Глава II Толстоевщина

Толстой не был религиозным философом. Это религиозный ге­ний, человек, живущий религией, духовидец, учитель веры. B тол­стовстве нет интеллектуальной строгости. B нем — мощный при­зыв, услышанный человеком недюжинным, который в ответ на этот призыв отдает в залог собственную жизнь.

Чего он ищет? To, что предлагает официальная Православная Церковь, подчиненная Государству, покрывающая в его глазах худ­шие злодеяния (например, смертную казнь), очевидно, неприемле­мо. Углубившись в чтение учебника догматического богословия (на­писанного митрополитом Макарием), он возмущен обилием бес­смыслицы и лжи. Он ищет религию в духе и истине, не противоре­чащую естественному разуму. Он прочитал Ренана и других авторов и не может верить ни в чудеса, ни в божественность Христа, ни в воскресение из мертвых. He может он верить и в Троицу, усматри­вая тут противоречие в терминах, и в Боговоплощение (снова такое же противоречие), и в Искупление, ежедневно опровергаемое всем ходом мирового развития. Толстой ищет гуманитарную религию; религию, доступную бедным, простым, неграмотным людям; очи­щенную от сомнительных догматов и бесполезных обрядов; свобод­ную от пут, связывающих Дух, а именно от материи, собственности, права, государства; наконец — и самое главное — религию, которая идет от сердца, говорит сердцу, отворяет шлюзы чувств, раскрывает внутреннее состояние, позволяет излить душу. Такая религия до­ступна здесь и теперь для всей земли.

Интенсивно читая в уединении Ясной Поляны, Толстой размы­шлял над Паскалем (чье понятие сердца он интерпретировал в психологическом и романтическом смысле), Руссо, Шопенгауэ­ром, Вине, Ламенне, священными текстами Востока. Под влияни­ем всего этого он склоняется к религиозному сентиментализму, персоналистическому экзистенциальному субъективизму, спон­танно продолжающему линию пиетизма, Шлейермахера, славяно­фильского иррационализма. Он не испытывает желания двигаться в сторону крупных интеллектуалистских систем, гностических учений в немецком духе, которыми увлекалось предыдущее поко­ление. Он жаждет простоты, опрощения прежде всего, так как спе­шит перейти к практике и жить согласно своей религии. C его лю­бовью к конкретности, вкусом к яркому образу, ему больше по ду­ше писать притчи, сказки, в крайнем случае катехизис для простых людей — трактатов для ученых он не пишет.

Когда Толстой принимается за Священное Писание, за его тол­кование и исследование богословских вопросов, в его подходе к делу угадываются наивность самоучки (со своим школьным грече­ским языком он исправляет перевод Евангелия), дерзость русского человека, который полагает, будто всесторонне рассмотрел вопрос, и рубит сплеча, ссылаясь на внутреннюю очевидность, провинци­альный здравый смысл и новейшую науку; наконец, уверенность великого писателя, увенчанного мировой славой.

B толстовстве заметны обычные составляющие учения начина­ющего гностика. Hac спасает сознание того духовного начала, ко­торое в нас есть и которое едино с самим Богом. Духовное начало, божественный свет, сошедший с небес, живет в человеке: это Ра­зум и одновременно Слово и Душа. Поскольку свет присутствует в нас как божественная искра, нам надлежит стать детьми света в этом мире, а не в ином. По смерти мы соединяемся с великим це­лым, сливаемся с жизнью, общей для всего человечества, в жизни Сына Человеческого.

Накануне смерти он диктует дочери несколько строк — это его ultima verba[10]. «Бог есть неограниченное все, человек есть только ограниченное проявление Бога.

Бог есть то неограниченное все, чего человек сознает себя ог­раниченной частью. Истинно существует только Бог. Человек есть проявление Ero в веществе, времени и пространстве. Чем больше проявление Бога в человеке (жизнь) соединяется с проявлением (жизнями) других существ, тем больше он существует. Соедине­ние этой своей жизни с жизнями других существ совершается лю­бовью.

Бог не есть любовь, но чем больше любви, тем больше человек проявляет Бога, тем больше истинно существует. Бога мы призна­ем только через сознание. Ero проявления в нас»¹[11]. Итак, спасе­ние происходит через осознание — мистическое, преображающее и одновременно рациональное — заложенного в нас божественно­го начала, которое должно возделывать надлежащим поведением для принесения плода.

0 таком осознании свидетельствует Писание. Конечно, Будда, Лао-Цзы, Конфуций, Сократ, Марк Аврелий, Магомет, Лютер, Спиноза, Руссо, Эмерсон, Рескин и другие также интуитивно про­зревали истину. Следовательно, они разделяли единую «веру», ибо этим словом Толстой обозначает осознание. Ho только через Иису­са Христа учение было явлено в самом чистом, самом простом, са­мом общедоступном виде. Иисус Христос — Сын Божий, но не в традиционном богословском смысле, а в смысле толстовском: а именно, тот, в ком духовное начало проявилось в полноте и кто дал правила жизни, способные реально привести к спасению.

Чтобы это доказать и обнаружить эти правила, необходимо очистить Писание. И Толстой занимается экзегетической работой. Он располагает в три столбца греческий текст, русский текст и, на­конец, переложение-толкование. Он производит отбор текстов Пи­сания: оставляет в основном Евангелия и среди них в первую оче­редь Евангелия от Матфея и от Иоанна. Ветхий Завет почти весь отброшен, потому что данный в нем образ Бога (Бог гнева и ярос­ти, Бог-ревнитель) явно ложен, а Закон, как и всякий закон, есть созданное людьми средство подавления. Ho и в Новом Завете не­обходимо сократить лишнее: прежде всего, чудеса, так как они бесполезны и противоречат разуму; затем, рождение от Девы и воскресение; наконец, послания апостола Павла. «Разрыв между учением о жизни и объяснением жизни начался с проповеди Пав­ла, не знавшего этического учения, выраженного в Евангелии Мат­фея, и проповедовавшего чуждую Христу метафизико-каббалис- тическую теорию, и совершился этот разрыв окончательно во вре­мена Константина, когда найдено было возможным весь языческий строй жизни, не изменяя его, облечь в христианские одежды и потому признать христианским»*. Как можно было предполагать, пренебрежение к Ветхому Завету и проект соста­вить единое и непротиворечивое Евангелие сближают Толстого с маркионитами, а упор на духовность Евангелия от Иоанна и на то, что новая эра Духа преодолеет видимую Церковь, приводит писа­теля к иоахимитам**. Разумеется, Толстой не подозревает об этих предшественниках. B своей упрямой искренности он думает, буд­то возвращается к чистому учению, которое исказили лжецы и злоумышленники.

Из этого учения нужно извлечь этическое содержание. Толсто­го всегда возмущало противоречие между словами и делами. Ли­цемерие — вот что заставило его выступать против русского Госу­дарства, называющего себя христианским, и против лжехристиан- ской Церкви. Именно с лицемерием ведет он постоянную борьбу B своем доме, в личной жизни, вплоть до финального бегства и смерти на маленькой станции Астапово.

B Евангелии и только в Евангелии находит он принципы истин­ной нравственности. B основе ее — две заповеди: любовь к Богу, то есть открытость моего Я духовному миру, где мне предназначе­но развиваться; любовь к ближнему, точно так же приводящая бо­жественную душу к ее предназначению — слиянию с духовным миром. Из Нагорной проповеди Толстой извлекает положительные рекомендации, нравственные заповеди толстовства. Их всего пять: не сердитесь, не блудите, не клянитесь, не защ