Диффузный синестезический образ звуков

Теперь я постараюсь показать, что человек способен формировать диффузный синестезический образ звуков не зависимо от смысловой компоненты выражения.

Обычно мы этого не замечаем, т.к. восприятие речи (звучащей или письменной) в нормальных условиях про­исходит в темпе и слитно, причем основное внимание уделяется содержанию сообщения.

Какой концентрации усилий требует распознавание и формирование речи,будет проще увидеть, если рас­смотреть какую-либо нестандартную ситуацию. В част­ности, А.Р.Лурия в свое время описал случай, когда че­ловек на войне получил проникающее ранение правой теменно-затылочной области головы¹¹¹. Врезультате по­ражения он утратил способность свободного распозна­вания обращенной к нему речи и формулирования соб­ственных мыслей. Мы имеем уникальную возможность узнать, как переживаются подобные затруднения, бла­годаря тому, что этот человек — Л.Засецкий, — обладая колоссальной силой волей и стремясь вернуться в нор­мальную жизнь, в течение двадцати пяти лет, по несколь­ко строчек в день, мучительно подбирая слова, записы­вал историю своей болезни и борьбы с ней. Вот несколь­ко выразительных примеров: «Иногда я начну говорить, застряну на каком-нибудь слове, никак не вспомню его за целый час и даже за весь день не смогу вспомнить нуж­ное слово. И наоборот, когда мне говорит хотя бы мать: что-то сделать, что-то принести из сарая или, наоборот, отнести в сарай или еще что-нибудь сделать, сходить в магазин, на базар, — по-прежнему до меня не сразу до­ходит это, так как я долго думаю над одним словом (или двумя-тремя), забывая про другие слова»¹¹².

«Да, жизнь проходит как-то без меня. Я часто слу­шаю радио, слушаю какие-нибудь рассказы, или сказки, или пение, или музыку, и мне по старинке хочется все слушать по радио, слушать и вникать в суть дела, но, ока­зывается, не тут-то было. Я не успеваю понимать, что говорится, или не понимаю вовсе, или понимаю, что го­ворится по радио, но тут же на ходу забываю все совсем — такова моя сегодняшняя память...»¹¹³.

«Вот дома мне мать скажет хотя бы так: «Поди и схо­ди в наш сарай, слазь там в погреб, набери там из кадки соленых огурцов в тарелку, а кадку обратно прикрой кружком, а сверху положи камень.» Я не сразу понял, что мне мать сказала, я прошу повторить, что она сказа­ла. Мать повторила свои слова. Теперь я услышал слова: «сарай», «погреб», «огурцы», а все остальные слова я ми­гом забыл. Но и эти три слова — сарай, погреб, огурцы — я по раздельности и по очередности спешу осознать, что они значат. Наконец, я понял эти три слова (уж прошли минуты!), теперь мне надо спросить у матери, что она там просила сделать. Я оглянулся — матери нет дома. И вдруг она снова входит в квартиру, и я увидел, что она успела уже сходить в сарай, слазить в погреб и вот принесла огур­цы вместо меня.

Мать мне говорит: «Нарежь-ка, сыночек, к обеду хле­ба, огурчиков, ветчинки, принеси заодно сольцы, что помельче».

Вот на самом деле как не просто контролировать смысловую компоненту сообщений, если что-то в при­вычном механизме соотнесения звучания слова и его смысла разлаживается. И концентрация внимания на фонологической составляющей выражений чрезвычай­но затрудняет этот процесс.

Еще один интересный пример особенностей функ­ционирования механизма распознавания речи был опи­сан А.Р.Лурией. Много лет он изучал специфику воспри­ятия, мышления и памяти уникального мнемониста С.В.Шерешевского. Этот человек мог воспроизводить длинные цепочки как осмысленных, так и лишенных смысла звукосочетаний, причем не только после их предъявления, но и спустя десятилетия, без предвари­тельного предупреждения. При этом точность воспроиз­ведения нисколько не страдала.

А.Р.Лурия, начавший свое исследование с попыток определить границы памяти этого человека, скоро отка­зался от этого намерения, убедившись, что она, практи­чески, не ограничена не только по объему, но даже и по времени. Более того, он стал выяснять, способен ли Ше- решевский забывать ранее воспринятое. Оказалось, что забывание действительно представляет для него серьез­ную проблему. Причем одной из специфических причин данного обстоятельства было то, что произносимое вос­принималось Шерешевским во всем многообразии внут­ренних синестезических переживаний звуков. Это иссле­дование дает массу интересного материала для понима­ния природы языка и мышления. Однако сейчас я хочу обратить внимание на те его аспекты, которые позволя­ют пролить некоторый свет на особенности пережива­ния фонологической компоненты речи.

Итак, я уже отмечала, что в обычных условиях об­щения человек современной культуры все свое внима­ние концентрирует на содержательной стороне текста. При этом у него создается впечатление, что больше ни­какой другой информации из сообщенного он не извле­кает. Однако это не так. В настоящее время широко из­вестно, что невербальная составляющая коммуникации не менее важна, чем вербальная. В частности, сигналы, по­сылаемые партнеру позой говорящего, его мимикой, же­стами, телодвижениями, зачастую, более информативны (и уж в любом случае, более правдивы), чем содержание речи. Чаще всего анализ этой информации осуществля­ется за пределами сознания¹¹⁵: у человека создается лишь более или менее отчетливое ощущение правдивости или лживости сообщения, дружелюбия или враждебности говорящего, того, пытаются ли оказать на него давление или говорят «просто так» и т.п.

Но есть неосознаваемая информация, связанная с вер­бальной компонентой общения. И это как раз диффузные синестезические образы, возникающие у человека вслед­ствие переживания фонологической составляющей речи. Для того чтобы стало понятнее, что имеется в виду, я при­веду несколько примеров, касающихся особенностей восприятия Шерешевского.

«Какой у вас желтый и рассыпчатый голос», — ска­зал он как-то раз беседовавшему с ним Л.С.Выготскому. «А вот есть люди, которые разговаривают как-то много­голосо, которые отдают целой композицией, букетом. — говорил он позднее, — такой голос был у покойного С.М.Эйзенштейна, как будто какое-то пламя с жилками надвигалось на меня. Я начинаю интересоваться этим голосом — и уже не могу понять, что он говорит.»¹¹⁶.

«.Я узнаю не только по образам, а всегда по всему комплексу чувств, которые этот образ вызывает. Их труд­но выразить — это не зрение, не слух. Это какие-то об­щие чувства. Я обычно чувствую и вкус, и вес слова — и мне уже делать нечего — оно само вспоминается. а опи­сать трудно»¹¹⁷.

«.Я всегда испытываю такие ощущения. Сесть на трамвай. Я испытываю на зубах его лязг. Вот я подошел купить мороженое, чтобы сидеть, есть и не слышать этого лязга. Я подошел к мороженщице, спросил, что у нее есть.

«Пломбир!» Она ответила таким голосом, что целый ворох углей, черного шлака выскочил у нее изо рта, — и я уже не мог купить мороженое, потому что она так отве­тила. И вот еще: когда я ем, я плохо воспринимаю, ког­да читаю, вкус пищи глушит смысл.».

«.Я выбираю блюда по звуку. Смешно сказать, что май­онез — очень вкусно, но «з» портит вкус. «з» — несимпатич­ный звук.».

«Вот что со мною было. Я прихожу в столовую. Мне говорят, хотите коржиков, а дают булочки. Нет, это не коржики. «Коржики» — «р» и «ж» — они такие твер­дые, хрустящие, колючие.»¹¹⁸.

Итак, как видим, способность ярко переживать фо­нологическую компоненту речи обеспечивает возмож­ность легкого и прочного запоминания информации. Но она же оказывается серьезной помехой, когда цель иная — понять смысл сообщаемого. Вот как это опи­сано у А.Р.Лурии: «Ш. чтает отрывок из текста. Каждое слово рождает у него образ. «Другие думают, а я ведь вижу!.. Начинается фраза — проявляются образы. Даль­ше — новые образы. И еще, и еще.» Мы уже говорили о том, что если отрывок читается быстро, — один образ набегает на другой, образы толпятся, сгруживаются, то как разобраться в этом хаосе образов?! А если отрывок читается медленно? И тут свои трудности. «.Мне дают фразу: «Н. стоял, прислонившись спиной к дереву.» Я вижу человека, одетого в темно-синий костюм, молодо­го, худощавого. Н. ведь такое изящное имя.. Он стоит у большой липы, и кругом трава, лес. «Н. внимательно рассматривает витрину магазина». Вот тебе и на! Значит, это не лес и не сад, значит, он стоит на улице, — и все надо с самого начала переделывать!..» Усвоение смысла отрывка, получение информации, которое у нас всегда представляет собою процесс выделения существенного и отвлечения от несущественного и протекает свернуто, начинает представлять здесь мучительный процесс борь­бы со всплывающими образами»¹¹⁹.

Итак, человек формирует собственный внутренний полимодальный образ звуков речи, хотя на первый взгляд кажется, что значением для него наделены только слова. Почему возникает такая иллюзия? Как отмечает А.П.Жу- равлев, «звуки встречаются в обычной речи с определен­ной частотностью. Носитель языка интуитивно правиль­но представляет себе эти нормальные частотности зву­ков и букв»¹²⁰. И если в конкретном сообщении обычные параметры частотности соблюдаются, субъект просто не замечает того, что связано с фонологической компонен­той информации. На мой взгляд, это подобно тому, как мы не замечаем прикосновения одежды к нашей коже, пока оно чем-нибудь специальным не обратит на себя внимания. Иначе говоря, мы замечаем изменение привыч­ного положения вещей. Это адаптивно ценный механизм. Если бы его не было, наше сознание просто не справи­лось с колоссальным потоком импульсов, ежесекундно приходящих к нам извне и изнутри.

Тем не менее, если создаются специальные условия, в которых на первый план выступает задача отслежива­ния именно звуковой структуры сообщения (например, экспериментальные исследования), испытуемые не толь­ко осознают свои переживания, но и оценивают их в со­ответствии с предлагаемыми шкалами. Так, звуки «И», «Ю» воспринимаются как «высокие», «хорошие». «Ы» — низкий, «плохой». «М» — мягкий, медлительный, нейт­ральный. «Б» — звонкий, простой, краткий, «хороший». «К» — глухой, диезный, краткий, «плохой». «Р» — звон­кий, простой, длительный, нейтральный. «У» — глухой, краткий, «плохой»¹²¹.

Среди суггестивных текстов массовое сознание раз­личает две большие группы: заговоры (лечебные, благо­творные заклинания) и наговоры (вредоносные закли­нания). Анализ их фонетического значения показал, что доминирующим признаком и тех, и других является ха­рактеристика «яркий». Из этого исследователи сделали вывод, что «на уровне общих признаков принципиаль­ных различий между названными группами текстов не существует. Более заметные различия наблюдаются в составе наиболее частотных «звукобукв». В наговорах и отсушках появляются звукобуквы Ж, Ш, Щ, С, «плохие» по фактору оценки и не превышающие нормальную ча­стотность в других группах заговоров»¹²².

Коротко подытожим то, что удалось обосновать.

1. Несмотря на привычный для современного чело­века способ восприятия текстов (устных или письмен­ных) с опорой на смысловую компоненту высказывания, сохраняется способность диффузного синестезического переживания фонологической составляющей сообще­ния. В результате возникают полимодальные образы, со­ответствующие звучанию выражения.

2. Человек способен не только воспринимать, но и вос­производить звуковые сигналы с такой точностью, которая, хотя и не достаточна для того, чтобы считать имитоны точ­ными копиями сигналов-прототипов, тем не менее, впол­не удовлетворительна в ситуациях коммуникации.

3. Сигналы-имитоны воспроизводят именно суще­ственные компоненты сигналов-прототипов, поскольку, как показали исследования, по целому ряду параметров они различаются. Если бы в числе различий оказались наиболее существенные параметры сигнала, вполне разум­но предположить, что такой «усеченный вариант» не рас­познавался бы как имитация. Однако сами «источники прототипных сигналов» их очень хорошо распознают и на этой основе вполне адекватно ориентируются. Зна­чит, человеку удается воспроизвести именно существен­ные параметры сигнала-прототипа.

Таким образом, как мне кажется, показано, что че­ловек в процессе взаимодействия со средой способен выч­ленять наиболее информативно емкие компоненты зву­ковых сигналов и достаточно адекватно их воспроизво­дить. Именно это и служит основанием формирования звукоподражательных названий. Это как бы «голосовая» составляющая именования. Но кроме нее в имени пред­ставлена и синестезическая образная компонента — внут­ренне переживаемый человеком полимодальный образ звукосочетания-имени.

Если опираться на опыт буддийской традиции в по­нимании воспроизведения, то оно тем точнее, чем пол­нее идентификация человека с объектом подражания. Т.е. человеку надо вжиться в образ того, чей сигнал он вос­производит, на какое-то время стать им, всесторонне прочувствовать его в себе, и тогда имитация получается максимально адекватной. Не случайно, когда мы наблю­даем за выступлениями наиболее успешных пародистов, то не только слышим голоса, похожие на тех, кого они пародируют, но и видим характерные позы, гримасы, ужимки. Имитаторы их воспроизводят не потому, что этим хотят увеличить сходство, а потому, что вживаются в образ пародируемого, на какое-то время становятся им самим, поэтому так органично демонстрируют его пове­дение, а не только речь.

И это еще один важный момент: чтобы «говорить как другой», надо стать другим, ощутить его в себе самом. Иначе говоря, звукоподражание (а тем самым и звуко­подражательное именование) имеет в своей основе спо­собность отождествления с другим, растворения в нем.

Итак, мы видим, что человек не только способен пе­реживать звук в сложном комплексе внутренних ощуще­ний, но и реально переживает его, хотя и не всегда осоз­нает это. Что, возможно, и к лучшему. Актуализация свя­занных со звуком переживаний, скорее всего, происходит при превышении или понижении частотности появления звука в тексте по сравнению с нормальной частотностью. И даже если актуализирующиеся ощущения не осознают­ся субъектом, их комплекс, безусловно, влияет на вос­приятие сообщения в целом. Причем семантическая компонента сообщения может вступать в конфликт с фонологической. Иначе говоря, содержание текста мо­жет идти вразрез с тем, на что указывают звуки слов, выбранных для передачи сообщения. Понятно, почему это может происходить: содержательная составляющая языка находится под жестким контролем сознания и может преднамеренно использоваться для передачи за­ведомо ложной информации. А вот фонологическая — по вышеуказанным причинам — редко когда попадает в сферу осознания. Апотому относительно свободна от контроля «эго».

6.3.