Вот тезис, безапелляционно, уверенно, деклара­тивно нам преподносимый

: «Только^[23] понятие (а вместе с тем и слово как необходимое (!) его усло- вне) вносит идею законности, необходимости, по­рядка в тот мир, которым человек окружает себя и ко­торый ему суждено принимать за действительный (161).

Что вы об этом думаете?

Делается жутко — мы повисаем над про­пастью — если мы в пустоте, если весь тот мир, «ко­торым человек окружает себя и который ему сужде­но принимать за действительный» проецируется на пустоту языком. Так в Платоновской пещере весь мир людей — это тени на стене, в которую они поне­воле вынуждены упираться взглядом, да и тени не ве­щей, а кукол. Это темная бездна, наверное, по край­ней мере издали померещилась Потебне, потому что в следующей фразе он отшатывается от нее: «Мысль, вскормленная словом, начинает относиться непо­средственно к самим понятиям, в них находит иско­мое знание, на слово ж начинает смотреть как на по­сторонний и произвольный знак» (164).

Если всерьез, стало быть, то слово, язык—обход­ный путь, опосредствованный даже, и человек может помимо всякого языка непосредственно отнестись к самим понятиям, к истине вещей. Так нужен язык или не нужендля познания мира? Нужен—не нужен. B этих метаниях Потебни — его достоинство, при­надлежность к тысячелетней философской мысли о языке.

Два самых важных сочинения. Диалог Платона «Кратил» состоит из двух частей, большей и мень­шей. B первой, большей части Сократ спорит с Гep- могеном, учеником Протагора, который учит о том, что человек мера всех вещей и соответственно язык устроен по человеческой мерке, не по истине вещей, и доказывает противоположное. Bo второй, меньшей части Сократ говорит с Кратилом, учеником Герак­лита, учащего о мудрости языка, и доказывает проти­воположное. B первой части диалога слово—«орган научения и распознания сущности», 388c: бѵора ара 5i8aaKaZiKov т1 еатіѵ бруаѵоѵ каі біакрітікоѵ Tfjq o6alaq, шатсер KepKiq i^aapaxoq, как челнок— ткани. Bo второй части диалога признается, что ко­нечно же прекраснее, благороднее и вернее занима­ться не гаданием о вещах по их иконам — словам (439а), а смотреть на саму истину, иконой которой возникло слово, и от истины учиться и ей самой, и по­знавать ее изображение, язык.

У Августина святого, у нас блаженного, есть диа­лог о языке и слове «06 учителе» между ним и его сы­ном и учеником Адеодатом. Диалог состоит из двух одинаковых половин, в обеих один вопрос: является ли «учителем», показывающим нам вещи, язык или что-то другое. B первой половине доказывается, что «мы не в состоянии без знака дать понятие о предме­те», язык служит нашему научению, а также припо­минанию. Bo второй части диалога говорится, что перед лицом истины, которой посвящена наша жизнь, смешно думать, что о ней что-то могут ска­зать знаки: Августин раскаивается, что придал зна­кам способность учить. Ha самом деле сам язык воз­можен только потому, что душа обращена к вещам, о которых речь.

Как круто переходит от слов к вещам Платон, как с раскаянием переходит от языка к самой истине Ав­густин, так и Потебня, едва сказав было, что «только понятие [...]ислово [...] вносит идею законности [...] порядка в [...] мир», отрезвляется: «мысль, вскорм­ленная словом, начинает относиться непосредствен­но к самим понятиям [...] на слово начинает смотреть как на посторонний и произвольный знак» (164).

A через три страницы мы услышим от Потебни что-то совсем удивительное. От далекой «первобыт­ной» старины он возвращается к тому, как сейчас язык несет на себе человеческое общение. Слово раз­вивается, образ, содержавшийся в нем, превращает­ся в понятие, в понятиях, а не образах движется раз­витая мысль. Или, вернее, развивающаяся мысль вбирает в себя и понятия, и образы, ее все более стре­мительная жизнь как бы подгоняет, подкрепляет сама себя. Чистая мысль стремится к свободе. «Вмес­те с образованием понятия теряется внутренняя фор­ма, как в большой части наших слов, принимаемых за коренные [...] словостановитсячистым указаниемна мысль, между его звуком и содержанием не остается для сознания говорящего ничего среднего» (167). Можно было бы подумать, что это исчезновение внутренней формы, выход словесного звука напря­мую к содержанию, [к тому] о чем идет речь, для По­тебни грустное обеднение слова; ничего подобного. Наоборот, эта способность языка выбросить из себя, словно отяжеляющий балласт, всю гирлянду внут­ренних форм и всяких других обертонов значения, представляется Потебне достоинством языка. «Поэ­тому несправедливо было бы упрекать язык в том, что он замедляет течение нашей мысли» (там ж'е). Мысль стремительна, «что быстрее всего на свете — мысль». B ней высшее достоинство человека. B ми­нуты ответственных решений чистая мысль как стре­ла нацелена на суть дела и всякая примесь привесков, плюмаж «внутренних форм» ее отяготит. Ничего этого не надо. «Нет сомнения, что те действия нашей мысли, которые в мгновение своего совершения не нуждаются в непосредственном пособии языка, про­исходят очень быстро» (там же).

Заметим это: не нуждаются в непосредственном пособии языка, т. e. мысль обходится без языка вооб­ще. Дальше: «В обстоятельствах, требующих немед­ленного соображения и действия, например при нео­жиданном вопросе, когда многое зависит оттого, ка­ков будет наш ответ, человек до ответа в одно почти неделимое мгновение может без слов передумать весьма многое» (там же). Запомним опять это «без слов передумать», потому что следующая фраза вот какая:

«Ho язык не отнимает у человека этой способности, а наоборот, еслинедает, топокрайнеймереусиливает ее».^[24]

Что тут можно подумать.

Можно было бы назвать это блестящим абсур­дом, если бы существовало такое выражение. Язык, говорит Потебня, не отнимает у человека способ­ность мыслить без языка, но усиливает ее, а то и вооб­ще ее дарит. Нам хотелось бы понять это в том смыс­ле, что язык как бы тренирует мысль, как бы посте­пенно и медленно научая ее обходиться без его опоры, полагаться только на себя; слово, так сказать, исподволь доводит мысль до молниеносной бессло­весной быстроты. Потебня говорит другое: «Слово, раздробляя одновременные акты души на последо­вательные ряды актов, в то же время (!) служит опо­рою врожденного человеку стремления обнять мно­гое одним нераздельным порывом мысли» (167). Т. e. слово имеет место и в медленном образовании мысли из образов, и в стремительном полете, «нераз­дельном», т. e. не размеченном словообразами поле­те мысли. Иначе говоря, слово есть и там, где слова нет, а есть только единая целеустремленная мысль, имеющая дело прямо с сутью дела. Слово умеет быть так, что его нет. Ero вовсе нет, для «порыва» мысли оно не существует — и все равно оно есть, служит мысли «опорою». Позвольте, скажем мы, но ведь «опорою» чистой мысли, которая «не нуждается в пособии языка», думает «без слов», оказывается об­наженная суть дела — сами вещи. Откуда тут слово, когда слова, сказано, уже нет?

Оно, однако, все равно есть, причем в качестве не менее как «опоры». K чему тут пробивается По­тебня? K какой свободе от языка, даримой самим же языком? Мы в нетерпении, чуть ли не в раздраже­нии. Мало было непрестанных метаний от ориента­ции на слово к ориентации на вещи. Теперь перед нами уже чистый абсурд: слова нет в «порыве мыс­ли» — и слово есть как никогда, как «опора» для по­рыва мысли.

Потебня хочет заглянуть здесь в первое начало мысли и слова, и мы не сможем следовать за ним, если не думали о том же, если открывающийся здесь пейзаж хотя бы отчасти не прояснился для нас по крайней мере в главных вопросах и задачах. Настой­чивость Потебни, стремящегося разобраться в клуб­ке мысль-вещь-мир-слово-язык, достойна того, что­бы настойчивость проявили и мы. Потебня пытается было объяснить то, что мысль, «сгустившись» (168), может освободиться от образов, все равно продол­жая опираться на слово тем, что и слово в своей сути—не образ, не этимологическая картинка, а «об­раз образов», т. e. «представление». Речь опять о «вторичном участии», оpe-, т. e. о рефлексии: парал­лельно стремлению мысли, нацеленной на вещи, в человека, раз он человек, протягивается ряд созна­ния жизни духа — «самосознания». Это как бы до­росший до непрерывности и самостоятельности ряд тех «отражений», «отношений», «означиваний», рефлексий, какими являются по Потебне первооб­разные слова. И теперь он говорит: «Слово рождает­ся в человеке невольно и инстинктивно, а потому и результат его, самосознание, должно образоваться инстинктивно» (там же).