Важно, что именно Библия дала повод к этим размышлениям.

Русская традиция принижать значение права, конституций, поли­тической жизни объяснялась ссылками на христианство. Там, где немцы говорили о VoIksgeist[27], русские говорили об органическом единстве православного народа с Церковью и царем.

Еще одна черта, которая ставит Соловьева особняком, —- это его понимание католицизма. Озабоченность единством Церкви посто­янно присутствовала и в мысли, и в деятельности русского филосо­фа, отдавшего этому делу лучшие годы жизни и лучшие силы, — и напрасно. To, что он увидел в католицизме, изменило его взгляды. Кажется, здесь он почерпнул те же уроки, что в иудаизме: урок нравственной серьезности и понятие права.

C одной стороны, нравственная серьезность. «Западная Церковь, верная своему апостольскому призванию, не побоялась погрузиться в грязь исторической жизни. B течение долгих веков она была един­ственным началом нравственного порядка и умственной культуры среди варварских народов Европы и принуждена была поэтому при­нять на себя и весь труд материального управления наряду с духов­ным воспитанием этих, независимых по своему духу и суровых по своим инстинктам, народов. Папство, как святой Николай сказания, думало меньше о своей видимой чистоте, чем о действительных нуждах человечества. Восточная Церковь, со своей стороны, в своем пустынническом аскетизме и своем созерцательном мистицизме, в своем удалении от политики и всех общественных задач, затрагивав­ших человечество в его целом, желала прежде всего, как святой Kac- сиан, достигнуть рая без единого пятна на своей хламиде. Там хоте­ли приложить все божеские и человеческие силы к вселенской цели; здесь вся работа была лишь в том, чтобы сохранить свою чистоту»^[28].

C другой же стороны, речь идет о праве. По поводу Эфесского собора, известного вистории под названием «разбойничьего», Со­ловьев пишет: «Ho пока беззаконие, насилие и заблуждение торже­ствовали таким образом на вселенском соборе, где же была непо­грешимая и нерушимая Церковь Христа? Она была налицо, и она проявила себя. B ту минуту, когда святой Флавиан подвергался гру­бым истязаниям служителей Диоскора, когда епископы-еретики шумно приветствовали торжество своего вождя перед лицом трепе­тавших и молчавших православных епископов, — Иларий, диакон римской Церкви, воскликнул: Contradicitur! Уж конечно, не охва­ченная ужасом и молчаливая толпа православных Востока пред­ставляла в это мгновение Церковь Божию.

Священная история Израиля, история католической Церкви примирили Соловьева с Творением. Другой путь к этому примире­нию проходит через одну из главных тем христианского богосло­вия. Размышление Соловьева над догматом о Троице вело к гнос­тическому эволюционизму, предвосхищавшему учение Тейяра де Шардена, но в то же время сдерживающую и отчасти защитную роль играла замечательно верная и твердая интуиция относитель­но догмата о Воплощении. Христология Соловьева не подвержена романтическим влияниям. Он никогда не покидает классической почвы Халкидонского собора.

Евреи упрекали христианство в практическом бессилии. Тот же упрек Соловьев адресует религиозному византизму, или, если вос­пользоваться его выражением, «антикафолическому правосла­вию»[30]. Проницательный исторический инстинкт, унаследованный от отца, позволяет ему распознать политический смысл великих христологических ересей первых веков.

Арианство отрицает Воплощение: Иисус Христос не есть Сын Единосущный. Тем самым природа и человечество отделяются от Бо­жества, и, следовательно, Государство получает полное право на безус­ловное верховенство. Согласно Несторию, человечество Христа есть «лицо, законченное в себе и соединенное с божественным Словом лишь в порядке отношения». Практический вывод: «Государство есть законченное и безусловное тело, связанное с религией лишь внешним отношением». Вот почему император Феодосий II поддержал эту ересь. Ho он поддержал и противоположную ересь — монофизитство, согласно которому человечество в Иисусе Христе поглощено Ero бо­жественностью. Предпосылка противоположна, а политический вы­вод тот же: «раз человечество Христа более не существует, воплоще­ние яаляется лишь факгом прошлого, —- природа и род человеческий остаются безусловно вне Божества. Христос вознес с собой на небеса все, что принадлежало Ему, и предоставил землю кесарю».

Две последние императорские ереси —- монофелитство и ико­ноборчество. Согласно первой из них, у Христа нет человеческой воли. Человечество Ero пассивно и определяется безусловным фактом Ero божественности. Человечество, таким образом, не уча­ствует в деле своего спасения: действует только Бог. Весь долг христианина заключается в пассивном подчинении божественно­му факту, представленному в духовном отношении неподвижной

Церковью, а в отношении преходящего — священной властью бо­жественного Августа. Наконец, иконоборчество восстает против телесности, внешнего существа человека и, через него, всей при­роды. Оно отрицает возможность освящения материального, чув­ственного мира и его единства с Богом. Утверждая, что Божество не может иметь чувственного выражения, внешнего проявления, оно лишает Воплощение всякой реальности. Отсюда также выте­кает политический вывод. Материальная реализация божественно­го ознаменована не только изображениями, но и самим учрежде­нием — Церковью видимой, а ее «иконой» является, в первую очередь, апостольский престол в Риме. Вот что отрицает иконо­борчество.

Когда Соловьев освещает политический аспект или политичес­кие отголоски христологических ересей, богослов в нем неотде­лим от историка. Тайна Воплощения, заключенная в лице Иисуса Христа, — по халкидонскому определению, «совершенного Чело­века и совершенного Бога, соединяющего оба естества совершен­ным образом неслиянно и нераздельно», — означает, пишет Соло­вьев, что историческое дело Бога вступает в новую фазу «нравст­венного и социального объединения». Это значит, продолжает он, что спасительное действие воплощения Слова состоит не в том, чтобы оторвать человечество от его социальной и политической природы, а в том, чтобы принять ее бремя и по-настоящему ее ос­вятить. Нельзя, таким образом, предоставить политику злу; но, возможно, отклоняя в равной степени и синтезирующее смешение («неслиянно»), и квиетистский фатализм («нераздельно»), co-pa- ботать над построением Царства, первый камень которого есть Церковь. «Ибо, чтобы... исхитить землю от хаоса и установить от­ношение ее к небесам, Слово и стало плотью. Для создания неви­димой Церкви, докетический Христос гностиков, Христос призрак был бы более чем достаточен.

Ho реальный Христос основал реальную Церковь на земле, и Он положил ей в основание постоянное отчество, повсеместно распределенное во всех частях общественного организма...»¹

B истории мира после Воплощения и, в частности, в истории Церкви, в ее очаге и средоточии ее роста Соловьев обнаруживает с той же очевидностью, как и в истории народа Израиля, работу институтов, согласованность функций, структуру организма, ста­билизирующее и регулирующее действие права.

Здесь есть двусторонняя зависимость. Если, после факта Вопло­щения, любая ошибка, любое заблуждение на этот счет влекут за со­бой какое-либо социально-политическое отклонение, точно так же и наоборот, любое отклонение от правильных политических отноше­ний и правильного управления, любое их нарушение означает (неза­висимо от того, осознается это или нет) потерю из виду таинства и искажение догмата. B этом смысле, халкидонская христология ста­новится пробным камнем и герменевтическим принципом — един­ственным, которому Соловьев никогда не изменял, несмотря на са­мые крутые повороты. И потому он пишет: «Богословие есть наука божественная, но Бог христиан соединил себя с человечеством свя­зью неразрывной. Богословие Богочеловека не может быть отделе­но от философии и науки человеческой. Вы — православны в вашем исповедании веры, вы одинаково отметаете ересь Нестория и ересь Евтихия; будьте же православны в приложении вашей веры. Осуще­ствляя истину Христа в интеллектуальной области христианского мира, — различайте, но не разделяйте природы, удерживайте в ва­ших мыслях и ваших учениях внутреннее, органическое и живое единство божественного и человеческого, без смешения и без разде­ления (неслиянно и нераздельно). Берегитесь допустить, как бессоз­нательные несторианцы, две науки и две истины, полные и незави­симые друг от друга. He пытайтесь также, по примеру монофизитов, устранить человеческую истину, философствующий разум, факты естественной и исторической науки; не преувеличивайте их важно­сти, но и не отвергайте из предвзятости достоверность их свиде­тельства во имя христианского догмата: это — жертва неразумная, которой воплощенный Разум не требует от вас и которой Он не мо­жет принять»¹. Так халкидонский пробный камень помогает Соло­вьеву критически определить и «духовно» объяснить два больших направления в истории современной мысли: с одной стороны, скеп­тический, позитивистский, сциентистский номинализм, а с дру­гой — иррационалистический фидеизм; направления, между кото­рыми уже столетие разрывалась Россия.

Разумеется, Соловьев на этом не останавливается, и халкидон- ский компас, с которым он иногда забывает сверить свою мысль, не мешает ему строить на основе Священного Писания совершен­но утопичную политику. Тесный союз римского папы и русского царя, пишет он, будет фундаментом вселенской империи, первым осуществлением справедливости в обществе и в Церкви...

Теократический план рухнул. Экуменический план рухнул. Со­ловьев поссорился с иезуитами и не был назначен кардиналом в Риме (разговоры об этом велись в какой-то момент), а между тем симпатии к католицизму ставили его вне русского общества и рус­ской Церкви. Ни евреи, ни поляки не шевельнулись, чтобы его поддержать. Он подавлен.