Интуиции и фантазии

А.Минделл пишет о том, что в основе всех симптомов и вообще любых проявлений физического (в смысле плана ре­альности) мира лежит некая синкретичная смесь ощущений- переживаний, в которых слиты знание, вера, фантазия, ре­альность и т.п.

Поскольку это, как мне всегда казалось, очень расплывчатое объяснение и очень неясное указание, то я всему этому просто не придавала значения, рассматривая как метафору для репре­зентации опыта, невыразимого в естественном языке, т.к. в нем просто нет средств для передачи такого переживания. А сейчас я думаю, может, это так и есть? Может, это не метафора? Может, человек и вправду знает всем своим существом на тех стадиях формирования его внутреннего образа внешней ситуации, ког­да взаимодействие с этой ситуацией еще находится на уровне «заигрывания» (в терминологии Минделла)?

Ведь что такое это «заигрывание»?

В представлении Минделла, которое он подкрепляет ссылкой на идеи квантовой физики, это самый первый момент взаимодействия с объектом, которое потом человек оценит (будет внутренне воспринимать) как неизвестно почему состоявшееся обращение его внимания на объект. Человек упустит это первое переживание (Минделл говорит «маргинализирует», т.е. вытеснит на периферию сознания) и будет искренне считать, что это он был инициатором взаимодействия, хотя и не понятно, почему объект привлек его внимание.

Человек обладает способностью мгновенно и автомати­чески бессознательно отыскивать логически приемлемое обо­снование своему поведению, подлинных причин которого он сам не знает (не понимает).

В этом плане очень примечательно то, что происходит в процессе гипнотического воздействия. Если субъекту, нахо­дящемуся в состоянии сомнамбулы, внушить некую картинку (например, о посещении зоопарка), он «начинает оживленно прохаживаться по залу, вглядываясь в будто бы летающих в больших клетках птиц, рассматривая ползающих змей и отды­хающих тигров; он настойчиво просит воображаемого попугая назвать свое имя и вдруг начинает громко хохотать над ужим­ками мнящихся ему мартышек. Если сомнамбуле говорят: «Не чувствуете ли вы, какая нынче холодная погода, да и снег идет, не правда ли?» — он начинает зябко ежиться, дрожит, стряхивает невидимые снежинки с платья, а на руках у него четко выступает «гусиная кожа».

131

улице в морозный зимний день»^[126] .

Подобным же образом человек, получивший в состоянии гипноза отсроченное внушение (допустим, после пробуждения подойти к вешалке в прихожей и раскрыть свой зонтик), очнув­шись, не помнит этого. И тем не менее вопреки своей воле, с явно читаемым на лице недоумением, подходит к вешалке, берет зонтик, раскрывает, а затем снова закрывает его. Эксперимента­тор строго и с неудовольствием спрашивает, зачем он проделал такие странные действия, человек тут же говорит, что ему по­слышался раскат грома, или что он подумал, что забыл закрыть свой зонтик, или еще что-нибудь оправдывающее то странное (на его взгляд) в его поведении, знать подлинную причину чего он не может. О сходных вещах говорит Р.Лэнгс, указывая, что человек мгновенно и бессознательно подбирает обоснование для своего поведения (в широком смысле, включая мысли), кото­рое бы делало его логичным и предсказуемым в глазах других

людей^[127] .

Итак, человек, лишенный возможности восстановить под­линную причину своего поведения, мгновенно и бессознательно придумывает ее (фантазирует), нисколько не сомневаясь в том, что дело так и обстоит, как ему кажется. Маргинализировав подлинное переживание, лежавшее в основе первого осознания взаимодействия-контакта с объектом (которым может быть и другое лицо), человек мгновенно, автоматически и бессозна­тельно придумывает собственную версию-фантазию причины, побудившей его обратить внимание на объект (на другого че­ловека). Сравним: человек, получивший под гипнозом приказ гипнотизера совершить логически немотивированное действие, т.е. действие, которое не имеет внутренней побудительной при­чины в нем самом (в человеке), все-таки представляет для себя и для других ситуацию таким образом, как будто это была его воля, его инициатива, это он захотел того, что сделал. Хотя внешний наблюдатель до смешного отчетливо знает подлинное положе­ние вещей. Человек же свято верит в ложное и придуманное им самим обоснование.

Так же и здесь: субъект не был инициатором взаимодей­ствия, но для себя и для других он бессознательно и автома­тически будет так реконструировать ситуацию, как будто ее источник — его воля.

Почему? Возможно, потому что сознание, управляю­щее поведением человека на уровне объективной реаль­ности, требует ощущения сохранения контроля над про­исходящим (даже если это и не так). Это его рука, рука сознания, лежит на пульсе жизненной истории человека. Поэтому всё, что находится за пределами возможностей «переваривания» сознания, маргинализируется, а на место не понятого и потому удаленного (вытесненного) помещается совершенно ложное, зато валидное в системе представлений (координат) сознания.

В результате получится, что если инициатором взаимо­действия с ним было нечто такое, что его репрезентативной системой уровня Эго как агент действия принято быть не может (допустим, предмет, который в категориальной сетке сознания лишен свободы воли, а значит, не может быть и инициатором взаимодействия, или же вообще третья сила непонятной при­роды), — он это переживание^[128] отвергает, отбрасывает, автома­тически и бессознательно подставляя на его место придуманное, но валидное в системе координат сознания.

Итог: контакт состоялся (ведь человек обратил внимание на объект), следовательно, первому, неясному переживанию- ощущению он подчинился (последовал чужой воле). Это под­линное переживание-ощущение он обесценил и отправил на периферию сознания, а вместо него подставил что-то придуман­ное, но позволяющее продолжать считать, что это он — активная действующая сила, он — творец истории, что это его воля — в основе происходящего в его жизни. Это позволяет сохранять стереотипы, удобные, нетравматичные для сознания, для цело­го, и избегать контакта лоб в лоб с незнаемым, с загадочным, узнавание чего предполагает слом устаревших представлений и всего образа мировосприятия и мироуклада человека.

Это грамотно в смысле адаптации на уровне обыденной реальности. Но это резко сужает возможности эволюционных успехов человека на уровне глубинной (объемной, альтернатив­ной, подлинной, конечной) реальности. Как всегда, в чем-то выигрываешь, в чем-то проигрываешь. И это выбор каждого человека, что предпочесть.

Итак, на самом деле подлинное и адекватное переживание внутренней природы происходящего в человеке присутствует, знание это в нем представлено. И если оно вытеснено из со­знания, оно не вытеснено из тела. Вот это и будет означать вы­ражение «знать всем своим существом». Это ощущение-знание лежит в основе того, что человек уровня я как целое называет интуицией.

Оно предшествует и мысли, и фантазии, и знанию, и вере. Я бы сказала, что оно ближе всего к уверенности. Но это то прото-переживание, которое потом эволюционно породит всё остальное, пока же ничем из всего перечисленного не является. Поэтому попытки «поверить интуицию рассудком» беспер­спективны. Рассудок здесь ничего не может дать, поскольку по природе своей имеет просто другой формат, вообще другой. Это все равно, что пытаться обычным глазом разглядеть, есть ли атмосфера на Марсе, или же увидеть, как расщепляется молекула химического вещества при взаимодействии с другим веществом. Это просто не реально не потому, что мы плохо пытаемся, что мы ставим себе какие-то ограничения, если снимем которые, всё сможем. Нет: потому что это события из разных уровней возможностей.

Итак, полезно обратить внимание на две формы взаимо­действия, которые могут помочь в понимании природы сно­видения: проживание фрагмента жизни под гипнозом (когда гипнотизер говорит человеку, допустим, что тот находится в зоопарке или что на улице холодно); и когда человек получает от гипнотизера постгипнотическое внушение сделать что-либо. Первое, как мы помним, просто буквально напоминает челове­ку сон, даже характеризуется им как «видел сон, в котором гулял по зоопарку\находился на зимней улице». Иными словами, в состоянии сознания, которое мы называем «находиться под гипнозом», человек полноценно проживает картины, разво­рачивающиеся перед его внутренним взором, которые он затем оценивает как сон (после возвращения в бодрственное сознание сам воспринимает как сон). При этом картины разворачиваются не по его побуждению, а в соответствии с указанием гипно­тизера (по воле гипнотизера), хотя и воспринимаются им как самонаправляемые.

Второй тип иллюзии причин развертывания действия — постгипнотическое внушение, когда человек, очнувшись, делает то, что ему было приказано, но воспринимает это как сделанное по своей воле (подбирая, насколько это возможно, разумные объяснения—обоснования своему поведению). Здесь подлинная причина действия не видна только самому загипнотизирован­ному. Для стороннего же наблюдателя всё совершенно ясно. Это напоминает внутреннюю убежденность человека, что он сам — инициатор взаимодействия, это он обратил внимание на другого (человек, предмет, событие), а вовсе не оно привлекло, притянуло его внимание. Как видим, человек верит, что это он — активное действующее начало, что это его собственная воля реализуется, тогда как на самом деле он выполняет приказ, полученный от другого в состоянии гипноза, о чем совершенно не помнит и чего не осознаёт. Т.е. мы полагаем, что это мы об­ратили внимание на объект (человека, предмет, событие). Но вполне возможно, что мы — в другой системе координат — были побуждены к взаимодействию с ним.

При понимании механизмов происходящего нам, возмож­но, поможет знание того, что происходит с человеком в состоя­нии сомнамбулизма. Известно, что в таком состоянии человек, как считается, повторяет за гипнотизером все его действия (например, если тот делает вид, что укачивает на руках ребенка, сомнамбула тут же начинает делать то же самое). Но я предпо­лагаю, что он не подражает, не копирует, не повторяет (ситуация видится такой только с позиции бодрствующего сознания сто­роннего наблюдателя). На мой взгляд, у сомнамбулы при этом происходит смешение внутреннего и внешнего пространства, а также ролей внутреннего управляющего я (бодрственного я) и сновидного. В таком состоянии у него смешиваются, спутывают­ся внутренние образы, управляющие его поведением в обычном состоянии, и внешние. Иными словами, образ гипнотизера начинает восприниматься как внутренний управляющий об­раз его «я». В результате человек не подражает, не копирует, он просто воспроизводит во внешнем поведении то, что визуально репрезентирует ему — как внутреннюю картину его собственно­го поведения — его управляющее, бодрственное «я» (на самом деле — гипнотизер, но в этом состоянии для человека данный образ превращается в репрезентацию его управляющего «я»).

Это напоминает мне еще одну особенность поведения за­гипнотизированных, правда, находящихся в другой стадии гип­ноза — каталепсии: если придать телу положение, характерное для некоторого переживания (например, заломленные или же молитвенно сложенные руки), то на лице человека немедленно отражается то переживание, та эмоция, которая характерна для подобного переживания: в первом случае страдание, во втором — молитвенный экстаз (или сосредоточение). Но это происходит потому, что связь «положение тела — переживаемая эмоция» неразрывна. И человек под гипнозом не отличает внешний им­пульс к принятию той или иной позы от внутреннего. Его тело приведено в определенное положение внешней, не его волей, но для него — это не различимо, для него она стала внутренней. Поэтому и лицо его сразу начинает выражать то переживание, которое характерно для такой позиции тела.

После пробуждения сомнамбула не помнит о том, что де­лал под гипнозом (допустим, ему сказали «зоопарк» и он очень детально демонстрировал поведение, встречающееся при раз­глядывании разных животных), но, если начать ему подсказы­вать, то он может припомнить, что видел сон, где ему снилось, что он ходит в зоопарке. Не происходит ли нечто подобное с нашим сновидным «я»? Мы живем и действуем в мирах нашей

KJ / KJ KJ KJ \

вселенной (созданной нами вселенной наших мыслей), но наше состояние таково, что после пробуждения мы говорим, что видели сон.

Здесь, конечно, существует такой аспект. Сомнамбула на самом деле на глазах у всех совершает некие физические дей­ствия. Когда же человек спит, этого не происходит. Вернее так: нет физически полноценных действий. Но известно, что им­пульсы, однозначно соответствующие физическим действиям, мозг в период быстрого сна генерирует. Просто есть механизм, который блокирует физическую полнообъемную реализацию этих импульсов.

Роберт Лэнгс пишет о том, что в рамках коммуникативного подхода к интерпретации бессознательного психического по­лучается, что многие аспекты коммуникативного взаимодей­ствия являются ответами-реакциями пациента на интервенции терапевта (преднамеренные или нния-выражения бессозна­тельного.

В этой связи у меня возникает мысль: а не является ли вся жизнь человека таким ответом-реакцией на интервенции- вызовы силы безмолвия (в терминологии Минделла)? Возмож­но, выброс бессознательного (активизация бессознательного) материала регулируется интервенциями среды в той же мере, в какой сновидения, ассоциации и воспоминания пациента ре­гулируются интервенциями его терапевта. Интервенции среды провоцируют отголоски (отзвуки) в бессознательном. В резуль­тате то или иное содержание становится в принципе доступно осознанию (это не значит, что оно непременно будет осознанно, но это значит, что появляется такой шанс).

Лэнгс отмечает, что Эго человека играет важную и много­плановую роль в выражении-утаивании бессознательного психического. Среди прочего оно занимается тем, что под­бирает символы, наиболее пригодные для выражения такого содержания. Что имеется в виду под «наиболее пригодными символами»?

Прежде всего, следует отметить, что бессознательное психическое, судя по всему, стремится попасть в сферу осо­знания. В частности, эмпирическим путем было установлено, что пациент в ходе психотерапии спонтанно и бессозна­тельно стремится к большей интеграции своей личности. А для этого ему необходимо некоторые аспекты, которые в настоящий момент либо отрицаются, либо вовсе не осознаются, ввести в сферу осознания. Это, в свою очередь, окажется возможным, если будут осознаны и интегрированы переживания, лежавшие в основе формирования данной субличности (данной неосозна­ваемой части его натуры). Так и получается, что в психической коммуникативной стратегии оказываются совмещены две разно­направленных тенденции: с одной стороны, стремление к тому, чтобы бессознательные содержания были выражены и осознаны; с другой — чтобы они остались скрытыми от сознания, поскольку в них нередко содержится много боли и страдания.

Компромиссным решением в такой ситуации выступает сложная стратегия Эго по переработке подобного рода содер­жаний. Здесь известны разные механизмы: замещение, сим­волизация, сгущение, логическое отстраивание. Замещение, если сказать совсем коротко, это экспрессия «вместо»: когда вместо болезненного бессознательного материала, которому закрыт непосредственный доступ в сознание, человек говорит о вполне выразимой для него ситуации. При этом действительно оказывается, что ее напряженность несколько уменьшается (ослабевает) за счет «прикасания» к больной теме, вместе с тем, непосредственно травмирующий материал остается вне сферы сознания. Разумеется, такая экспрессия «вместо» возможна только потому, что в качестве замещающего отбирается материал (образ), который некоторым образом созвучен травмирующему бессознательному. Механизм символизации считается работаю­щим, когда осуществляется выражение «через»: когда болезнен­ная, травмирующая ситуация находит доступ к поверхности (к сознанию) через ее выражение в неких идеях и образах, вполне допускаемых цензурой сознания.

Нетрудно видеть, что здесь имеется определенная пере­кличка рассмотренных механизмов. В частности, в случае символизации вместо бессознательного содержания исполь­зуется символ. Это так и есть: символизация — это всегда и за­мещение. Но замещение не всегда предполагает символизацию. Иными словами Эго человека для того, чтобы репрезентировать бессознательную информацию, может выбрать некую созвучную тему, не прибегая к использованию символов. Например, пыта­ясь выразить-утаить свои переживания по поводу расставания с психотерапевтом, пациентка вполне осознанно говорит о ранней детской ситуации, когда их семью покинул отец. Или же упоминает о своих переживаниях по поводу того, что уезжает ее сын, или же о том, что класс покидает ученик^[129] .

Однако идея расставания с психотерапевтом может быть выражена и в аллюзии на утрату пальца ее знакомой. (Пациент­ка в ходе сессии вспоминает свою знакомую, которая когда-то потеряла фалангу пальца.) Понятно, что здесь происходит не просто замещение: когда вместо одной больной темы человек говорит о другой, тоже травмирующей, но не настолько, чтобы не быть выраженной в результате цензуры сознания. Если в первых случаях имеет место простое замещение (вместо об­суждения переживаний по поводу расставания с терапевтом, упоминаются переживания в связи с расставанием с сыном, с учеником, с отцом), то при упоминании случая с утратой пальца мы уже встречаемся с символизацией ситуации.

Есть еще один интересный механизм кодирования бессознательного содержания — это сгущение. Коротко говоря, сгущение — это выражение нескольких травмати­ческих бессознательных образований в едином поверх­ностном образе (послании). Лэнгс интерпретирует его как результат действия закона экономии мыслительных ресурсов, мне же думается, что причину существования такого механизма следует искать в другом. Ведь хорошо известно, что одно и то же бессознательное содержание может выражаться разными поверхностными образами- структурами. Почему же здесь не работает механизм экономии мыслительных ресурсов?

Мне кажется, что бессознательный и автоматический отбор некоего образа (выразительного средства), в котором в слитом виде представлены несколько бессознательных образований, лишь в качестве побочного эффекта имеет характеристику экономии мыслительных ресурсов. Прямое же действие здесь другое. Это как общее понятие в сфере сознания: в основе формирования общего понятия как репрезентата некоторого класса объектов лежит не стремление сэкономить мыслительные ресурсы, а выражение того обстоятельства, что все упомянутые элементы имеют некое общее качество, которое в данном случае важно (значимо) для человека. Условно говоря, деревянность — это качество, которое присуще целому ряду объектов и которое значимо для человека в плане самых разных сфер его практиче­ской жизнедеятельности. (В частности, объекты, обладающие этим качеством, допускают в отношении себя совершенно другое обращение, чем те, которые обладают, условно говоря, качеством металличность.)

В случае сгущения мы, как представляется, имеем схожую ситуацию: избрание некоего обобщающего поверхностного об­раза, в котором оказываются сплавлены, слиты характеристики различных психотравмирующих бессознательных содержаний, позволяет не только одним махом «выразить-утаить» их все. Этот момент тоже есть, но не это главное, не это первично. Главное, что в таком слитом образе получит выражение то общее, что присуще разным психотравмирующим обстоятельствам и что допускает (требует, предполагает) общие механизмы взаимодей­ствия (работы) с ним.

Еще одним важным механизмом преобразования бес­сознательного материала, допущенного в сферу осознания, является придание порожденным поверхностным структу­рам параметров осознаваемой (функционирующей в созна­нии) информации. Все мы знаем, что такими параметрами являются связность, логичность, мотивированность, целостность построения. И напротив, фрагментарность, бессвязность, немо- тивированность предъявляемого содержания могут заставить нас заподозрить определенные личностные, эмоциональные или ментальные нарушения у субъекта, строящего, организующего свою коммуникацию таким образом (в такой форме).

Однако мы помним, что бессознательные содержания попа­дают в сферу осознания с трудом: редко когда непосредственно (это озарение), и редко когда в не трансформированном виде (это или в сновидениях, или в грезах). В случае же функционирования рутинного бодрствующего сознания бессознательные содержа­ния получают доступ в сферу сознания в трансформированном виде (кодированно) и в ограниченном объеме (фрагментарно). Однако, будучи предъявлены, они оказываются перед лицом требований к стандартно организованной сознательной инфор­мации, а значит, от субъекта, их предъявляющего, ожидается (и со стороны, и им самим), что они представят его как рациональ­ного, логичного, трезвомыслящего, разумно мотивирующего, последовательного. Манипуляции, осуществляемые в этой связи Эго, и ориентированы будут в этом направлении: лакуны окажутся заполнены артефактами^[130] (за счет этого устранится фрагментарность и создастся иллюзия целостности построения); найдутся псевдопричины, псевдомотивы и псевдообъяснения, которые замотивируют появление тех или иных содержаний на поверхности сознания (в коммуникативном акте); появятся ссылки на компоненты реальности, призванные создать види­мость рассудочного обоснования всплывшего из бессознатель­ного содержания.

Все эти механизмы, на мой взгляд, очень отчетливо реали­зуются в ситуациях внезапного пробуждения, когда неожидан­ный, «не понятно откуда взявшийся» раздражитель оказывается логично встроен в осмысленную цепочку повествования, где выступает ее заключительным звеном. В результате в общем-то случайное событие (по крайней мере, логика которого субъекту не видна) приобретает видимость разумного, нормально моти­вированного «послания».

Преобразованное в таком ключе бессознательное уже с тру­дом может быть распознано как самостоятельная сфера психики. И главное, сам субъект во все это верит, поскольку упомянутые операции Эго осуществляет бессознательно и автоматически. Примерно в том же ключе, в каком действует человек, когда в постгипнотическом состоянии выполняет распоряжение чужой воли, т.е. нечто такое, что не вытекает из побуждений и потребностей (не соответствует намерениям) самого субъекта. Выполняя такое распоряжение гипнотизера, он не только не понимает, почему сделал что-то внушенное ему, но на прямой во­прос, почему он так странно поступил (повел себя), он пытается дать ответ, который бы представил его в глазах окружающих как разумного, последовательного, трезвомысляющего человека.

Аналогия: содержание бессознательного сознанием — по определению — не распознается, в определенном смысле, оно ему чуждо, это разные языки. В этом плане ситуация напоминает обстоятельства гипнотического внушения: до того, как в со­знании человека под гипнозом прозвучал некий приказ, содер­жащаяся в нем информация для субъекта была чужой, чуждой. Сходным образом, содержание бессознательного до того, как оно появляется в сознании, для сознания чужое, чуждое. А потом мы вспоминаем, что «видели сон». Но ведь загипнотизированный и реализовавший чужую волю человек тоже после пробуждения вспоминает (и тоже далеко не всегда, и лишь после наводок- подсказок), что «видел сон».

Итак, сознание «не читает» язык бессознательного. Это одна из причин, почему бессознательное содержание не может быть непосредственно и без изменений выражено в сознании. Для того чтобы это содержание получило хоть какую-то репрезентацию на поверхности, Эго преобразует бессознательное (автоматически и бессознательно). Для этого задействуются механизмы замещения, символизации, сгущения. Но это еще не всё. Преобразованный материал оценивается также на предмет формы подачи: в виде

Kj 1 Kj Kj rp

мыслей, в виде фантазий, в виде сновидений. Тогда получается, что сновидение — не как процесс, а как аудио-видеоряд — это одна из форм выражения-утаивания бессознательной информации.

Одни формы подачи требуют большей трансформации материала (в виде рациональных мыслей или образов уровня «человек как целое»), другие — меньшей (сновидение или фанта­зия). В рациональной мысли оказываются, практически, затерты все черты, которые специфичны для бессознательной сферы. В сновидениях трансформация меньше, поэтому они зачастую непонятны, выглядят как бессвязные, немотивированные или нелепые. Это потому, что над ними Эго поработало меньше, и они сохранили больше черт своего прототипа.

Итак, сновидение — всего лишь одна из форм подачи бес­сознательного материала сознанию (структурой уровня «человек как целое», с которой большую часть времени субъект отождест­вляет себя). То, какое именно содержание бессознательного активизируется и окажется представленным в сновидении, в значительной мере определяется интервенциями среды. И в этом смысле справедливо представление о том, что в большой степени содержание нашей ночной жизни определяется содержанием дневной. Конечно, такая связь прослеживается не всегда. И это­му есть свои причины. Во-первых, бессознательное, как мы говорили, преобразуется, да иной раз так, что его и узнать нельзя. Поэтому может возникнуть иллюзия того, что днем переживалось одно, а ночью снилось совершенно с этим не связанное. Во- вторых, инициироваться проникновение бессознательного может не только извне, но и изнутри. Иными словами, бес­сознательное имеет не только свою форму существования, но и свою логику развития. И если некое содержание проходит в своем развитии стадию инкубации, оно, вполне возможно, может стать озарением (по собственной инициативе ворваться в сознание человека в сновидении).