Глава I B салоне...

Три разговора «о войне, нравственности и религии» происхо­дят в 1899 году в Каннах, в небольшой компании русских, собрав­шихся на одной из вилл Средиземноморского побережья^[5].

Общество собралось у некой светской дамы. Помимо хозяйки, здесь присутствуют Генерал, Политик, Князь и Философ (за ним скрывается не кто иной, как сам Соловьев). Центральная фигу­ра — Князь, так как именно против него последовательно высту­пают Генерал, Политик и Философ. Это молодой человек, проник­шийся идеями Толстого, а кроме того — русскими (да и не только русскими) направлениями мысли конца XIX века: теософией, иде­ализмом, спиритуализмом. Таким образом, он представляет собой новое воплощение Безухова, Левина, Нехлюдова — героев «Вой­ны и мира», «Анны Карениной», «Воскресения». Есть в нем и от­дельные черты князя Мышкина и Алеши Карамазова. И, наконец, именно Князь, чьи искренность, бескорыстие, приверженность высочайшей нравственности несомненны, по этой самой причине предстает как образ Князя мира сего, подготавливающий изобра­жение антихриста.

Разговор ведется в салоне. Собеседники принадлежат к «обра­зованной» России. Мы словно видим один из выцветших фото­снимков — редких наглядных свидетельств прежнего русского об­щества. B этих снимках, в отличие от многих французских фото­графий «эпохи 1900 года», нет ничего смешного или вульгарного. Стиль одежды прост и приятен, на широких лицах, обрамленных спокойной бородой, в ясных, прямо смотрящих глазах написано доброжелательное кроткое достоинство.

Тип русского дворянина сложился в конце царствования Екате­рины Второй. Познакомившись с ним в период войн Первой импе­рии, Европа сочла его приличным и благовоспитанным. Описывая русских персонажей в своей прозе, ни Стендаль, ни Клейст не на­ходят в их поведении и манерах повода для придирок. Пожелав со­здать совершенный образ дворянина, каким он представлялся в эпоху Реставрации — надменно-меланхоличного, недосягаемо­элегантного, — Энгр пишет портрет графа Гурьева.

Между тем было известно, а с течением XIX века становилось все яснее, сколь непрочно положение русского дворянства. Не­прочность его проявлялась в двух отношениях — социальном и нравственном.

C самого появления дворянства при Петре Великом отведенная ему сфера была ограниченной и находилась под двойной угрозой, как со стороны «народа», чуждого по нравам, одежде, отчасти и по языку, так и со стороны бюрократического государства, для кото­рого ни ранг, ни род — не преграда. B каннском салоне вспомина­ют пушкинского безумца в плену меж разбушевавшейся стихией и Медным всадником.

Еще важнее то, что дворянству трудно сохранять свои нравы и веру. Дворянство крепко лишь своими традициями, а русская исто­рия не позволила ему сохранить их. Семейные связи ослабли. Со­словное единство, кастовый дух исчезают снобизм почти отсутст­вует — это вносит в жизнь покой, но вместе с тем с каждым бра­ком, в новых поколениях наследников, в избрании того или иного жизненного поприща социальная группа все больше распыляется.

B то же время набирает силу антидворянский снобизм. B За­падной Европе, усвоившей уроки Французской революции, уже поняли, что литераторов следует держать на расстоянии. Bo Фран­ции, в Англии философы, писатели и поэты утратили влияние на герцогинь. Их принимают, но отношение к ним в свете вплоть до войны 1914 г. остается таким же, как при Реставрации. B России с середины XIX века в среде самого дворянства образуется оппози­ционно настроенная к нему группа, существующая отдельно, но все же тесно с ним перемешанная, — лишенная корней революци­онная интеллигенция.

Если бы дворянство могло обрести равновесие хотя бы в пре­данности вере! Bo всей Европе дворянство уже не шутит с утвер­дившейся религией — англиканской, католической, протестант­ской. Дело, главным образом, не в вере, — хотя и вера часто была искренней, — но в образе жизни, в способе прямо, недвусмыслен­но обозначить свое общественное положение, подчеркнуть его от­личия. Европейское дворянство дает понять, что его социальное бытие составляет часть вселенского порядка, согласного с волей Божией, и публично отдает себя под Божие покровительство.

B России подобного быть не могло. Петр Великий поработил Церковь и иссушил ее. Он подорвал религиозные традиции дво­рянства, обесценив всенародную Церковь и направив благочести­вые чувства на ценности, проповедуемые Государством, и даже на само Государство.

Религиозный вакуум приводит к разъединению культа и мыс­ли. Дворянство продолжало посещать богослужения, соблюдать посты, но это не давало ему никаких социальных преимуществ, потому что Церковь утратила авторитет даже среди верных. Мысль находила пищу вне Церкви, в иноверии различных течений европейской мистики (например, пиетизм, Сведенборг, марти­низм, франк-масонство, теософия) и приучалась рассматривать ре­лигию как двухэтажное здание, где есть нижний этаж — экзотери­ческий и верхний — эзотерический. Lex orandi отделяется от

Iex credendi[6]. Университетская немецкая философия была понята как целостная система, объемлющая всю полноту рационального знания и мистических интуиций. Воодушевление, с которым дворянская мо­лодежь устремилась в 30-е годы к Шеллингу или к профессорам, его популяризирующим, носило, с одной стороны, интеллектуальный характер, так как все пути знания с легкостью, без труда открывались перед восторженным взором, с другой — характер религиозный, по­тому что, пройдя такое посвящение, студенты чувствовали себя зано­во рожденными к иной, просветленной жизни, к спасению.

Следуетли оставить религию предков? Романтическая филосо­фия этого не рекомендует. Она утверждает ценность национально­го прошлого, народной культуры, религиозных корней. Славяно­филы разработали некий устойчивый синтез, благодаря которому сохранялось объединяющее видение импортированного романтиз­ма, приписанное, однако, путем историко-генеалогического мон­тажа православной традиции, совершенно забытой (если только когда-либо она была известна). Славянофильство никогда не было господствующим учением среди дворянства. Ho оно стало своего рода системой отсчета, как бы очертив горизонт религиозной ре­флексии. Тот, кто хотел мыслить, выйдя за пределы привычной церковной практики, находил учение славянофилов, претендовав­шее на выражение истинного христианства, очишенного от иска­жений. Философско-религиозный синкретизм стал нормой быто­вания в России «ученой» религии, обладающей определенной утонченностью и привлекательностью. Подъем национализма уси­ливает привлекательность такого рода религиозности. Россия име­ла мало оснований для оправдания ее национальной гордости и господства над другими народами. Ho обладание истинной верой, истиной означало некое абсолютное право. Тогда православие пре­вращается в идолопоклонство перед Россией.

B середине века на смену философии приходит идеология. B Германии возвышенный гностицизм Шеллинга и Гегеля утратил былую притягательность. Новое поколение предъявляет два новых требования к системе: она должна подтверждаться наукой и быть орудием политико-социального преобразования мира. Спасение достигается путем завоевания власти.

B России идеология сложилась в 60-е годы. Сложилась она в основном за счет дворянства, отняв лучших из его сыновей. Идео­логия политически и интеллектуально запугивает дворянство, стыдит его за унизительное положение между Государством, чьим пособником оно оказывается, и народом, за счет которого оно жи­вет. Идеология осмеивает спорадические попытки помещиков и чиновников улучшить экономические условия и способствовать процветанию страны. Что касается эстетических, нравственных, религиозных взглядов, интеллигенция обвиняет дворянство в не­вежестве, отставании от прогресса, от науки. Многие из предста­вителей дворянства пассивно соглашались. Их вера была недоста­точно крепка. Однако в целом дворянству претило обращение в ве­ру революционной интеллигенции, как, например, Тургеневу и Толстому.

Авторитетный журнал «Современник» под умелым руководст­вом поэта Некрасова объединял вокруг себя группу профессио­нальных журналистов и двух признанных великими писателей — Тургенева и Толстого. B середине 60-х годов редакция повернулась к идеологии. Тургенев принадлежал к самой богатой части дворян­ства; Толстой -— по матери — к наиболее родовитой. Тургенев под­вергается самым жестоким оскорблениям. Он был либералом, в области религии склонялся к агностицизму или к меланхолическо­му спиритуализму. Он не мог решиться примкнуть к народничест­ву, видя в нем воплощение политического фанатизма, к которому питал самое большое отвращение. Кроме того, он стал мишенью Достоевского и на сей раз жертвой фанатизма религиозного. Тур­генев уезжает за границу. Толстой, по сравнению с Тургеневым, принадлежал к более представительному кругу дворянства, не столько по происхождению, сколько по образу жизни, будучи по­мещиком. Пройдя через романтический университет, ознакомив­шись с теософскими и масонскими идеями поколения ОТЦОВ, OH видит вокруг все многообразие крестьянской веры. От славяно­фильства он унаследовал убеждение в том, что сущность религии, как и сущность нации, хранится в избе, в обычаях, в обрядовых жестах, в смиренной набожности женщин в платках и мужчин с окладистой бородой. B народничестве ему близки только презре­ние к высшим классам и к цивилизованным формам общественной жизни, убеждение в нравственном превосходстве крестьянства и в особенности чувство вины за невежество и нищету народа. Ho, как и Тургенев, он вынужден отойти от «Современника».

K тому времени, когда пишет свое произведение Соловьев и когда разворачиваются три разговора, картина интеллектуальной жизни изменилась и стала более дифференцированной.

Ha левом фланге сконцентрировалась идеология, укрепившись и сплотясь вокруг марксизма. Она спустилась в нижние этажи об­щества, поскольку ее категоричность и грубость уже не произво­дят впечатления на лучшую часть общества, за сто лет европейско­го воспитания сделавшуюся образованной, утонченной, просве­щенной. Идеология берет реванш среди новой публики, сформированной массовым образованием, и превращает ее в за­ложника целостной культурной системы, на выход из которой на­ложен моральный запрет. B самых высоких сферах, где пребывает основная часть дворянства, можно дышать. Teppop в литературе закончился. Тридцатилетняя цензура революционной интеллиген­ции, кажется, снята, будто крышка с кастрюли.

B центре располагается разнообразный, довольно неопреде­ленный мир либерализма, в общем, преобладающего среди поря­дочных людей с начала века. Либерализм зародился в просвещен­ных кругах двора и бюрократии, где со времен Екатерины читали Монтескье, затем Гизо, Бенжамена Констана, Маколея и, наконец, Токвиля и Милля. Он довольно хорошо ладит с авторитарным Го­сударством, если занимает «правые» позиции. Ему свойственно уважение к ценностям цивилизации, к организованному прогрес­су, рациональному управлению, и в этом он наследник Polizeistaat[7] века Просвещения. Он сторонник роста привилегий, соответству­ющих развитию способностей. Он верит в пристойный гуманизм, согласный с европейским духом и с той цивилизаторской миссией, носителем которой чувствует себя Россия, как любая имперская нация. Такое умонастроение распространяется за пределами пра­вительственно-административных кругов. Оно вдохновляет поме­щиков, достаточно успешно участвующих в быстром развитии ци­вилизации в деревне. Проникнут им и средний класс, вовлеченный в профессиональную деятельность и все более многочисленный благодаря экономическому прогрессу: инженеры, врачи, адвокаты.

Либерализм тяготеет влево по мере того, как он развивает полити­ческую программу участия в государственных делах. Однако, со своей стороны, проникая в революционную идеологию, либера­лизм разрушает доктрину, размьщая ее экстремизм, стараясь вер­нуть некоторое число ее приверженцев в реальный, практический мир. Для ревнителей революционной доктрины либерализм — главный враг. Он носит светский характер. Принимая научную критику религии, пришедшую из Франции и Германии, он в об­щем придерживается агностицизма. Ho антирелигиозность или догматический атеизм ему не свойственны. Он занимает позицию, характерную для Сент-Бева или Ренана во Франции: религия до­стойна уважения, ее цели благородны, она полезна в нравственном отношении. Ho, увы, она ложна. Это иллюзия, которую наш век, к своему благу, а возможно, на свою беду, преодолел.

Наконец, на правом фланге картина сложнее. Именно здесь изобилуют талант и глубина, но мудрости и правды иногда недо­стает. Упомяну вскользь о таких побочных ответвлениях и отдель­но растущих побегах, как Данилевский или Розанов, который уму­дряется отрицать Новый Завет, принимая Ветхий, и одновременно быть крайним антисемитом. Ho о главном течении — «русской ре­лигиозной философии» — необходимо сказать несколько слов. Го­воря упрощенно, она занимает пространство между двумя полюса­ми: эзотерической теософией и православной патристикой. Как правило, представители этого направления касаются и того и дру­гого полюса. Если Мережковский или Бердяев явно склоняются в сторону Штейнера и госпожи Блаватской, время от времени они проявляют точность интуитивного постижения традиционной ре­лигии. Каких спекулятивных богатств, каких гностических изли­шеств не встретишь у Булгакова или у Флоренского, при той по­следовательности, которая приводит обоих к принятию священст­ва, а Флоренского — и к мученической кончине за веру! Религиозная мысль остается привязанной к своим истокам и к бес­сознательному синкретизму, с конца XVIII века смешивающему спекулятивные течения, пришедшие с Запада, и заново открывае­мую с воодушевлением патристику.

Культура Серебряного века, конечно, принадлежит «правому» флангу, но ее не назовешь ни консервативной, ни либеральной. Спиритуализм, благородное презрение к материальным вещам, по­шлым достижениям развертывающейся индустриальной цивили­зации порождают незаинтересованность в сохранении того, что есть. B политике эта культура — сторонница монархизма, но с апо­калиптическим оггенком, так как она не видит для России ничего худшего, чем идти тем же путем, на который вступила Западная Европа. Одно из ведущих литературных течений — символизм — культивирует ненависть к буржуазии и в еще большей степени — к мещанству. Серебряный век предчувствует близкий кризис ста­рого режима в России. Культурной аристократии на собственном опыте известны растущие трудности дворянства, теряющего свои имения и привычные источники доходов. Ho у нее нет никакого желания войти в современный мир. Париж, Берлин, Лондон вызы­вают у нее отвращение. Она ждет катаклизма почти радостно, чуть ли не с вожделением. И потому через «авангард» она оказывает не­которую поддержку революционной партии, презирая ее, но в то же время ожидая от нее очистительного пожара. Однако на рубеже веков, в тот момент, когда состоялись разговоры, о которых пишет Соловьев, до этого еще не дошло. Разрушительный нигилизм при­сутствует в зачатке в спиритуализме Князя, но еще не осознал се­бя. Он открывается Соловьеву раньше, чем Ленин обнаружит воз­можность им воспользоваться.

B каннском салоне мы замечаем интонации и настроения, кото­рых не встретишь в собрании англичан или французов того же круга. Прежде всего поражают интерес к сфере идей и умение ими оперировать. Русские находили, что на Западе люди пусты, по­верхностны, невежественны. Если оставить в стороне национали­стическое тщеславие, это мнение в чем-то справедливо. B России принадлежность к дворянству определялась не столько рождени­ем, сколько воспитанием и образованием. Вследствие слабой авто­номии этого класса, скромности его материальных ресурсов (за не­многими исключениями), ограниченности контактов неразвитую общественную жизнь заменяют идеи. Петербургское общество до глубины души удивлялось тому, что в Париже или в Лондоне спорт, новая карточная игра, покрой редингота, победа на скачках, успех любовницы привлекают больше внимания, чем идеи Гекке­ля, Спенсера или Михайловского. Западное представление о том, что человеку света есть чем заняться, кроме размышлений, в Рос­сии казалось непонятным.

Ho первостепенное внимание к идеям объяснялось еще и со­перничеством с революционной интеллигенцией. He будучи «ес­тественным» социальным образованием, она формировалась вы­ходцами их всех групп и слоев общества, объединившихся против общества вокруг логического ядра общей теории. Общество, в ча­стности дворянство, смутно чувствует, что именно здесь, на почве идей, решается его судьба. Здесь заинтересованность в идеях вы­ходит за рамки простого интереса.

Идеи гнетут и тревожат. Внедрение в умы ложного, безумного учения у Достоевского сравнивается с одержимостью бесами. Идеи вселяются в Россию, как «бесы в свиней». B конце века бесы не изгнаны из русского общества. Ero сотрясает изнурительная мозговая лихорадка. Непосредственная связь с жизнью утрачена: столь живительная еще во времена Пушкина, для каждого следую­щего поколения она все труднее, все недоступнее. Витализм Тол­стого — лишь компенсаторная замена этой связи. Деревья уже не так зелены, солнце сияет не так ярко.

06 этом говорит Политик: «...нет уж теперь больше тех ярких, а то совсем прозрачных дней, какие бывали прежде во всех клима­тах... все как будто чем-то подернуто, тонким чем-то, неулови­мым...» A Дама продолжает и развивает эту мысль: «А я вот с про­шлого года стала тоже замечать, и не только в воздухе, но и в ду­ше: и здесь нет «полной ясности», как вы говорите. Bce какая-то тревога и как будто предчувствие какое-то зловещее».

Вернемся же в салон и познакомимся поближе с гостями.

Генерал, Политик и Князь представляют три эпохи русского дворянства, а Философ — выразитель идей Соловьева — подводит итоги всех трех эпох.

Генерал посвятил себя службе. Это достойный преемник вер­ных слуг Государства Российского, а точнее, его армии, ибо испо- кон веков Россия представляет собой военную монархию. Если ис­кать ему аналогов в литературе, то мы пройдем мимо буйного бай­ронического героя Лермонтова, терзающихся и «думающих» офицеров из прозы Толстого, недалеких генералов Достоевского и остановимся на пушкинском капитане Миронове — честном, доб­родушном, верном своему государю и Богу^[8]. Этот тип скромного, знающего свое дело офицера, какими богата была русская армия вплоть до 1917 года, уцелел, не поддавшись влиянию века, и со­хранил цельность и чистоту.

Политик принадлежит к типу более современному. Когда русские бояре усвоили цивилизованные манеры, на европейской сцене по­явились имперские административно-политические кадры, призван­ные производить благоприятное впечатление. B конце века эти кру­ги знают, чего они хотят. Они убеждены — в духе просветительства и просвещенной монархии, — что в России прогресс происходит в результате деятельности Государства. Разве не Государство Петра Великого решительно осуществило прививку России к Западной Ев­ропе? Разве не Государство Александра II, преодолевая сопротивле­ние, проявлявшееся на всех уровнях общества, совершило грандиоз­ное дело отмены крепостного права? Ho одновременно это поколе­ние, воспитанное по-европейски, поняло, что модернизация и самодержавие несовместимы. Ему хотелось бы заимствовать прус­ский судебно-административный порядок, оно привержено англо­фильству и французскому языку. Прочитав сочинения основателей консервативного либерализма, оно хотело бы осторожно привлечь общество к преобразовательной деятельности, предпринимаемой Го­сударством. «Политики» составляют цвет русского Государства, его рациональное ядро. Им постоянно противодействуют то тупые вуль­гаризаторы, то интеллигенция — славянофилы или народники, то царь, а потому их облик поневоле оттенен элегантной оппозиционно­стью. Они думают, что обеспечивают связь Государства и общества, выполняя функции представительства между тем и другим. Закон­ченные европейцы, сторонники просвещенного патриотизма, они принадлежат к западникам. Тогда, в конце века, русские активно уча­ствуют в Гаагской конференции, в разработке цивилизованного меж­дународного права, в установлении арбитражной системы, способ­ной сделать войны излишними и в конце концов отменить их. Наш Политик не чужд этим усилиям. Однако его практический позити­визм отмечен признаками усталости и разочарования. To же проис­ходит и с Государством, которое постепенно теряет заряд энергии, веру в себя, в свою цивилизаторскую миссию. Россия предчувствует наступление своего 1789 года. Общество расшатывается. Государст­во слабеет, разлагается, отравляется. Виллы Лазурного берега насе­ляются чиновниками, впавшими в немилость.

Остаются еще двое гостей, но они не представляют собой со­циальные типы. Князь — носитель идей толстовства, а г-н Z. — Философ — воплощает мысль автора в последней стадии ее разви­тия. B то время, когда написаны «Три разговора», Толстой для все­го мира является русским классиком по преимуществу. Он жив: это великолепный семидесятилетний старик, который на десять лет переживет Соловьева. Ero система окончательно сложилась примерно к 1880 году.