Обратим внимание на плохую «вспоминаемость» снови­дений.

Многие люди, просыпаясь с ощущением, что видели бо­гатый, интересный сон, могут едва-едва припомнить два-три бедных и изолированных эпизода. Другие вообще убеждены, что снов не видят. Третьи видят и помнят, но, пытаясь изложить сновидение, чувствуют, что искажают его подлинную природу, выстраивая повествование как линейное и детерминированное.

Почему так происходит?

Известный исследователь сновидений Джереми Тейлор так отвечает на этот вопрос: «По моему опыту, сновидения не скрываются и не прячутся, но делают всё, чтобы обна­ружить себя. Почему тогда они не понятны и темны для бодрствующего сознания? Происходит это по той причине, что каждое сновидение имеет множество значений и уров­ней значения, сплетённых в одну метафору личного опыта. Именно множественность, многослойность сновидений часто делает их непонятными и лишёнными смысла после пробуж­дения. Это полное смысла, неоднозначное, многослойное качество сновидений имеет парадоксальную особенность словесных каламбуров. Каламбур возможен, если хоть одно слово в контексте, в котором он используется, имеет несколь-

KJ KJ T^ ••

ко значений и скрытый смысл. В сновидении все имеет несколь­ко значений, и всё сновидение является продуктом спонтанной попытки ниже уровня сознательного самосознания сплести эти различные значения в единый опыт. Этот опыт является непонятным и неопределённым, потому что в сновидении, которое мы запомнили, по-прежнему в той или иной степени присутствуют скрытые смыслы и резонансы всего множества уровней значения. Изначально опыт кажется бессмысленным только потому, что бодрствующее сознание не разгадало на­мёков и скрытых смыслов множественного значения, которые присутствуют в структуре сна»^[92] .

Вообще, данные исследований показывают, что даже самые «продвинутые» сновидцы по пробуждении помнят два-три сна, тогда как за ночь человек успевает «посмотреть» пять-шесть сновидений. С чем связана эта особенность сновидческой сферы человеческого опыта?

Конечно, самый очевидный ответ (особенно в нашей тради­ции, испытавшей большое влияние психоанализа): Эго проти­вится осознанию содержаний, раскрываемых ему в сновидении бессознательным. Для определённых типов информации это так и есть. В частности, речь будет идти о психотравмирующей информации, которая изначально заложилась (закодировалась) всеми тремя (или двумя) языками с акцентом на компоненту негативной эмоциональной составляющей. Такому содержанию сопутствуют телесно-энергетические динамики, переживаемые целым как неприятные и болезненные. Вот как об этом говорит Дж.Тейлор: «Фрейд отдал много сил распутыванию хитроспле­тений вытеснения как причины избирательной памяти в пере­живаниях наяву и во сне. Из его подхода следовало, что если вы не помните сновидения, то внутри вас должно быть нечто настолько ужасное и отвратительное, что вы просто не хотите допускать это в сознание в какой было то ни было форме. По моему опыту, вытеснение однозначно является одной из при­чин, по которой нам не удается помнить сновидения или их фрагменты, но эта причина не настолько общая, как можно предположить, в особенности для людей, добровольно на­чавших работать со сновидениями из любопытства и желания исследовать свою внутреннюю жизнь и увеличить творческий потенциал»^[93] .

И это не единственная причина трудностей при вспомина­нии сновидений. Тейлор очень выразительно описывает природу подобного рода проблем на примере конкретного сновидения, поэтому я приведу обширную выдержку из его книги:

«Озадачивала меня и другая, на вид ненормальная модель восстановления сновидений в памяти, с которой я столкнулся в знакомых мне группах сновидящих: часто члены группы, прояв­лявшие наибольший энтузиазм в работе, наименее подавленные и наименее подверженные самообману в своей жизни и жиз­ненным драмам, сразу после вступления в группу неожиданно прекращали запоминать сновидения. Они начинали чувствовать себя неловко и смущенно, подозревали себя в бессознательном самообмане и страхе невольного саморазоблачения перед груп­пой, хотя не были осведомлены о подобных чувствах. Тщательно подбирая вопросы, я расспрашивал, почему они не могут вы­звать хоть какое-нибудь воспоминание о сновидении, вновь и вновь я слышал полные сожаления и разочарования истории о пробуждении после живого, яркого и эмоционально приятного сновидения и полном его исчезновении в пограничную секунду между сном и пробуждением.

Мой опыт показывает, что обусловленная вытеснением потеря воспоминаний о сновидениях почти всегда связа­на с ощущениями страха, гнева, отвращения и несчастья. Эти сообщения просто не укладывались в мой опыт, хотя сновидящие все более подозревали себя в сильнейшем вы­теснении. Как-то утром моя жена проснулась после живого сновидения, собираясь сделать записи, но кажущиеся четкими детали сновидения полностью исчезли в пограничную секунду перед тем, как она открыла глаза. Однако позже, тем же утром, у нее была внезапная вспышка воспоминаний, которую она смогла выразить словами. Во сне она была на улице в громадной толпе народа. Её опыт был ощущением множества сознаний, существующих в ней одновременно, — он был одновременным индивидуальным опытом каждого отдельного человека в гро­мадной толпе. Она смотрела глазами и слышала ушами каждого человека, её волновали чувства каждого, и поэтому у неё не было единой точки зрения или Эго, от имени которого можно было бы вспомнить опыт.

Я сам бывал в сновидениях одновременно в виде нескольких лиц и знаю, чего стоили попытки записать эти сны в журнал, поэтому я могу представить сложность вспоминания таких сновидений вообще!

fT _________________________________________________________ »J о

Я понял, что причиной, по которой многие теряют вос­поминания о сновидениях, может быть собственный энтузиазм. Я начал видеть, что утончённость, сложность и отличие пережи­ваний наяву от более глубоких и архетипических переживаний в сновидениях могут быть причинами забывания.

В результате исследований таких незапоминающихся сно­видений и их фрагментов я пришел к убеждению, что первичной причиной забывания нашего опыта в сновидениях является то, что он протекает вне структур, которые мы используем для ор­ганизации нашего бодрствующего сознания. Речь идет о чувстве «себя и других» и чувстве линейного времени. Без сомнения, это две основные определяющие координаты нашей жизни наяву, но в сновидениях мы живем в измерении, где основополагающие категории сознательной жизни просто неприменимы. У меня, как у многих, были сновидения, где одновременно развивалось несколько сюжетов, где я был одновременно несколькими людьми. В царстве архетипов, в коллективном бессознательном или объективной психике, ощущения времени и самосознания очень отличаются от жизни наяву. Есть уровень, на котором архетипы чётко безвременны и трансличностны, где во сне мы погружаемся в эти сферы на любую глубину. Основные кате­гории бодрствующего сознания и памяти просто неадекватны, чтобы записать эти переживания»^[94] .

Вернёмся теперь к первому из упомянутых выше типов ин­формации, представленных в образах сновидений и выражающих психотравмирующую информацию, психотравмирующие пережи­вания. Допустим, в своё время она получила кодирование во всех трёх языках и была представлена на уровне сознания, но в связи с особенностями болезненного опыта оказалась вытеснена в бессозна­тельное. Как дальше она себя ведёт? Как проявляется в сновидениях? Неверно полагать, что такая информация мирно дремлет на уровне бессознательного, не пытаясь получить доступ на уровень сознания, которым она была когда-то отторгнута. Неправильным было бы и однозначное понимание стратегии сознания, применительно к по­добного рода информации, как исключительного нежелания допу­стить её в свою сферу. Мне более близка позиция Р. Лэнгса, который на своем многолетнем опыте психотерапевтической работы вывел ряд интересных закономерностей и обобщил их в коммуникативном подходе к интерпретации содержания бессознательного^[95] .

Он полагает, что человек действительно, с одной стороны, пытается утаить психотравмирующий вытесненный материал, с другой — он пытается его выразить. Компромиссом этих двух противоположно направленных тенденций и является симво­лизм сновидений, а также дневных коммуникативных стратегий. Я вижу в этой позиции глубокую внутреннюю логику: действи­тельно, психотравмирующий материал потому и удерживается вне сознания, что он является болезненным для субъекта и уже однажды причинил ему страдания. Но, с другой стороны, насиль­ственное, принудительное удержание данного материала в бессо­знательном требует очень большой затраты внутренних ресурсов, да к тому же и само по себе является стрессирующим фактором: ведь человек может отказаться осознавать определённое со­держание, но он не может не ощущать того факта, что есть содержание, которое он не хочет осознавать, и что это потому, что оно представляет для него угрозу. Защитный механизм от­рицания^[96] , действительно, радикально блокирует доступ к вы­тесненному материалу (т.е. это, можно сказать, метауровневое подавление). Но им далеко не исчерпываются используемые Эго средства взаимодействия с бессознательными содержаниями. Существуют механизмы замещения, конденсации (сгущения), символизации. Все они предполагают разного рода операции с вытесненным материалом. Конечной целью при этом, в общем- то, является выражение данного содержания в приемлемой для Эго форме. Иными словами, символика сновидений в определённой части содержаний представляет собой компро­мисс между тенденцией утаивания вытесненного материала и тенденцией выражения его в приемлемых для Эго формах. В процессе решения такой задачи Эго, как подчёркивает Лэнгс, автоматически и бессознательно так преобразует информацию, чтобы результирующие послания характеризовали человека как разумного, логичного, трезвомыслящего, способного продуци­ровать логичные и связные послания.

Как видим, всё закономерно: в той мере, в какой человек уровня я как целое адресует миру требование быть представимым, удовлетворять стандартам рационального мышления (а по сути параметрам структуры Эго), он и от себя неукоснительно требует того же. А поскольку он к себе предъявляет такие требования, он и от мира ожидает этого: нормальный, «хороший», «правиль­ный» мир — тот, в котором существует упорядоченность, нет противоречий, есть существенное и несущественное, главное и второстепенное, то, чем можно пренебречь, и то, чем нельзя, однонаправленность причины и следствия, и т.п.

Хочу обратить внимание: только что речь шла о символике сновидений, которая формировалась как прошедшая кодирова­ние во всех трёх языках, то есть в принципе доступная осознанию. Просто её ситуативная, в результате личностной истории субъ­екта, связь с острыми негативными переживаниями перевела ее в разряд неосознаваемого. По отношению к ней функция сновидения — обустроить её презентацию сознанию тогда и в такой форме, когда и в какой это может привести к осознанию данного содержания и, соответственно, к разрядке связанного с его удержанием в бессознательном напряжения.

Но, как уже говорилось, есть и другие содержания бес­сознательного, и они составляют подлинный его массив, — это те послания внутреннего и внешнего мира, которые никогда и не имели оформленности в языке Эго из-за несоответствия внутренней природы этих содержаний параметрам Эго. Такие содержания в бессознательном также присутствуют, но они остаются не выраженными средствами вербального и образного ряда, и именно они, как мне думается, обусловливают трудности с вспоминанием сновидения.

Ведь вспоминая, мы неизбежно пытаемся представить его в форме послания. А какие требования человек предъявляет к сво­им посланиям, мы уже знаем. И если прежде осознававшийся, а теперь вытесненный материал хотя бы в принципе допускает такую организацию (поскольку однажды он уже прошёл коди­рование средствами Эго), то основной массив бессознательного данной организации по самой своей природе не допускает. Именно он и обусловливает те особенности организации «карти­ны» реального сновидения, которые вспоминающим сновидцем или вообще не воспроизводятся, или воспроизводятся с огром­ным трудом, фрагментарно и огрублённо.

Как уже говорилось, наиболее распространенным яв­ляется мнение о том, что человек не может вспомнить снов, потому что в нём велико сопротивление встрече с бессозна­тельным травмирующим материалом. Существует даже пред­ставление, что человек в состоянии вспомнить сновидение ровно настолько, насколько он способен столкнуться с бессознатель­ным материалом, который был вытеснен, а теперь представлен в образах сновидения. Однако сейчас можно сказать, что это верно только в отношении одного из компонентов сновидче- ского материала.

Гораздо более общий случай, более фундаментальная при­чина: принципиально иная организация опыта, не представимая средствами сознания, и абсолютно другой по своей природе опыт, не допускающий непосредственной репрезентации сред­ствами сознания (однажды, когда только поступал, он уже не был кодирован средствами сознания именно по этой причине).

Какую же роль может играть презентация такого материала в сновидении?

Как мы видели, он не имеет компоненты образно­символьного ряда, поэтому вряд ли можно предположить, что его задача — непосредственно попасть в сознание. Что же тогда? Создать эмоциональный фон для развёртывающейся картины сновидения? Если да, то зачем?

Здесь ничего нельзя утверждать наверняка, но я склонна предположить следующее: по крайней мере, одна из возмож­ностей заключается в том, что включение такого материала оживляет и одухотворяет «просматриваемую» картину. Ведь если такой материал — неотъемлемая составная часть человеческого опыта, то, если бы она была исключена из презентируемой со­знанию картины сна, человек, как целостное существо, не верил бы снящемуся так, как он верит сейчас (когда, даже в результате специальных усилий в осознаваемом сновидении сновидцу не всегда удаётся определить, происходит ли разворачивающееся перед его мысленным взором наяву или во сне). Не верил бы потому, что весь объём проживаемого опыта в реальности не походил бы на объём и интенсивность проживаемого в снови­дении. Сейчас же это практически неотличимые вещи. Но тогда человек не имел бы возможности «отыгрывать» в снах внутрен­ние проблемы, потому что такая игра ничем не отличалась бы от дневных бодрственных фантазий, когда субъект может при­думать всё, что угодно, но верить он этому не будет, потому что отлично сознаёт статус происходящего. А ведь сказано: «По вере вашей дано вам будет». Если человек, искренне веря в ре­альность происходящего, сделает какой-то значимый для него выбор, это действительно изменит раскладку возможностей, открывающихся перед ним в его дневной жизни. Если же он это делает в бодрственной фантазии, то результат отнюдь не такой впечатляющий, потому что в этих условиях сделать внутренний, ответственный, а значит — идущий именно из глубины души, «всем нутром» («внутренний» в его подлинном значении) выбор не так просто: человек всегда будет отдавать себе отчёт в том, что на самом деле за свою фантазию он не отвечает, так как разво­рачивающееся происходит не в реальности.