путь, совмещающий в себе элементы того и другого государственного строительства, но никогда полностью не совпадающий с ними.

Представление о России — Евразии как о самодостаточном и самовоссоздающемся государстве стало отправным пунктом теории евразийцев. “Надо осознать факт: мы не_славяне и не туранцы, а русские... мы решительно отвергаем существо западничества, то есть отрицание самобытности и... самого существования нашей культуры”. Они решительно выступали против какой бы то ни было “общечеловеческой культуры”. “При пестром многообразии национальных характеров и психологических типов, — писал Трубецкой, — такая общечеловеческая культура” свелась бы либо к удовлетворению чисто материальных потребностей при полном игнорировании духовных, либо навязывала бы всем народам формы жизни, выработанные из национального характера какой-нибудь одной этнографической особи”.

Дальнейшие судьбы России, по мнению евразийцев, будут во многом зависеть ot того, насколько она сумеет угадать свое предназначение, данное еи в руки самим жизненным пространством, которое она волею судеб занимает. Залогом самобытного развития России, способствующего укреплению ее государственной мощи, может стать только национально-государственная идея, цементирующая Россию в единый государственный организм, здоровье которого во многом будет зависеть от того, насколько она сумеет обеспечить полноценное развитие всех его частей. Отсюда идея России как синтеза Запада и Востока, синтеза, являющегося непременным условием полноценного развития России, гарантом ее экономической и политической мощи. C этой идеей перекликаются многие положения евразийской программы и, в частности, ее “имперский” (назовем его так) геополитический вектор.

Географическая целостность евразийского “месторазвития”, а также наличие естественных богатств и огромные пространства Евразии постоянно подталкивали ее к идее и осознанию своего экономического самодовления, превращения ее в “континент — океан”. Ограниченная с севера малодоступной полосой тундры, а с юга — труднодоступной горной полосой, Евразия сравнительно мало соприкасалась с Мировым океаном, для нее исключалось активное участие в мировом региональном океаническом хозяйстве, что было характерно для Европы и в особенности для “царицы морей” — Британии, а сегодня —