Актуальные проблемы философии информации

Что было в прошлом, то и теперь, И что делалось прежде, то происходит и ныне, И ничего под солнцем нового нет.

Иногда говорят: Смотри, что-то новое!

Но это уже было давным-давно,

В веках, минувших задолго до нас.

Екклесиаст

Разве можно согласиться с древним еврейским мудрецом, провор­чавшим две с половиной тысячи лет тому назад «что делалось прежде, то происходит и ныне», все «уже было давным-давно, в веках, минувших за­долго до нас»? Никак нельзя. Человечество располагает множеством чу­десных вещей, о которых и не мечтали библейские пророки. Видное место в арсенале чудес занимает ИНФОРМАЦИЯ. Разве были известны древним народам радиовещание, телевидение, компьютеры, мультимедиа, мобиль­ная телекоммуникация, которые стали сейчас деталями повседневного обихода? Разве было когда-нибудь под солнцем нечто, напоминающее су­веренное виртуальное царство Интернет, приближающееся к всезнающему «Мировому мозгу»? Конечно, нет. Правда, не удалось исключить войны и насилие, голод и нищету из жизни человеческого общества; к сожалению, информированные и образованные интеллектуалы бывают столь же жес­токи, корыстны, глупы, как дикие варвары. Здесь с Екклесиастом спорить трудно. В области морали и нравственности, действительно, «что делалось прежде, то происходит и ныне».

Древние евреи не знали термина информация, но понимали, что «слова из уст мудрого - благодать, а уста глупого губят его же». К сожале­нию, и о некоторых современных ораторах можно сказать, что «Начало слов из уст его - глупость, а конец речи из уст его - безумие». Воистину получается, что феномен семантической информации - вечный, необходи­мый спутник человечества, страдающий одними и теми же недугами в те­чение тысячелетий. Невозможно с гордостью заявить, что телеэфир наде­ляет нас в большей степени благодатной мудростью, чем безумной глупо­стью. Не утратило актуальность поучение Екклесиаста «Лучше слушать обличения от мудрого, нежели слушать песни глупых; потому что смех глупых то же, что треск тернового хвороста под котлом. И это - суета!» Зато мы приобщаемся к информационной культуре, нас вдохновляют свет­лые перспективы информационного общества, в наших школах формиру­ется новый антропологический тип - homo informaticus.

Философия информации не может ограничиться рассуждениями о природе и сущности информации и поиском информационных феноменов в физической или метафизической реальности. Декан факультета филосо­фии и политологии СПбГУ Ю. Н. Солонин (род. в 1941), размышляя о дол­ге и ответственности философии, написал в одной из своих статей: «Вся­кий раз, когда человечество подходит к очередным границам в своем раз­витии, в нем рождается тревожное ощущение изжитости прежде осново­полагающих ценностей, неудовлетворенность привычными смыслами жизни... Именно в эти времена сумерек бытия приходит час философии. Советы и объяснения «положительных наук» кажутся ненужными, прими­тивными и оскорбительно поверхностными. В них не находят то, что ищет встревоженный ум. Примерно в такие времена живем мы нынче»^[116].

Соглашаясь с проницательным философом, полагаю, что именно в наши дни наступает «час философии информации». Достаточно назвать три актуальные проблемы, входящие в ее компетенцию: А.

Информационная культура - один из мучительных вопросов со­временной науки, который по-разному интерпретируется в культурологии (философии культуры), коммуникативистике (социальной информатике), педагогике. Начнем с культурфилософии и обратимся к трудам Ю. М. Лотмана.

В свое время Юрий Михайлович Лотман определил человеческую культуру как «совокупность всей ненаследованной информации, способов ее организации и хранения»¹. Значит, вся культура, и материальная, и ду­ховная, - информациона. Что же тогда информационная культура? Ясно, что «ненаследованная информация» - это информация социальная. Отсюда вытекает, что истоком человеческой культуры послужили познание, ком­муникация, творчество - генераторы духовных смыслов, выражаемых по­средством знаков и текстов, т. е. посредством семантической информации. Этот вывод не противоречит взглядам Лотмана, который в других своих сочинениях характеризует культуру как «надындивидуальный механизм хранения и передачи некоторых сообщений (текстов) и выработки но-

3

вых» , подчеркивая, что «культура имеет, во-первых, коммуникационную, во-вторых, символическую природу. культура всегда, с одной стороны, - определенное количество унаследованных текстов, а с другой - унаследо­ванных символов»^[117]. Надо отметить, что идеи Ю. М. Лотмана вовсе не экс­травагантны, они вписываются в традицию «символической» интерпрета­ции культуры, представленную такими авторитетами, как немец Эрнст Кассирер (1874-1945), американец Эдвард Сепир (1884-1939), француз Клод Леви-Стросс (1908-2009). Возникает наивный вопрос: что тогда яв­ляется «неинформационной» культурой, какие произведения духа или ар­тефакты «неинформационны»?

Вразумительный ответ на этот наивный вопрос дал известный отече­ственный философ-культуролог А. И. Ракитов (род. 1928), который в од­ной из своих программных статей пояснил: «Культура в целом и ее ядро представляют информационное явление. Они аккумулируют и продуци­руют информацию различного рода: от предрассудков, мифов, нормативов поведения до научных, политических и технологических знаний». Затем информационными явлениями оказываются общественное знание и само­сознание, а сознание и знание вообще объявляются «высшей формой ин­формации, присущей лишь людям и вырабатываемой ими индивидуально в системе объективного взаимодействия»^[118]. Получается абсурд: если чело­веческая культура - информационное явление и «неинформационной» культуры не существует, то проблема информационной культуры снимает­ся с повестки дня, ибо нельзя изучать «информационную информацию».

В коммуникативистике вопрос об информационной культуре возни­кает в связи с типизацией коммуникационных культур. Всякая культура - форма деятельности^[119], а коммуникационная культура - это исторически сложившаяся форма социальной коммуникации. Она предопределяет не смысловое содержание коммуникационных сообщений, а средства его вы­ражения. В результате многотысячелетней эволюции социальной комму­никации образовались преемственно связанные четыре типа коммуника­ционной культуры, а именно:

- речевая культура, зародившаяся в период антропогенеза и неиз­менно сопровождающая человечество;

- сформировавшаяся на основе первобытной живописи и пиктогра­фии письменная культура (иероглифическое, алфавитное письмо), освоен­ная в период бронзового века;

- мануфактурная и затем индустриальная полиграфическая культу­ра;

- информационно-технологическая (электронная) культура, форми­рующаяся в наши дни, которая часто именуется просто «информационной культурой».

Понятие книжная культура получило широкое распространение и официальное признание (в составе РАН функционирует Научный центр исследований истории книжной культуры). К сожалению, скрупулезный анализ практики его использования, выполненный Б.В. Ленским и В.И. Ва­сильевым, привел авторов к неутешительному выводу, что «понятие “книжная культура” в подавляющем числе публикаций употреблялось (и сейчас употребляется), во-первых, чаще всего без всякого смысла, когда книга (или статья) имеет в заголовке - “книжная культура”, а ее содержа­ние прямого отношения к названной теме не имеет; во-вторых, не содер­жит приемлемого определения; и, в-третьих, не рассматривается в качестве самостоятельного научного направления»^[120]. Поэтому предложу собствен­ное определение: Книжность (книжная культура) - собирательное по­нятие для письменной и полиграфической культуры, понимаемая как ком­муникационная культура, обеспечивающая создание письменных или пе­чатных сообщений (документов) и организующая их движение в общест­ве.

Теоретики книговедения и историки книги, как правило, понятие книжность не используют, хотя есть исключения. Во всяком случае, в от­раслевых энциклопедических словарях «Книговедение» (1982) и «Книга» (1999) статья книжность отсутствует. Остроумный Маршалл Маклюэн (1911-1980), канадский профессор, первоначально специализировавшийся в области английской литературы, а с 50-х гг. посвятивший себя филосо­фии массовой коммуникации, в 1962 г. пустил в оборот удачную метафору

₂

«Галактика Гутенберга» . Galaxy по-английски означает не только извест­ное астрономическое тело, но и любое большое и блестящее (brilliant) соб­рание персон или вещей. Получается, что «Галактика Гутенберга», говоря фигурально, - сокровищница книжности, прекрасный мир книг, разви­вающийся по космическим законам, изучаемым книговедением. Сказано изысканно и многозначительно, хотя сущность книжности не раскрывает­ся. В наши дни некоторые интеллектуалы-технократы склонны трактовать книжность как пройденный этап коммуникационный культуры, и предска­зывают, что печатная книга, подобно догутенберговским манускриптам, станет памятником прошлого, а национальные библиотеки превратятся в национальные музеи.

Вопрос о будущем книги в эпоху Интернета остается дискуссион­ным. Что же касается понятия информационная культура, то оно еще дальше от однозначности, чем книжная культура. Наши информатики фактически отождествляют его с понятием информационная технология - «система методов и способов сбора, накопления, хранения, поиска, обра­ботки, анализа, выдачи данных, информации и знаний на основе примене­ния аппаратных и программных средств в соответствии с требованиями предъявляемыми пользователями»^[121]. Культурологи, использующие термин культурная информация, в качестве информационной культуры представ­ляют культурную коммуникацию - «процесс взаимодействия между людь­ми, социальными группами, организациями, конкретными культурами, при котором осуществляется передача и (или) обмен культурной информацией посредством специальных знаковых систем (языков), приемов и средств их использования»^[122]. Ясно, что цитированные формулировки не отражают глубинный смысл информационной культуры и, как сказал бы Екклесиаст, «нет от них пользы под солнцем».

Пожалуй, наибольших успехов добились школьные педагоги и биб­лиотековеды, которые восприняли проблему информационной культуры не как теоретическое воспроизведение исторически сложившейся формы социальной коммуникации, а как инструмент воспитательного воздействия на личность учащихся. И те, и другие отказались от ориентации в учебном процессе на компьютерную грамотность в виде владения компьютерными технологиями поиска и обработки информации и поставили целью овладе­ние информационной культурой, включающей компьютерную грамот­ность, но не только ее. Здесь обнаружились две концепции: технократиче­ская и гуманистическая. Первая исходит из постмодернистского понима­ния мира как «системы символов и знаков, прямых и обратных информа­ционных связей» и ставит задачу развить у учащихся «способность осоз­нать и освоить информационную картину мира как систему и свободно ориентироваться в информационной реальности, адаптироваться к ней»^[123].

Суть гуманистической концепции развернуто представлена в публи­кациях Н. И. Гендиной и ее коллег. Н. И. Гендина предложила следующее толкование.