История социалистических учений. Социализм как наука

Лавров прекрасно понимал, что социализм может победить только при условии, когда он станет научным мировоззрением масс, в связи, с чем придавал большое значение разработке социалистической теории. В этих целях Лавров много сделал по истории развития социалистической мысли¹.

Среди общественных теорий, которые пытались разрешить задачу переустройства общества на началах справедливости, кроме социалистических учений, Лавров выделяет еще религиозные и метафизические.

Широкое распространение в XIX веке идей религиозного социализма рассматривалось Лавровым серьезным препятствием успешной пропаганды идей научного социализма. Поэтому, занимая бескомпромиссную позицию по отношению к религии, Лавров считал святым делом каждого революционера борьбы с ней.

В объяснении причин возникновения религии, понимании ее роли в эксплуататорском обществе Лавров стоял на последовательно материалистических позициях.

Религия, как форма мировоззрения, возникла в первобытном обществе в результате осознания ужаса человека перед неизвестными силами природы и неумения правильно объяснить их. С возникновением частной собственности и эксплуатации религия становится идеологией господствующих классов.

Для Лаврова была ясна и внутренняя противоречивость отношения религии к социальной несправедливости. Религия не только освящает общественную несправедливость, но и протестует против нее. Бог как фантом вымысла человека будет таким в сознании каждого, каким он может больше компенсировать его бессилие и страдание, его неосуществленные желания; для богатых он источник обогащения, а для бедных - призрачная надежда на лучшее. Религия, освящая существующий порядок, активно оправдывает его благодаря тому, что эта ее сторона опирается на экономическую и политическую силу господствующего класса.

Религиозный протест для Лаврова был всего лишь элементарной формой «протеста против несправедливости обществен- ного строя»¹, причем протеста крайне уродливого и реакционного вследствие того, что он выливается в оправдание действительности. Религиозные проповеди о равенстве появились тогда, когда «человек чувствовал страдания, но не видел средства выйти из них»².

Хотя в религиозной проповеди социального равенства «присутствовало сознание, лежащее в основе всякой социалистической агитации, сознание несправедливости наличных форм существующего строя..., присутствовало стремление исправить... эти несправедливые формы»³, тем не менее «никогда победа не была, да и не могла быть, на стороне этих религиозных социалистов»⁴.

Главной причиной несостоятельности теории представителей религиозного социализма Лавров считал их противоречие с практическими, повседневными нуждами обездоленных. Вместо перестройки общества во имя блага человека звучал призыв - все делать «во имя религиозных начал»⁵. В жизни общественные идеалы религиозного социализма превращались «в неподвижный, мертвящий строй, где положение масс, как будто, улучшалось формально, но нимало не изменялось относительно суммы переносимых страданий»⁶.

Христианская проповедь, отрицая революционное движение как средство осуществления равенства всех, не указывала иных практических путей его достижения, кроме тех правил и предписаний, которые Лавров оценивает как «универсальные лекарства, обладающие будь-то бы сами по себе чудесною силою прекращать болезни и истреблять с корнем страдания»⁷. Такими правилами были требования «люби ближнего как самого себя, разделяй с ним все». Они «могли создать и создали только благотворительность, послужившую к еще большему разделению человечества на классы, на касты, но не могли переменить строй общественной жизни»⁸.

Лавров рассматривал религиозный и научный социализм диаметрально противоположными теориями. Религиозный социализм как «инстинктивный протест человечества против несправедливости общественного строя...» не заключает «ни одного революционного элемента, который впоследствии мог бы лечь в основу научной теории общества»^[472]. Религия подавляет разум, а «социалистическая революция, начиная борьбу против эксплуататоров-собственников, против давящего государства, может успеть в этой борьбе, лишь опираясь на все силы человеческой мысли»^[473].

Не менее бесплодными, чем религиозные теории, Лавров считал и буржуазные идеи, которые возникли в XV - XVI веках в Европе - это идеи всеобщего права, свободы, равенства, республики и т. д. Их Лавров называл метафизическими.

Под метафизическим характером этих идей Лавров понимал отсутствие в них конкретного содержания и то, что они рассматривались без всякой связи с реальным положением людей, ради которых провозглашались. Их абстрактность и безжизненность крылась также в забвении практических средств осуществления. «Подобно идеи о любви, проповедуемой христианством, и эти идеи считались каким-то всемирным, всемогущим лекарством, раз применить которое вполне - значило, в глазах многих и многих людей, навсегда избавиться от гнета старого порядка. Думают и верят, что достаточно провозгласить эту свободу, эту республику, - как царство млека и меда явится само собою, что они приведут за собой счастье, решат все жгучие вопросы дня, и вся скрытая в народе, в массах энергия появится нару- жу»^[474].

Лавров хорошо понимал прогрессивное значение этих идей для своего времени. Идеи свободы, равенства и т. д. возникли в борьбе со средневековым обществом и его идеологией - католицизмом. Центральную идею прогрессивных буржуазных теорий, идею свободы, Лавров называл «стенобитным орудием против средневекового порядка, против средневековой и всякой другой теологии»^[475]. В борьбе со средневековым обществом буржуазные теории были прогрессивными, с победой же капиталистических отношений, в либерально-буржуазном истолковании они превратились в тормоз общественного развития. Оставаясь всю свою жизнь народным революционером, Лавров обрушивает свою революционную страсть на бесполезность просветительских теорий для народных масс, на то, что они в конечном итоге стали буржуазными. «Свобода мысли создавала науку, и просветители были вполне уверены, - писал Лавров, - что на почве этой свободы они отнимут все человечество у невежества и у отупляющей проповеди богословия. Они забывали, что для этого необходим был такой общественный строй, который создал бы школы для большинства, школы, чуждые интригам правительства и идиотической проповеди духовенства, что без радикального социального переворота такие школы существовать не могут; что правительство всегда будет нуждаться в огромных расходах на войска, на дворцы, на сыщиков и поэтому на народные школы будет оставаться всего немного; что при существующих условиях распределения богатства народные школы будут плохи, духовенство будет иметь в них преобладающее влияние»^[476]. Лавров вовсе не против просветительства. Он против идеи переустройства общества через просветительство.

Свобода, как и просвещение, по Лаврову, «имеет смысл лишь при таком общественном строе, когда все одинаково имеют возможность действовать, т.е. опять-таки после социального переворота, который унес бы и неравенство состояний, и неравенство общественного влияния, и неравенство образования, т. е. разрушил бы всю систему государственной принудительности, имущественной монополии и эксплуатации бедного богатым»^[477]. В обществе, где господствует частная собственность, свобода дана «лишь тому, кто достаточно силен и достаточно богат, что бы ею пользоваться»^[478].

Лавров считает, что буржуазные мыслители пользовались только отрицательным методом критики, ограничиваясь указанием несостоятельности существующего. Поэтому в области проблем, связанных с практическим переустройством общества «просветители отрицательного либерализма были осуждены на бесплодные эксперименты и на беспрестанно повторяющийся переход от прогресса к реакции, на беспрестанное отступление от своих принципов»^[479].

Указав недостатки и ограниченность буржуазных теорий, Лавров отмечает их огромное значение для развития науки и практики. Представители науки, используя отрицательные методы критики, одержали «самые блестящие победы» в сфере «чисто научного анализа и теоретической борьбы против старого строя на почве научного реализма и здравого смысла»^[480]. Научная критика развивалась постепенно. В XVI в. Она «подкопала все авторитеты средневекового предания в скромной области точных наук. В этом же веке наука обрушилась на теологию, критикуя не отдельные злоупотребления, а ее суть». Тем самым «отрицательная критика пыталась подорвать основы всякой теологической мысли, противопоставляя религиозному чувству скептицизм. Целый ряд великих мыслителей, начиная Бейлем и продолжая деистами, материалистами и скептиками Англии и Франции в XVII - XVIII веках...,своею резкою и сильно аргументированною критикою... навсегда отняли у христианского мировоззрения и у богословского строя мысли возможность господства среди передового меньшинства, подорвали в самых существенных основах средневековые привычки, мысли и эмансипировали человеческий ум»^[481]. В этом Лавров видел величайшую заслугу буржуазных мыслителей.

Значение достижений науки Лавров видит не только в том, что она вытеснила теология. Наука дала возможность поставить вопросы практической жизни более смело, чем это делалось раньше. Наука, преодалев все авторитеты, логически привела к крайним методам переустройства общества - революциям. Вспыхивает английская революция XVII в., затем победоносно заканчивается американская, которая, по выводам Лаврова, дала толчок французской революции.

Французская революция, не смотря на свой буржуазный характер, поставила одновременно вопрос о перевороте «в своих глубоких основах социального общества», о создании общества на основе этого переворота, «где личности, опираясь на свой производительный труд, была бы обеспечена возможность действительной свободы, где у разумной кооперации всех рабочих возникло бы действительное равенство; где братство требовало бы не только мистического единства человечества в призрачном царстве божием, но разрушение всех сословных, национальных, экономических разделений, для реальной солидарности всех личностей.»^[482].

Другими словами, французская революция поставила вопрос о создании научной теории общества. Наука не могла оставаться все время на позициях отрицательной критики, она логически долна была прийти к «созидательной критике» как к следующему этапу своего развития. Таковы итоги развития науки XV - XVIII вв.

Необходимо отметить, что Лавров, исследуя значение достижений научной и философской мысли XV - XVIII вв. для развития научного социализма, останавливается преимущественно на мыслителях материалистах и ли близких к материализму: Декарте, Спинозе, Бэконе, Бейле, Локке и др. Только благодаря созданию и развитию ими методов научного познания, стало возможным возникновение научного социализма. Источник общефилософского метода исследования действительности научным социализмом Лавров видит в материалистической философии и науке.

Собственную историю социалистических учений Лавров начинает с Древней Греции. Здесь в отличие от Востока возникли условия для разработки теории общества на основе развития естественных наук и философии.^[483]

Главным достижение древнегреческой мысли в этом плане Лавров считал победу критической мысли над силой предания, что позволило подвергнуть пересмотру «экономические и домашние отношения»^[484]. Однако все выгоды, которые давало развитие науки, не могли быть использованы из-за пропасти, которая лежала между учеными и остальной массой народа.

Вторым важным достижением явилась выработка понятия о «справедливости, как идеи, отличной от легальности»^[485]. Но опять-таки это достижение «... было парализовано полным отсутствием разработки понятия о труде, как основе справедливых экономических отношений»^[486]. Понятие справедливости во всех социалистических учений древних греков свелось к требованию общности имущества, жен и детей. Раб при этом рассматривался как часть имущества.

В решении принципа «всеобщности труда» греческая мысль «пошла не только не вперед, но назад»^[487]. Презрительное отношение к труду, наиболее ярко выраженное в трудах Платона и Аристотеля, не всегда господствовало в древнегреческой мысли: так, в поэмах Гомера и Гесиода сквозит уважение к труду. Различное отношение древнегреческих мыслителей к труду Лавров связывает с особенностями исторического развития общества греков. Во времена Гомера и Гесиода раб мало чем отличался от свободного гражданина, поэтому «боги и люди ненавидят праздного, - цитирует Лавров Гомера, - .не стыдно трудиться: стыдно быть праздным»^[488].

Возникновение научной мысли в Древней Греции Лавров ставит в зависимость от определенных экономических отношений и соответствующих им форм трудовой деятельности человека. При земледельческом труде мысль не выходит за грани обычая и предания. Поэтому для возникновения научной мысли «нужны были исключительные условия, которые создали бы совсем иные экономические отношения и, на основании их, иную политическую комбинацию»^[489]. Таким условием становиться развитие промышленности, ремесел и торговли. Мысль высвобождается от оков предания и становиться самостоятельной.

В то же время самостоятельность мысли всегда относительна. Развитие греческой мысли не пошло дальше экономических отношений и политических условий жизни этого общества. С установлением рабовладельческих отношений труд становиться уделом рабов. «Вместе с усилением эксплуатации рабов понятие об оплаченном труде вступило, для свободных граждан, в прочную ассоциацию с понятием о рабстве»^[490].

Разработка греческими мыслителями теории справедливого общества расценивается Лавровым как стремление сохранить существующий порядок вещей. Поэтому «справедливое» общество оставалось в теориях по своей сущности рабовладельческим. классовая принадлежность мыслителей оставила на их теориях неизгладимый след в виде аристократизма мысли и презрительного отношения к труду, как участи рабов.

Оценивая взгляды Лаврова на роль социалистических учений античного общества в развитии социалистической теории, необходимо иметь в виду, что он брал не конкретное содержание этих учений, а их отдельные принципы исследования общества^[491]. Для Лаврова неважно, какие экономические изменения предлагают авторы, классовое содержание этих предложений, как видим, было ему ясно. Важен принцип построений общества, а именно: изменение экономических отношений и уже на их основе - политических форм власти. Это условие социализма, как научной теории, Лавров считал основным. На его же указывали классики марксизма.

Из числа древнегреческих мыслителей, занимавшихся проблемами лучшего устройства общества, Лавров выделяет Ипподама милетского, Фалея халкедонского, Платона и отчасти Аристотеля^[492].

Следующим этапом развития социалистических идей Лавров считал утопический социализм XV - XVIII вв.

Гибель античного мира, торжество христианства обрекли общество на «тысячелетие народного страдания»^[493]. Но в это тысячелетие общество не остановилось в своем развитии, главным итогом которого Лавров то, что «труд заставил себя уважать»^[494]. «Город был уже не собранием праздных граждан, окруженных трудящимися рабами, но ассоциацией рабочего народа, который шел на бой за свободу города со знаменем, где красовались знаки труда»^[495]. Последовавшее затем возникновение капиталистических отношений прямо и косвенно привели к усилению эксплуатации народных масс.

В условиях возникновения и развития капиталистических отношений главным вопросом для прогрессивных мыслителей стал экономический вопрос: «Как уничтожить эксплуатацию и нищету?»

Религия уже не могла дать ответа на поставленный вопрос. Наука из-за отсутствия метода также оказалась бессильной. В этих условиях возникает представление об общности имущества как основы справедливого устройства общества. Так «появился утопический социализм с его частными угадками, с его добрыми желаниями, недостаточным знанием и практической неосуще- ствимостью»^[496]. Лавров отказывает в самостоятельности утопистам, рассматривая их произведения не более как подражанием «замечательным произведениям античного мира»^[497].

Наиболее выдающимся утопистом Лавров считал Т. Мора. Центральное положение его учения Лавров видит в попытке «обосновать общество на идее всеобщего труда»^[498]. В этом заключается громадный шаг вперед по сравнению с античными авторами. Второе важное положений «Утопии» - идея уничтожения частной собственности. К положительным моментам идеального общественного строя утопийцев наряду с общностью имущества Лавров относит «начало полной солидарности между всеми жителями государства»^[499], «уменьшением рабочего дня для умственного развития работника»^[500], зачатки представлений о привлекательности труда, полная свобода религии, «отсутствие противоположности города селу»^[501].

Лавров останавливается на классовой ограниченности теории Мора. Его близость к государственной власти отразилась на общественном идеале «Утопии». «Утопия» проникнута началом государственности. Все делается там по распоряжению свыше, и система легальной охраны стоит на страже всех подробностей коммунистического устройства»^[502], что, по убеждению Лаврова, противоречит социализму. Классовая ограниченность Мора сказалась и в представлениях о семье. «Мор создает патриархальную семью..., где всякое нарушение святости брака наказывается самым беспощадным образом. В эгоизме строго заключенной в себе семьи не могло выработаться чувство солидарности между семьями и городами Утопии. При подчинении женщины в семье, она не могла выработать в себе человека»^[503].

Идеи Т. Мора о преобразовании общества через мудрые законы естественно не устраивала Лаврова-революционера. Если мыслитель серьезно задумывался над осуществлением идеалов Утопии, то «он должен был неизбежно прийти к мысли, что сословное общество эксплуататоров. мирно не отдадут своих привилегий, то путь к этому осуществлению может быть лишь путем восстания большинства, кровавого переворота»^[504], - заключает Лавров.

Другой фигурой из числа утопистов, которая привлекала Лаврова, был Кампанелла. Замечательно в учении Кампанеллы то, что он искал «действия и действия для исправления той бездны зла, которую он видел в мире»^[505]. Убеждение в безусловное господство церкви» не помешала «страстной любви к знанию»»^[506] Кампанеллы. Поэтому его церковь, управляющая Городом Солнца, является представительницей «самого обширного и разнообразного знания»^[507].

Лаврову не нравится, что личность в учении Кампанеллы «не развивается общественной жизнью в этом огромном монастыре, но подавлена неизменным порядком»^[508]. Однако этот отрицательный момент не может заслонить заслуги Кампанеллы в том, что общественная жизнь у него опирается «на общий труд, на общее имущество, на сокращение времени физической работы... для большего умственного развития, на участие женщин во всех мужских работах и занятиях, на всестороннее техническое и умственное развитие личности. Элемент привлекательного труда выступает уже яснее, подготовляя картину фаланстеров Фурье, и к идее равенства всех в общине присоединяется начало, которое должно было впоследствии играть немалую роль в социальных теориях, начало вознаграждения за заслугу»^[509].

Мыслители со времени Кампанеллы до конца XVIII века, с точки зрения Лаврова, не имеют ни каких заслуг в развитии социалистических теорий. XVII век был веком конца «фантастических утопий социалистического быта»^[510]. В глазах мыслителей вырисовывался все более определенно «единственный возможный способ исправления. зла, - насильственный переворот. Громы конца XVIII глухо сливались в тучах, поднимавшегося на дальнем горизонте общества»^[511].

Французский утопический социализм Лавров считал непосредственным предшественником научного социализма. Французские утописты подвергли «разъедающей критике» существующее общественное устройство. Они пытались переустроить общество на основах справедливости, «не особенно глубоко вдумываясь в вопрос»^[512], так как их представления о справедливости «не было научно обосновано»^[513]. Они не поняли, «что между рабочими и капиталистами нет примирения, есть только борьба»^[514].

Причину неудачи французских утопистов Лавров видел не только в несостоятельности их теории, но и в неподготовленности общества к началу социалистических преобразований. Нужно понять, что «не может совершаться путем прямого перенесения новых социальных представлений из проповеди или из книги. в общественную жизнь. Крупные социальные изменения медленно подготавливаются распадением старых форм и выработки форм новых, их подрывающих»^[515]. Но где в общественном строе начала XIX века, спрашивает Лавров, «были подготовлены формы для фаланстеров Фурье, для Икарий Кабе»^[516].

Резкой критике подвергает Лавров религиозную сторону учений французских утопистов. За обращение к христианству он характеризует «сен-симонизм как учение антиреволюцион- ное»^[517].

Лавров верно подметил, что просветительство утопистов было вызвано стремлением «предупредить в будущем испугавшие их ужасы»^[518] французской революции. В действительности же, не смотря на эти субъективные стремления, утописты собирали «своею критикою экономического порядка материалы для более грозной революции»^[519]. Социализм не мог быть «охранением общества от... революций, как думали Сен-Симон, Фурье и Оуэн»^[520]. Новый социализм не мог не воспринять революционных «традиций Бабефа»^[521].социализм в качестве научной теории представлялся Лаврову единственно истинной общественной теорией. «Теоретически верно то общественное учение, - пишет Лавров, - которое заключает в себе лечение страданий (народа. - В. Б.), и которое может поэтому рассчитывать на поддержку масс. Шансы на исторический успех может иметь та проповедь, которая обратит тупое чувство невыносимого страдания масс в их возмущение против незаслуженных бедствий, концентрирует рассеянную вражду против отдельных лиц. в определенную ненависть против порядка, вызывающего народные бедствия»^[522]. Научность социализма, кроме указанного признака, Лавров видит и в том, что он впервые в отличие от предыдущих общественных теорий создает «понятие о социальных задачах. на основании реальных данных личных и общественных потребно- стей»^[523].

Основной причиной превращения социализма в научную теорию Лавров считал появление индустрии, вызвавшей «громадное размножение пролетариата, поставленного в невозможность развиваться и жить человеческой жизнью»^[524]. Именно «исследование вопроса о собственности и об отношении капитала к труду привело к научному социализму»^[525].

Вторым условием возникновения научного социализма стало появление «критической мысли», т. е. научного способа мышления, что дало возможность социализму «перейти от утопий и фантазий к научным приемам, разобрать точными методами значение монопольной собственности и всемирной конкуренции и доказать, что они обрекают общество на неизбежное разрушение»^[526].

Возникновение научного социализма Лавров связывает, в первую очередь, с именем Карла Маркса. Маркс «ввел социализм в научный фазис, доказал его историческую правомерность и в то же время положил начало организационному единству революции и партии»^[527].

Лавров не только высоко ценил Маркса, но и неоднократно объявлял себя учеником Маркса, что, в какой- то степени, было верно. Действительно, под влиянием марксизма Лавров во многом приблизился к материализму в понимании общественных явлений. Этому способствовало не только чтение произведений Маркса и Энгельса, но и многочисленные личные встречи с ними, общность научных и революционных интересов, а также переписка. Тем не менее, марксистом Лавров не стал. По этому поводу обычно говорят, что Лавров не понял марксизма^[528]. Вряд ли это точно. Понять - не значит воспринять. Лавров понимал марксизм, но не воспринимал его в целом. Можно сказать, что политическую экономию марксизма и обоснование социализма в ее рамках Лавров и понимал, и воспринимал. Не случайно, объявляя себя учеником Маркса, Лавров оговаривается, токовым был только по экономическим вопросам. Философия исторического материализма была не приемлема для Лаврова. Он неоднократно в своих произведениях противопоставлял исторический материализм своему пониманию сущности философии.

Причина это противопоставления одна. Философские взгляды Лаврова были призваны дать теоретическое обоснование возможности победы социализма, минуя развитой капитализм. Недостаточная историческая подготовленность России того времени для социалистической революции компенсировалась в теории Лаврова ставкой на личность, вооруженную наукой, т. е. на субъективный фактор. Поэтому, если центральным пунктом исторического материализма стало учение о производственных отношениях, то центром антропологического материализма стала личность, а через личность, своеобразно преломляясь, шла речь об основе общественной жизни - экономическом факторе.

Отсюда и своеобразие в понимании содержания и метода исследования, которые Лавров вкладывал в термин «научный социализм».

Научный социализм, исследуя общественные формы, открыл, что они определяются «элементарными потребностями человека», открыл законы общественного развития, указал путь создания справедливого общества - путь революции. Научный социализм доказал, что общество, способное наиболее полно удовлетворить потребности всех людей, может быть построено только на «всеобщей кооперации» людей, которая основана на «экономической подкладке всеобщего труда и устранения монопольной собственности»^[529].

Так как научный социализм является единственно верной общественной теорией, то он является для Лаврова и единственно научной социологией. Социализм в этом плане интересуют только факты общественной жизни, основным из которых является форма общественной жизни. «Общие законы, гипотезы... получают настолько значение, насколько широка опора фактов, их поддерживающих, и насколько они не пренебрегли всеми остальными известными фактами»^[530].

Когда Лавров говорит, что научный социализм как социология исследует общественные формы жизни людей, то нужно понимать, что под общественными формами он понимает формы солидарности. Таким образом, предметом исследования социологии являются формы солидарности и, в первую очередь, ее высшая форма - социализм.

Жизнь общества в основном исследуют две науки: социология и история, предмет исследования которых различен. Лавров утверждает, что жизнь общества складывается из повторяющихся и не повторяющихся явлений, соответственно которым существует два типа законов. Законы повторяющихся явлений формулируют «условия, при которых явление повторяется в определенном порядке»^[531]. Этим законам подчинено проявление солидарности и их исследует социология. Законы неповторяющихся явлений, т. е. таких, которые бывают однажды и выступают относительно друг друга в генетической последовательности, исследуют условия последовательности. Эти законы составляют предмет исследования истории. В задачу истории входит воссоздание единой картины исторических событий на основе установления закона «нормальной последовательности фазисов общественной жизни»^[532]. При этом последние понимаются единственными в своем роде.

Законы повторяющихся явлений выступают по отношению к законам неповторяющихся явлений, или, иначе, законам развития, их фундаментом. «В законах развития... ученые открывают результат действия законов повторяющихся явлений»^[533]. Социология, исследуя фундаментальные законы общества, является высшей наукой и завершает классификацию наук Лаврова.

Солидарность с ее повторяющимися законами, рассматриваемая Лавровым неизменным элементом общества, осталась вне развития. Солидарность может измениться путем «усиления» или «ослабления», т. е. степенью проявления, но, в сущности, она остаётся неизменной. Поэтому выделение Лавровым инстинктивной, прочувствованной и осознанной солидарности - это всего лишь способы проявления солидарности на различных этапах развития человечества. Социализм также, следовательно, способ проявления солидарности в определенных исторических условиях.

Введение Лавровым понятия «повторяющихся явлений» в социологию явно противоречило принципу эволюционизма, на котором стоял мыслитель в понимании жизни общества. Лавров постоянно требовал рассматривать общество в эволюции, развитии. Социализм был для Лаврова следствием развития общества.

Данное противоречие Лавров чувствовал. Этим объясняется его оговорка, что чистая повторяемость социальных фактов возможна только в теории, в абстракции. «В реальности эти факты, по сложности условий почти не допускают повторения»^[534]. В 90-х годах данные оговорки кажутся Лаврову уже недостаточными. Он пытается осмыслить смену общественных форм не как изменение степени проявления солидарности, а как их эволюционное развитие. Лаврову одновременно трудно расстаться и с представлением о повторяющихся явлениях, что привело бы фактически к признанию неверности созданной им социологии, - детищу всей его жизни. Чтобы сохранить ее, Лавров объявляет, что эволюционное развитие общества исследует новая, только что возникшая наука - «наука развития общественных форм», где «каждая общественная форма представляет... фазис развития, подготовленный рядом предшествовавших фазисов обще- жития»^[535].

«Наука развития общественных форм» не заменяет социологию. Она существует «параллельно с социологией. Она устанавливает и свои законы последовательности неповторяющихся фазисов общества»^[536]. Попытка устранить противоречие своей теории путем введения новой общественной науки явно не удается Лаврову, он по-прежнему остается в тисках своей надуманной схемы развития общества. Мучительный поиск правильной общественной теории, способной объяснить историческое развитие общества, которое видел Лавров, продолжается им до последних минут дыхания.

В связи со стремлением Лаврова понять научный социализм как высшую форму развития социологии нельзя не остановиться на его субъективном методе. Учение о субъективном методе было подробно разработано в русской философии и приоритет в этом бесспорно принадлежит Лаврову.

Субъективный метод Лаврова связан с различием им двух видов истин: объективных и субъективных, причина которых кроется в совершенно различном характере явлений природы и сознания. Объективные истины Лавров понимает неизменными, раз навсегда данными после того как совершилось какое-то событие. Эти истины могут быть неизвестными в одно время и быть открытыми в другое, отчего их содержание не меняется. К ним Лавров относил, например, вопрос о формах общинного землепользования, их развитии и распадении или вопрос о роли различных политических деятелей в первой французской революции и т. д. «Во всех этих случаях для личностей, одинаково способных понимать факты и делать умозаключения, каково бы ни было нравственное развитие этих личностей, знание зависит лишь от количества известного и усвоенного материала... Следовательно, объективная истина может быть открыта во всякую эпоху, когда материал известен и подвергнут обработке»^[537].

Субъективные истины в отличие от объективных «не могут быть открыты ранее определенной эпохи, не по объективному недостатку материала для знания, а вследствие субъективной неподготовленности общества к пониманию вопроса и к самой его постановке»^[538]. Восприятие субъективной истины зависит от уровня, на который поднялось общество в своем развитии, что приводит к новым условиям сознательной деятельности человека, к новым средствам понимания общественной эволюции. Причем природа субъективной истины такова, что ее не могут воспринять живущие в другой эпохе в силу своего определенного уровня развития. «Это истины, вырабатывающиеся лишь на определенной ступени исторической эволюции и поэтому доступные лишь лицам данной эпохи»^[539].

В субъективном методе Лавров констатирует не только тот простой факт, что одни и те же события жизни общества по- разному оцениваются людьми в зависимости от их уровня знания, различной социальной принадлежности, а значит и разных интересов. Речь идет о различном характере мироощущения людей в разных эпохах. Действительно, можем ли мы так же воспринимать мир, свое место в нем как воспринимали его древние греки, римляне, люди средневековья и т. д.

Лавров считает, что чем выше уровень развития общества, а следовательно и науки, тем меньше остается субъективного в знаниях, хотя избавиться полностью о субъективного момента в оценках невозможно. Выход единственный: включить субъективный элемент в требование научного осмысления общества. Это вовсе не ставит под угрозу истинность научных выводов. Наука знает одну истину и приближение к ней - задача каждого ученого. «Продукт работы мысли будет... тем научнее..., чем субъективное развитие писателя выше»^[540]. Лавров ограничивает применение субъективного метода сферой оценки важного и неважного, здорового и патологического, ко всему остальному должен применяться объективный метод. Известно, что важным и здоровым для социологии Лавров считал то, сто способствует воплощению в обществе справедливости, т. е. социализма. Такой критерий научности оценок, с учетом его исторической ограниченности, оправдывает Лаврова. Это нашло отражение в литературе последних лет. А. П. Казакова видит в субъективном методе приближение «к тем проблемам, которые освещены в марксистском учении о партийности общественной теории». Но понятие партийности у Лаврова «расплывается в более широком понятии субъективности»^[541]. Л. К. Круглова склонна не ограничиваться подобной интерпретацией субъективного метода, так как «Лавров весьма многозначно, расплывчиво понимал сам термины - объективный и субъективный и соотношение между ними. В ряде случаев Лавров употреблял понятие объективносубъективное в место абсолютно-относительное или вместо познанное и непознанное»^[542].

Нам думается. Что нужно несколько шире смотреть на субъективный метод. Возникновение субъективного метода явилось реакцией не только на «воззрения вульгарных материалистов»^[543], а вообще на механистический материализм. В широком смысле представление о субъективном и объективном методах явилось постановкой вопроса о специфике взаимодействия объекта и субъекта в ценностном аспекте. Личность, которая выступает центром философии Лаврова, познавая действительность, вносит в представление об этой действительности свое внутренне состояние, благодаря чему возникает чувство удовлетворенности или неудовлетворенности имеющимся, и как следствие этого - стремление преобразовать действительность. Субъективный метод позволил поставить вопрос о смысле и ценности человеческой жизни, о нравственных последствиях деятельности людей. Следствием того, что Лаврову не удалось решить поставленной проблемы, явилось метафизическое разделение субъективного и объективного относительно процесса познания общественных явлений. Лавров не сумел понять диалектику субъективного и объективного в развитии.

Социология для Лаврова - не только научнотеоретическое понимание жизни общества, она одновременно является руководством в практике преобразования общества, т.е. имеет научно-практический смысл.

Связь социологии с практикой осуществляется через «творчество общественных форм»^[544]. До возникновения социологии в творчестве общественных форм господствовал «общественный эмпиризм». Человек «полуинстинктивно создавал и переделывал» общество. Постепенно от эмпиризма он перешел к примитивному обобщению, на основе чего возникла социология, как рациональное осмысление действительности. Творчество общественных форм теперь становится рациональным.

Социология позволяет «сделать эволюцию общественных форм рациональною»^[545], т.е. подчинить «рациональной критике условия общественной солидарности и нравственных идеалов настолько же, насколько приемы металлургии, в наиболее разработанных ее отраслях, подчинены критическому пониманию законов химии и механики»^[546]. Общество будущего Лавров мыслил не иначе как торжество разума и науки.

Таковы представления Лаврова о научности теории социализма. Мыслитель был глубоко уверен в научности своего учения о социализме. В действительности же это было проявлением «невероятной энергии и беззаветности исканий, обучения и испытания на практике, разочарований, проверки»^[547] революционной теории.