ЛЕКЦИЯ 1. Сменовеховство

Сменовеховство как политическое движение, органично включавшее в себя и соответствующие взгляды на государство и право, получило свое название по сборнику “Смена вех”, вышедшему в Париже в июле 1921 года.

Сменовеховцы признали принципиальную целесообразность и прямую необходимость сотрудничества со своими вчерашними врагами — большевиками и Советами. “Да, мы знаем, за нашими бывшими противниками в прошлом много ужасного, трудно прощаемого, много такого, с чем трудно примириться и сейчас, — писал C.C. Чахотин в статье “В Каноссу!”, — но, как скоро интересы Родины требуют, чтобы мы забыли старую боль, мы должны ее забыть. Другого выхода нет. Умыть руки, отойти в сторону нельзя. Это, конечно, легче всего, но это преступление перед Родиной. Надо участвовать в поддержке России, надо всем выручать ее, облегчать ей пути прогресса, мира и благосостояния . Чтобы выдвинуть идею общенационального примирения и гражданского согласия — “честный русский всеобщий мир” — в стране, только что вышедшей из братоубийственной войны, чтобы решиться сказать об этом публично, нужно было иметь огромное интеллектуальное и моральное мужество.

Допустимо предположить, что свою роль здесь сыграли православные христианские максимы, по-своему трансформированные сторонниками общерусского согласия. K тому же, считали они, если власть укрепилась, нашла опору в народе, если выполняет свои функции, то она исторически оправданна, следовательно, неприкосновенна. Отсюда вытекало правовое требование: при данных внутренних и международных условиях борьба против существующей власти в России, попытки ее насильственного свержения, новые разрушения и кровопролития неприемлемы, безответственны, преступны.

Концепция гражданского мира сменовеховцев с “активным участием в экономическом восстановлении нашей Родины”, “просвещением народных масс” основана на признании объективно-исторической миссии большевизма, его способности собрать воедино земли бывшей Российской империи. При этом они обосновывали мысль о необходимости для интеллигенции служения не большевикам как конкретным носителям власти, а именно Отечеству, которое в их сознании было тождественно Российскому государству. “Кто бы ни был у власти сейчас, — подчеркивал Чахотин, — но раз он способствует процессу собирания и упрочения России, он должен получить поддержку со стороны мыслящей и патриотически настроенной интеллигенции”. Авторы “Смены вех” выступили тем самым идейными преемниками русского консерватизма с его культом сильной государственности и национальной идеи.

Духовная драма, пережитая сменовеховскими интеллектуалами при осмыслении печальных итогов гражданской войны, обернулась не просто трансформацией их политико-юридических ценностей.

Пересмотр прежних идейных во многом либеральных установок сменовеховцами начинался с оценки революции 1917 года и порожденных ею последующих событий и фактов. Революция — детище русской интеллигенции. Поэтому перед ними наряду с фактом самой революции и в неразрывной связи с ним и встала проблема “интеллигенция и революция”. Осмысливается же она с учетом результатов “катастрофы”, с учетом факта происшедшей, а не предсказываемой, как в “Вехах”, революции. Задача в том, чтобы “в свете наших новейших революционных переживаний переоценить нашу предреволюционную мысль; в свете наших старых мыслей о революции познать, наконец, истИнный смысл творящей себя ныне революции”. Да, она оказалась не такой, какой ее представляла себе интеллигенция, долго ее ждавшая. Значит, либо ожидания были ошибочными, либо произошла не та революция. Если не та — нужна другая. Однако для другой нет уже сил, нет даже возможности сформулировать ее цели. Зато происшедшая продолжает существовать. Ho разве не все существующее истинно?

Отсюда следует однозначный вывод: ошибалась не революция, а интеллигенция. B чем? Предреволюционная интеллигенция была нигилистической, преданной абстрактной идее, явно “неотмирной”. У нее отсутствовала универсальная национальная традиция, которая не должна зависеть от политической конъюнктуры; ей не хватало смирения и чувства греха. Наконец, она всегда оставалась антигосударственной. Обо всем этом уже сказали Вехи . Ho... (и здесь раскрывается свежий взгляд сменовеховцев) все ее недостатки в предреволюционный период являлись ее достоинствами. Для интеллигента, подготавливающего революцию, других качеств и не надо, их у него и не может быть. „

Разразившаяся революция нанесла страшный удар прежде всего по самой интеллигенции. Чем это объяснить — неверностью расчета? Ho его и не существовало, просто интеллигенция не могла быть другой, не могла жить и действовать по-другому, иначе она не была бы интеллигенцией. И тут делается еще один вывод: интеллигенция — это и есть сама революция (во всяком случае в

России). _β

ТГогда почему же произошел раскол двух неразрывных ипостасеи единого целого? Революционная интеллигенция всегда мечтала о революции во имя народа, но... без народа. И даже подстрекала к высшему проявлению эгоизма (“все во имя народа”). Ho когда народный взрыв произошел, революция не допустила разделения человеческой массы на “чистых” и “нечистых , аристократов и плебеев. Она потребовала тотальности, смешав в огненном тигле все составные элементы общества. Интеллигенция, “соль земли”, оказалась простым компонентом революционного “варева” и до сих пор не может этого ни понять, ни простить.

B свое время огромная часть интеллигенции обижалась на “Вехи”, столь жестоко развенчавшие идеальный тип русского интеллигента-революционера, указавшие на его обреченность, его патологическую ангажированность революциеи. Какую же роль в новой ситуации могут сыграть отмеченные “Вехами” качества русской интеллигенции? Это зависит от ее позиции. Выступая против революции, которую она сама готовила и в которой теперь не хочет участвовать, интеллигенция оказывается вне истории. B этом случае ей остаются лишь эмигрантские дрязги, злопыхательство и террор. Зацепившись за догму, которую она считает абсолютом, интеллигенция проявляет “упрямое политическое однодумст-

11 «о 11 U_ei 91

во — еще оехи определили эту позицию как большевизм .

Ho кроме “белых” большевиков есть и “красные”, захватившие власть в России. B отличие от первых, они теперь делают революцию. Однако разница между “белым” и “красным” большевизмом — только в направлении. Ha поверку “большевизм” в русских условиях — всегда экстремизм, ибо действительным революционером в России может быть только экстремист. Таким образом, “большевики” — это и революционеры, и контрреволюционеры, т.е. революционеры наоборот, а вместе и те и другие — интеллигенты.

Такое кровное родство обеих враждующих сторон наводит на размышление: если интеллигенция неотторжима от революции, то логично предположить, что от подготовки революции она должна перейти к прямому участию в ней, принять ее сторону, “сменить прежние вехи”. Подобному поведению вовсе не препятствуют “врожденные” нигилистические качества интеллигенции, даже ее “большевизм”. Зато страшным грехом становятся некоторые приобретенные и, по сути, несвойственные ей черты, прежде всего интеллигентская нерешительность и половинчатость поведения в создавшейся ситуации.

Революция произошла, с ней необходимо считаться, нравится это или нет. Однако она еще не завершена, задачи ее не решены, а результаты непостижимы. И потому почти все авторы “Смены вех” (Ключников, Устрялов, Бобри- щев-Пушкин, Чахотин) поочередно обсуждают одну и ту же гипотезу о свержении в России новой власти и реставрации старой. Что произойдет в таком случае? Прежний режим в его первоначальном, дореволюционном состоянии восстановить невозможно. Враждующие между собой эмигрантские партии и группировки к согласию никогда не придут — на это указывает кратковременный опыт демократии весной—летом 1917 года. Значит, снова террор, кровь, анархия...

Между тем большевистский режим уже не тот. Он отказывается от своих первоначальных идей и лозунгов. Россия, не сумевшая победить мир капитализма, вынуждена к нему приспосабливаться. И на нее “уже нельзя смотреть, как только на “опытное поле”, как на факел, долженствующий поджечь мир. Факел почти догорел, а мир не загорелся”. Революция начала “спуск на тормозах” от великой утопии к обыденной действительности. Конечно, первоначальный пафос утрачивается. Ho это пафос излишества. Происходит протрезвление. Власть, не побоявшаяся на первом этапе использовать сокрушающую стихию массы, на втором принимается за наведение жесткого порядка. Поэтому становление пролетарского государства оправданно. Начав с решительного отрицания империи, революционные массы теперь начинают сознавать необходимость диктатуры и государственной власти.

Революция принесла с собой результаты, которые заранее невозможно было предвидеть, но теперь их нельзя игнорировать. Это прежде всего сдвиг в сторону усиления национального государства. Возрождается отечественная Россия с сильной армией, гарантирующей невозвратимость к старому режиму. Столица из космополитичного западнического Петербурга переносится в родную почвенническую Москву (явно антиевропейский жест!). Складывается эффективная федерация, стремящаяся восстановить границы бывшей империи. Новая власть приняла форму Советов и тщательно их оберегает. Чтобы спасти Советы, Москва жертвует коммунизмом. “Советская власть при всех ее дефектах — максимум власти, могущей быть в России, пережившей кризис революции. Другой власти быть не может — никто ни с чем не справится, все перегрызутся”, — заключает Бобрищев-Пушкин. '

Новая Россия спутала все теории и опыт интеллигенции, восходящие к Радищеву и декабристам; где идеалом почти всегда был парламентаризм. Советский же строй противоположен ему. И тут Бобрищев-Пушкин заМечает, что любой парламентаризм тяготеет к централизму, тогда как новая система власти стремится к сочетанию централизма и децентрализации и на этом пути оказывается вполне жизненной. Да и опыт показывает, что народные массы в истории никогда не выступали в защиту парламентов, кто бы их ни разгонял — Наполеон или матрос Железняк. A Советскую власть они защищают, так как она затронула их жизненные интересы.

Стало очевидным, что эта власть сохраняет Россию, ойа оправданна в правосознании народа. Оправдываются ее суровость и диктатура. Ведь они не являются изначально присущими ей, но вызваны только обстоятельствами: изменятся обстоятельства — смягчится режим. Сохранение Русского государства объясняется устойчивостью власти, одно неотделимо от другого.

Для патриотов, будь то генерал Брусилов, выступивший под национальным знаменем против поляков, или рядовой русский интеллигент, вопрос заключается только в одном: чем является Советская власть для России скрепляющим цементом или разъедающей кислотой? Центробежной анархической силой или центростремительной государственной? И если она призвана восстановить сильное Отечество, ей можно многое простить. И еще. Чтобы иметь право на власть, необходимо быть сильным. B бурные эпохи народ всегда предпочитает сильную и твердую руку, поскольку лишь такая рука способна спасти страну от хаоса. Ho когда выбор сделан, то уж дозировать жесткость и твердость власти не приходится. Bce это следует принять как должное. “...Так как власть революции... способна восстановить русское великодержавне... наш долг во имя русской культуры признать ее политический авторитет”.

Сменовеховцы выдвинули стройную программу примирения с октябрьским переворотом”, большевизмом. “Итак, мы идем в Каноссу, — писал Чахо- тин, — то есть признаем, что проиграли игру, что шли неверным путем, что поступки и расчеты наши были ошибочны”. Столь крутой поворот объясняется, разумеется, не признанием правоты большевизма, не переменой их взглядов на коммунизм, а как раз наоборот — уверенностью в том, что большевизм сам отступает от своих принципов, переходит на рельсы “русского либерализма’ и “пролетарского термидора”.

Тем не менее революция была необходима, и к ней недопустимо пренебрежительное отношение. Ошибка русской интеллигенции, считают сменовеховцы, состояла в том, что она не сумела разглядеть “очистительной силы 1917 года. Россия нуждалась в великой “переделке”, обновлении государства и права, что и произошло, “все долги заплачены”. Интеллигенцию же революция заставила “с потрясающей силой пережить правоту Тютчева, Достоевского, Соловьева”. Теперь она может перейти к своему исконному предназначению — развивать и упрочивать “прогрессивный и устойчивый русский консерватизм”.

“Будущая русская интеллигенция, — писал Ключников, — вышедшая из горнила великой революции, наверное, будет такой, какой ее отчасти видели, отчасти хотели видеть авторы “Вех”. Интеллигенция уже не захочет больше искусственно заменять народ или принудительно навязывать ему свои воззрения и потому станет скромнее. B ней просто сосредоточится богоискательство русского народа... и, наверное, это богоискательство будет чисто русским... Русская интеллигенция уловит начала мистического в государстве, проникнется мистикой государства. Тогда из негосударственной и антигосударственной она сделается государственной, и через ее посредство государство — Русское государство — наконец-то станет тем, чем оно должно быть: путем Божиим на земле”.

Произойдут и другие чудесные метаморфозы: Москва из столицы Третьего Рима превратится в столицу III Интернационала. Русский народ поверит, что он призван убить мировое зло и построить царство вечной справедливости. Преображение жизни будет тотальным: все элементы прошлого исчезнут или неразрывно смешаются с элементами новой жизни.

Отдаленное будущее выглядит несколько иначе и кажется более прозаическим. Если термидор, то, значит, и снятие революционных крайностей, значит, эволюция, то есть то, к чему всегда призывали либералы, — и это им следует объяснить. He стоит бояться революции, которая подошла к своей критической стадии. Ожидается тотальное преображение: переделывая все, революция открывает пути и для яркого и могучего русского либерализма, более того, и для “прогрессивного и устойчивого русского консерватизма”. C революционным экстремизмом покончено, “большевизм” (в широком и узком смысле слова) исчерпал себя. Открывается перспектива быстрого и мощного эволюционного процесса.

Таким образом, сменовеховство где-то возвращалось к старым веховским принципам и склонностям — мистике, вере в провидение, мессианству. Это было очередное и не последнее самообольщение русской интеллигенции, как всегда филигранное по словесной отделке, но совершенно бесплодное в приложении K жизни.

Радикальная перемена политико-правовых установок предполагала пересмотр общемирОвоззренческих ориентиров и личных убеждений. Она повлекла за собой отказ от таких базисных ценностей либерализма, как приоритет идеалов гражданского общества, примат личности по отношению к государству, что привело к обоснованию сменовеховцами идей сильной государственности и русского национализма. Ведущим стал тезис о “великой и единой России” в плане как пространственно-территориальном, так и экономическом и социально-политическом.

B способности восстановить Отечество в качестве могучего государственного образования — непременного условия ее дальнейшего социально-экономического и духовного развития — сменовеховцы видели объективную историческую миссию большевизма. Понятие “территория” приобрело у них, кроме обычного — географического или экономического, еще и идейно-политический смысл. Они исходили из наличия некоей мистической связи между территорией государства — главнейшим внешним фактором его мощи и культурой, выражающей его внутреннюю силу. Лишь “физически” мощное государство способно обладать великой культурой. При этом “топографический национализм” дополнялся принципом “государственной лояльности”, выдвижением на первый план идеи “государственного блага”.

По аналогии с Французской революцией, где после вспышки активности народных масс наступил термидор, сменовеховцы предсказывали “русский термидор”. Вот некоторые его параметры: “Революция перерождается, оставаясь сама собой. Ee уродливые черты уходят в прошлое, ее “запросы” и крайности — в будущее, ее конкретные “завоевания” для настоящего обретают прочную опору ’. “Начался отлив революции. Она становится менее величественной, но зато уже не столь тягостной для страны”. Если смысл термидора — “приспособление лидеров движения к новой его фазе”, то “в современной России как будто уже чувствуется веяние этой новой фазы. Революция уже не та, хотя во главе ее — все те же знакомые лица, которых ВЦИК отнюдь не собирается отправлять на эшафот. Ho они сами вынужденно вступили на путь термидора, неожиданно подсказанный им...” “Ныне есть признаки кризиса революционной истории. Начинается “спуск на тормозах” от великой утопии к трезвому учету обновленной действительности и служению ей, — революционные вожди сами признаются в этом”.

Обосновав вероятность “русского термидора”, сменовеховцы трактовали НЭП как эволюцию CCCP к обществу капиталистического типа, как стремление власти сочетать принципы коммунизма с традиционными ‘требованиями жизни”. Однако их оценки не были полностью реставраторскими. Они называли их национал-большевизмом — использованием большевизма в национальных целях, высказываясь вместе с тем за ликвидацию элементов коммунизма из жизни общества, за сохранение сильной власти, опирающейся на выдвинутую революцией активную часть общества, за непринятие любых форм монархизма и парламентаризма как сугубо формального принципа. Важнейшими элементами их концепций выступали русская идея, русский мессианизм.

Сменовеховцы критиковали западный (европейскии) капитализм и в качестве юридического идеала выдвигали “государство трудовой демократии , где реальная власть принадлежит рабочим и трудящейся интеллигенции. Перерождение большевистского режима в интересах народа произойдет спонтанно, считали они, когда более глубинные пласты революции оттеснят пласты внешние, наносные, чуждые русскому духу. Потехин предполагал, что Советская власть ‘ контрреволюционными приемами проведет в жизнь революционно-национальные задачи России”. Трансформация власти будет осуществлена путем “обволакивания эволюционного ядра власти” новыми силами. Интеллигенция же должна помочь ускорению этой метаморфозы, рассматривая советский строй как “базу дальнейшего развития”.

Наиболее обстоятельный “план” преобразования постреволюционной России излагает Чахотин: здесь и призыв к интеллигенции активно участвовать в экономическом восстановлении страны и просвещении масс, и требование внедрять новые начала организации труда (“американизация”), и предложение о создании организационного центра для руководства восстановительной работой — “профессионально-интеллигентского объединения”, и идея открыть двери для создания политических партий, сформированных по профессиональному корпоративному принципу.

Юриспруденция сменовеховцев была явлением неоднородным. Стремление реалистически оценивать историческую обстановку нередко сопровождалось у них абстрактно-теоретическими рассуждениями, решительная установка на признание революции и Советской власти, призыв к сотрудничеству с ней в возрождении России уживались с расплывчатыми конструкциями будущего обновленного пролетарского государства. Позиция, занятая участниками движения, однако, в эмигрантских условиях, подчеркнем это еще раз, требовала личного мужества. Сменовеховцы подвергались резкой критике со стороны непримиримой части русского зарубежья. Ho, с другой стороны, под их влиянием тысячи представителей интеллигенции и простых россиян возвращались на Родину. ,

Политика Советской власти по отношению к сменовеховцам строилась на основе указаний Ленина об использовании того ценного и полезного, что могли дать участники движения для хозяйственно-культурного строительства России, при неприятии всего противоречащего русскому марксизму. Взгляды их освещались в печати, им разрешали читать лекции, устраивать диспуты и собрания интеллигенции. Дважды (в Твери и Смоленске) переиздавался сборник “Смена вех”, газета “Накануне” без препятствий распространялась внутри страны. Ряд лидеров движения (Ключников, Потехин, Бобрищев-Пушкин) по возвращении на Родину заняли ответственные государственные посты. K середине 20-х годов, когда большая часть интеллигенции определила свои позиции, сменовеховство изжило себя.