Война и договорная ответственность

Война, которую Союз ССР вел против фашистско-германских бан­дитов и их пособников, поставила во всех отраслях советского права

вопросы, требующие специального рассмотрения. В частности, пе­ред наукой советского гражданского права поставлен вопрос о влия­нии войны на договорную ответственность.

представляет собой частную проблему, входящую в состав более обще­го вопроса об основаниях освобождения должника от ответственности.

Выше мы формулировали те положения, которые, как мы думаем,

передают точный смысл ст. 118. Необходимо указать, каким образом война и военные события могут составлять элемент тех фактических составов, которые предусмотрены этой статьей.

В силу ст. 118 должник не отвечает за случайно наступившую не­возможность исполнения. В отношении каждого отдельного должни­ка самый факт войны, а также те или иные военные события являются

обстоятельствами, которые должник предотвратить не может. Одна­ко это не значит, что достаточно самого факта войны, чтобы должник был освобожден от исполнения своего обязательства. Должник не мо­жет предотвратить войны и тех или иных военных событий, но из это­го не следует, что он в условиях военного времени не может предупре­дить невозможность исполнения обязательства. Голая ссылка на вой­ну не является достаточным основанием для освобождения должника

от ответственности. Для этого должнику следует доказать, 1) что во­енное событие причинно обусловило невозможность исполнения и 2) что не в его силах было прервать этот причинный ряд. Если ни то,

ни другое не будет им доказано, то он должен возместить кредитору убытки, причиненные неисполнением. В цитированной выше статье П.Е. Орловского рассматривается спор по договору между колхозом

«Октябрь» Башкирской АССР и лесопромартелью Башлеспромсоюза «Эшге» на заготовку 12 т мочалы. Ввиду невыполнения договора кол­хозом, леспромартель предъявила иск. Колхоз возражал против иска указанием на то, что при заключении договора в стране была мирная

обстановка, а что выполнять договор приходится в условиях войны.

Народный суд, а также Верховный суд Башкирской АССР не приня­ли во внимание возражений ответчика. Суд стал на совершенно пра­вильную точку зрения. Простая ссылка на войну недостаточна. Необ­ходимо доказательство того, что конкретное военное событие сделало исполнение невозможным, например, что индивидуально-определен- 270

ная вещь, которую должник обязан был передать кредитору, погибла в результате воздушного налета, что соответствующая работа не бы­ла выполнена из-за эвакуации и т.д. Необходимо также доказать, что должник был не в силах предотвратить неисполнение обязательства.

На этой же точке зрения стоит Судебная коллегия по гражданским делам Верховного Суда СССР в определении по иску Шальского рыб­завода к колхозу «Прибой». Судебная коллегия пишет: «Не все указан­ные ссылки артели равноценны и могут быть приняты судом во вни­мание при рассмотрении дела по существу, так как обычные и вполне естественные трудности, вызванные войной, например, мобилизация членов артели в армию, не могут быть положены в основание для осво­бождения ответчиков от исполнения договора. Основанием для осво­бождения от договорной ответственности перед заводом могут стать

только те ссылки артели, которые имеют существенное значение и не­посредственную связь с обстоятельствами военного времени, напри­мер, военные действия на территории лова рыбы, гибель орудий лова в результате военных действий и т.д.

отношениям спора ст. 118-144 ГК РСФСР, освобождающие ответ­чика от ответственности при исполнении договора» (Судебная прак­тика Верховного Суда СССР 1942 г. Вып. II. 1943. С. 33-34). Судеб­ная коллегия отменила утвержденное по этому делу Верховным судом Карело-Финской ССР решение нарсуда ввиду того, что суд не прове­рил, насколько основательна ссылка артели на невыполнение дого­вора в связи с обстоятельствами военного времени.

Поскольку должнику следует доказать, что он не в силах был пред­отвратить вызванную военным событием невозможность исполнения,

весьма важное значение имеет вопрос о масштабе той заботливости

и тех усилий, которых можно требовать от должника при исполнении обязательства. Во время войны суд должен обратить специальное вни­мание на этот вопрос.

Мера тех усилий и той заботливости, которых можно требовать от должника, не может быть точно определена законом. Решая этот вопрос в каждом конкретном случае, суд руководствуется своим опы­том, знанием жизни, пониманием государственных задач и правилами социалистического общежития. Война, которую вел наш народ против

немецких захватчиков, не могла не отразиться на тех масштабах, ко­торыми суд будет определять наличие или отсутствие вины должника.

Эти масштабы должны быть значительно повышены для всех обяза-

тельств, которые имеют какое бы то ни было отношение к обороне ро­дины. О т д о л ж н и к о в м о ж н о и д о л ж н о т р е б о в а т ь ма ксимального напряжения сил, максималь-

н о й з а б о т л и в о с т и и п р е д у с м о т р и т е л ь н о с т и. Т а ки е т р еб о в а н и я д о л жн ы б ыт ь п р е дъ я в л е - н ы к а к к г р а ж д а н а м, т а к и к с о ц и а л и с т и ч е - с к и м о р г а н и з а ц и я м.

В нашем анализе ст. 118 и 119 ГК мы стремились установить точ­ный смысл этих статей, не выходя за пределы их непосредственного

содержания. Нам необходимо теперь сопоставить полученные резуль­таты с некоторыми общими принципами советского права. Общие принципы каждой правовой системы являются источником, из ко­торого черпаются ответы на вопросы о том, как может осуществлять­ся то или иное субъективное гражданское право, как должна выпол­няться та или иная обязанность. Эти вопросы всегда в конечном счете приводят к той границе, у которой кончается право требования и обя­занность исполнения. Нельзя требовать исполнения, если такое тре­бование противоречит основным принципам правовой системы. За­кон дает общее правило. Никакое общее правило не может охватить

разнообразия индивидуального. Поэтому закон никогда не может ис­черпывающим образом предусмотреть границы осуществления субъ­ективных гражданских прав и способы выполнения обязательств. Об­щие формулы, которые даны в законе, как, например, в ст. 119, п. 1,

могут и не быть рассчитаны на чрезвычайные обстоятельства. Война, создавая специфические условия хозяйственной жизни, обостряет эти

вопросы. В частности, применительно к договорным обязательствам она особенно остро ставит вопрос о так называемой экономической

невозможности исполнения. Правило, по которому экономическая не­возможность как таковая во внимание не принимается, в мирное вре­мя в нашей стране не приводит к каким-либо аномальным положени­ям. В военное же время оно может приводить к таким последствиям, которые заставляют искать юридических выводов из крайне тяжело­го положения, в котором нередко оказываются должники. За время с 1914 г. в разных странах накопился в этом направлении богатый опыт.

Прежде чем остановиться на том, есть ли основание ставить эти во­просы в настоящее время у нас и, если да, то как их ставить, полезно сде­лать краткий обзор того материала, который имеется в других странах.

Война 1914-1918 гг., последовавшие после нее капиталистических странах экономические кризисы, в частности денежные кризисы, по- 272

ставили перед судебной практикой и юридической доктриной со всей остротой вопрос о влиянии изменившихся обстоятельств на силу до­говоров. Вопрос этот не нов и известен в истории цивилистики как вопрос о так называемой clausula rebus sic stantibus^[234].

Учение о clausula rebus sic stantibus ведет свое начало от глоссаторов. Нет надобности останавливаться на ее истории. Надо лишь рассмо­треть, каким образом относится к этому учению современное право.

Сущность этого учения в старой юридической литературе форму­лировалась следующим образом. Все договоры заключаются с под­разумеваемой оговоркой rebus sic stantibus. Значительное изменение обстоятельств отражается на силе договора. Договор может потерять

связующую силу. Эта молчаливая оговорка составляет единое целое

с договором. Она — элемент договора.

В XVIII в. учение о clausula rebus sic stantibus отразилось на законо­дательстве (Codex Maximilianeus Bavaricus, Прусское земское уложе­ние). В XIX в. законодательства не знают clausula rebus sic stantibus как о б щ е е п р а в и л о, но в отдельных частных случаях допускают ее.

Самый вопрос до 1914 г. мало интересовал судебную практику и док­трину. После 1914 г. можно наблюдать возрождение этой проблемы

в различных странах.

Французская судебная практика за время войны 1914—1918 гг. и в течение послевоенного периода весьма любопытна ввиду той на­стойчивости и прямолинейности, с которой она проводила принцип

твердости договоров. Она категорически отказывалась признавать

влияние изменившихся обстоятельств на силу договоров. Мы имеем

в виду практику гражданских судов. Административная юстиция во

главе с Conseil d’Etat, которому подведомственны споры по догово­рам казенных подрядов и поставок (contrats de travaux publics, marches

de fournitures), стала на противоположную точку зрения. Настойчивость французской судебной гражданской практики тем более интересна, что

Code civil хотя и не признает clausula rebus sic stantibus как общее пра­вило, но дает некоторые нормы, которыми суды могли бы воспользо­ваться при желании признать значение изменившихся обстоятельств для силы договорных обязательств. Ст. 1150 Code civil содержит пра­вило, в силу которого должник обязан возместить лишь те убытки, ко­торые были предусмотрены или могли быть предусмотрены при со­вершении договора, если только неисполнение обязательства произо­шло не вследствие его умысла («Le debiteur n’est tenu que des dommages et interets qui ont ete prevus ou qu’on a pu prevoir lors du contrat, lorsque ce n’est pas par son dol que l’obligation n’est point executee»). Кроме то­го, ст. 1134 говорит, что договоры должны быть исполнены согласно доброй совести («Les conventions doivent etre ёxеcutёes de bonne foi»). Чтобы прийти на помощь должникам по торговым сделкам, 21 янва­ря 1918 г. был издан особый закон (так называемая loi Faillot), который

допустил расторжение договоров о поставке товаров или продуктов,

либо о других последовательных действиях, если установлено, что в си­лу войны исполнение обязательств одного из контрагентов возложит

на него бремя или причинит ему вред, размеры которого намного пре­высят те предвидения, которые можно было разумным образом сделать в момент совершения договора («qu’a raison de l’etat de guerre l’execution des obligations de l’un des contractants entrainera des charges ou lui causera un prejudice d’on l’importance depasserait de beaucoup les previsions qui

pouvaient etre raisonablement faites a l’epoque de la convention»).

Таким образом, критерием того, какие обстоятельства достаточны для расторжения договора, является невозможность предвидения этих обстоятельств при заключении договора. В послевоенный период были

изданы другие многочисленные законы, относившиеся преимущест­венно к договору имущественного найма и направленные на измене­ние содержания договоров в результате изменившейся экономической обстановки (законы 9/VIII 1918, 6/VII 1925, 1/IV 1926, 19/VI 1929, 9/VI 1929, 12/VII 1933, 29/VI 1935, 17/VII 1935). Однако все эти зако­ны касались частных случаев и не меняли основного правила, приня­того французскими судами и формулированного кассационным судом

следующим образом: «Если соглашение ясно и точно, то никакие со­ображения справедливости не управомочивают судей под предлогом толкования изменять те условия, которые в соглашении содержатся»

(«Aucune consideration d’equite n’autorise le juge, quand une convention est claire et precise, de modifier, sous pretexte de les interpreter, les stipulations

qu’elle renferme»)^[235].

В то время как судебная практика последовательно и без колебаний проводила свою точку зрения, французская цивилистическая доктри­на не обнаружила такого единства. В ней получила значительное рас­пространение так называемая thdorie de I’imprevision. Наиболее отчет­ливым вариантом этой теории нам кажется тот, который дан в трак­тате Planiol, Ripert, Esmein¹.

Взгляды, высказанные в этом трактате, сводятся к следующему. Влияние изменившихся обстоятельств на договорные обязательства de lege lata может быть учтено. Code civil дает суду такую возможность. Достаточные основания для этого содержатся в ст. 1134 и 1150. De lege ferenda желательно учитывать изменившиеся обстоятельства для того, чтобы избежать резкого расхождения судебных решений и требований

справедливости. Признание теории de I’imprevision должно приводить

к следующим положениям: 1) речь может идти лишь о договорных обя­зательствах, предусматривающих будущее исполнение, к договорам, по которым исполнение должно последовать немедленно, эта теория

применения иметь не должна; 2) необходимо, чтобы обременитель­ность исполнения намного превосходила то, что можно было разум­ным образом предвидеть при заключении договора. При наличии этих предпосылок договор может быть не только расторгнут, но и изменен

судом. Однако суд не должен переходить следующие границы: 1) ес­ли предполагаемое изменение содержания договора все же налагает на должника непосильные для него обязательства, договор должен быть расторгнут; 2) изменение содержания договора судом может ка­саться лишь прошлого, но не будущего - суд не может регулировать отношений между сторонами на будущее время.

В Англии^{[236] [237] влияние изменившихся обстоятельств на силу договор­ных обязательств учитывается судебной практикой посредством со­ответствующего толкования договоров. В принципе по английскому}

праву должник несет ответственность, хотя бы исполнение сделалось невозможным. Отступления от этого правила начались лишь со второй половины XIX в. Начиная с решения 1863 г. по делу Taylor v. Cauldwell суды прибегли к следующему правилу. Они стали допускать молчали­вое, подразумеваемое условие сторон при заключении договора, ко­торое ставило обязанность должника в зависимость от существования материального объекта обязательства (индивидуально-определенной вещи). В дальнейшем суды стали предполагать наличие такого под­разумеваемого условия (implied condition) и в тех случаях, когда вещь не составляет объекта обязательства, но когда ее существование явля­ется необходимой предпосылкой исполнения (дело Nickoll v. Ashton, 1901 г.). Следующим шагом в этом же направлении явились так назы­ваемые коронационные дела (coronation cases). Вопрос шел об аренде помещений, расположенных вдоль тех улиц, по которым должна бы­ла двигаться коронационная процессия Эдуарда VII. Ввиду болезни

короля коронация была отменена. Возникли судебные споры между

наймодателями и арендаторами. В договорах не было прямо оговоре­но, что помещения арендуются для того, чтобы смотреть на процес­сию. Но это обстоятельство было известно собственникам. В реше­нии по делу Krell v. Henry (1903 г.) суд решил, что арендатор свободен

от своего обязательства уплатить за аренду ввиду того, что отпала воз­можность достижения цели, которая была известна обеим сторонам

и составляла implied condition. В дальнейшем суды, развивая эти идеи,

отказывались усматривать наличие подразумеваемого условия, если по обстоятельствам дела не было установлено, что цель, которая пре­следовалась одной из сторон, была известна также и другой стороне. В связи с войной 1914—1918 гг. в судебной практике возник вопрос об

освобождении должника от обязательства ввиду невозможности ис­полнения в такой промежуток времени, по истечении которого испол­нение совершенно меняет свой характер. Такой спор был разрешен палатой лордов по делу Metropolitan water Board v. Dick Kerr (1918 г.). До войны был заключен договор, по которому ответчики обязались построить водохранилище для истцов. Ответчики приступили к рабо­те. Во время войны их рабочие оказались в армии, а материалы были реквизированы для военных надобностей. По окончании войны ист­цы потребовали выполнения работы. Но экономическая обстановка совершенно изменилась, и условия договора сделались крайне обре­менительными для ответчиков. Исполнение договора представляло собой экономически совершенно иную операцию, чем та, которую

имели в виду стороны. Заказчикам было отказано в иске.

Таким образом, постепенно в английском праве образовалось уче­ние об освобождении должника от ответственности в случае так назы­ваемого frustration. Проф. Gutteridge таким образом обобщает эту прак­тику: «Неисполнение дозволено по договорам, объектом которых яв­ляется вещь, определенная индивидуальными признаками, если эта вещь погибла. Неисполнение равным образом допускается, если уста­новлено, что стороны, заключая договор, имели в виду сохранение то­го положения дел, которое имело место в этот момент, но это положе­ние в дальнейшем изменилось. Кроме того, стороны освобождаются от своих обязательств, если исполнение было задержано обстоятель­ством, которое нельзя было предвидеть при заключении договора, ес­ли притом задержка оказалась настолько длительной, что полностью изменилась природа исполнения»¹.

В Италии в 1915 г. был издан декрет, который освобождал должни­ка от ответственности в случае чрезвычайной обременительности об­условленного договором исполнения. Этот декрет касался только до­говоров, заключенных до объявления мобилизации. Что же касается признания изменившихся обстоятельств за основание для расторжения или изменения договоров, то, поскольку не было к этому основания

в специальном постановлении закона (как, например, в указанном за­коне 1915 г.), судебная практика отвергала эту точку зрения. Итальян­ские суды считали, что Codic civile, как и Code civil, не санкционирует в общей форме clausula rebus sic stantibus^{[238] [239]}. На совершенно другую точ­ку зрения стал новый Итальянский гражданский кодекс. Он expressis

verbis признал clausula rebus sic stantibus и специально ее урегулировал.

Книга об обязательствах в титуле II, гл. XIV, разд. III посвящает три статьи (306-308) специально этому вопросу.

Ст. 306, посвященная, как это видно из ее заголовка, двусторон­ним договорам (contratti con prestazioni corrispettivi), говорит следую­щее: «Если в договоре с длящимся или периодическим исполнени­ем либо с отложенным исполнением предоставление одной из сто­рон сделалось чрезмерно обременительным вследствие наступления

чрезвычайных и не могущих быть предвиденными обстоятельств, то сторона, обязанная к такому предоставлению, может требовать расторжения договора с наступлением последствий, установленных

ст. 298. Нельзя требовать расторжения, если наступившая обремени­тельность входит в нормальный договорный риск. Сторона, против которой потребовано расторжение, может его избегнуть, предложив справедливое изменение условий договора» («Nei contratti a esecuzione continuata o periodica, ovveroa esecuzione differita, se la prestazione di una

delle parti e divenula eccessivamente onerosa per il verificarsi di avvenimenti

straordinari e imprevedibili, la parte che deve tale prestazione puo domandare la risoluzione del contratto, con gli effetti stabiliti dal’art, 297. La risoluzione non puo essere domandata se la sopravvenuta onerosita rientra nell’alea

normale del contratto. - La parte contra la quale e domandata la risoluzione puo evitarla offrendo di modificare equamente le condizioni del contratto»).

Таким образом, ст. 306 устанавливает следующие предпосылки, не­обходимые для ее применения: (1) чрезвычайную обременительность действия для одной из сторон, (2) наступившую вследствие чрезвы­чайных и немогущих быть предусмотренными событий. При наличии этих предпосылок договор может быть расторгнут. Однако противная

сторона может предложить справедливое изменение содержания до­говора и избежать таким образом расторжения.

Новый кодекс не ограничивается допущением clausula rebus sic stantibus для двусторонних договоров. Он дает соответствующее пра­вило и для односторонних договоров (contratti con obligazioni di una sola

parte) в ст. 307, сформулированной следующим образом: «В случаях, предусмотренных предшествующей статьей, если дело идет об одно­стороннем договоре, должник может требовать уменьшения своего предоставления либо какого-либо изменения способа исполнения, достаточного для приведения в соответствие со справедливостью» («Nel ipotesi prevista dall’articolo precedente, se si tratta di un contratto nel

quala una sola delle parti ha assunto obligazioni, questa puo chiedere una riduzione della sua prestazione ovvero una modificazione nelle modalita di

esecuzione, sufficienti per ricondurla ad equita»). Для односторонних до­говоров ст. 307 устанавливает лишь изменение содержания обязатель­ства, но не предусматривает полного освобождения должника.

Ст. 308 оговаривает, что ст. 306 и 307 не имеют применения к аль­тернативным договорам.

Таким образом, Италия до издания нового кодекса занимала ту

же позицию в интересующем нас вопросе, что и Франция. Это было естественно, так как отмененный ныне кодекс воспроизводил фран­цузский. Новый же кодекс исходит из теории imprevision, положенной

в основу loi Faillot. В этом вопросе Италия осталась под французским

влиянием. Незадолго до совместных действий Германии и Италии

по разбойным нападениям на другие страны в этих двух фашистских странах была сделана попытка «правового» сближения в интересую­щем нас вопросе. Так называемая Arbeitsgemeinschaft fur die deutsch- italienischen Rechtsbeziehungen в заседании 6-11 марта 1939 г. в Вене

приняла следующие положения. Законодательства обеих сторон дол­жны принять во внимание не только невозможность исполнения, но и чрезвычайную обременительность исполнения договора, если

обременительность выходит за пределы нормального риска и не мо­жет быть вменена в вину ни одной из сторон. Судья должен склонять

стороны к целесообразному изменению договора. Если соглашение сторон не будет достигнуто, то судья может расторгнуть договор¹.

Ниже мы остановимся на положении этого вопроса в Германии. Но­вый итальянский кодекс показывает, что формулировки не были в нем

воспроизведены.

В Германии после войны 1914-1918 гг. вопросы, с которыми столк­нулись другие капиталистические страны, стояли особенно остро. В версальской Германии судебная практика пришла к определенным выводам и осталась н а п о ч в е Германского гражданского уложе­ния, хотя и вышла за пределы его буквы. После захвата власти Гит­лером и его разбойничьей шайкой практика судов пошла явно враз­рез с законом.

Германское гражданское уложение не знает clausula rebus sic stantibus

в качестве института, имеющего общее значение. Изменившиеся об­стоятельства могут оказывать влияние на силу договоров лишь в от­дельных случаях, специально указанных в законе (например, § 610, 650). Чрезвычайные экономические потрясения, пережитые Германией после войны, в частности катастрофический валютный кризис, заста­вили суды искать выхода, который позволил бы помочь тем должни­кам, обязательство которых оказалось в полном несоответствии с хо­зяйственной обстановкой. Суды сперва колебались в выборе юридиче­ской конструкции. На этих колебаниях отразились те споры, которые

имели место в германской цивилистической литературе. Многие ав­торы (Oertmann, Locher, Titze и др.) пытались обосновать освобожде­ние должника от обязательства субъективными моментами. Так, Эрт-

ман несколько видоизменял старую теорию Виндшейда о предполо­жениях сделки², выдвинул учение об основаниях сделки. Основанием он считал известное другой стороне представление должника об опре­деленных обстоятельствах, ввиду которого должник совершил сделку³.

Hedemann. Цит. соч. С. 732.

Windscheid. Die Lehre von Voraussetzung, 1850. Oertmann. Die Geschaftsgrundlage, 1921.

Лохер выдвинул, как нечто имеющее решающее значение, цель сде­лок, т.е. последствия, которые стороны желали и которые получили вы­ражение в содержании договора. Если эта цель отпала, то исполнение обязательства явилось бы неосновательным обогащением другой сто-

роны¹. Тице предлагал посредством толкования договора устанавли­вать пределы того риска, который принял на себя должник^{[240] [241]. Крюкман}

пытался обобщить ряд частных правил, содержащихся в Германском

гражданском уложении. С его точки зрения, должник может парализо­вать требование кредитора возражением должника о противостоящем

интересе^[242]. В конечном счете восторжествовала точка зрения, сводив­шая вопрос к так называемой «доброй совести». Должнику не может

быть вменено неисполнение, если требование другой стороны про­тиворечит § 242. Эта точка зрения утвердилась в судебной практике^[243].

Согласно § 242 должник обязан произвести исполнение так, как того требует добрая совесть с учетом деловых обыкновений (Der Schuldner ist verpflichtet die Leistung so zu bewirken, wie Treu und Glauben mit Rucksicht

auf die Verkehrssitte es erforden). § 242 принадлежит к числу так назы­ваемых каучуковых параграфов, предоставляющих широкий простор судейскому усмотрению. В свое время германская цивилистика по­тратила много усилий на то, чтобы формулировать критерий «доброй

совести»^[244]. Неудача этих попыток лишь подчеркнула, что этот пара­граф по существу представляет собой бланк, управомочивающий суд

вынести то решение, которое он найдет нужным. § 242 был широко использован германскими судами в классовых интересах буржуазии еще до войны 1914 г. В версальской Германии, однако, последствия войны, особенно валютный кризис, заставили выйти за пределы бук­вального смысла закона. § 242 по точному его смыслу предоставляет простор судейскому усмотрению лишь в вопросе о том, как и должно быть исполнено обязательство, но не в вопросе о с у щ е с т в о в а -

н и и обязательства. § 242 говорит о способе исполнения, но не об освобождении от исполнения. Но германская судебная практика ис­толковала указанный параграф распространительно. Она признала, что должник освобождается от обязательства, если вследствие корен­ным образом изменившихся обстоятельств исполнение стало для не­го чрезвычайно обременительным.

В фашистской Германии, в полном соответствии с общим характе­ром гитлеровского режима, судебная практика пошла явно вразрез с за­коном. Суды стали на путь изменения договорных условий. Эта прак­тика начинается с 1935 г. Интересно отметить, что прежде всего суды

стали на этот путь в отношении договоров, по которым предприни­матели обязывались к уплате пенсий своим служащим. Суды перела­гали на трудящихся последствия экономических затруднений, кото­рые испытывали капиталистические предприятия. Нарушение закона

германские фашистские суды прикрывали ссылкой на «здоровое на­родное сознание» (Gesunde Volksempfindung)^[245].

Наметившиеся в судебной практике положения легли затем в ос­нову соответствующих нормативных актов. Закон 17 августа 1938 г. (Reichsgesetzblatt, I, 1938, 1. S. 1053) устанавливает следующую про­цедуру, направленную на приведение обязательств должника в соот­ветствие с его возможностями. Должник обращается к кредитору для

добровольного соглашения по вопросу о рассрочке или сложении за­долженности, полностью либо в части. Если стороны не приходят к соглашению, то должник должен обратиться в суд за «договорной

помощью» (Vertragshilfe des Richters). Суд прежде всего добивается со­глашения сторон. Если это не удается, то суд должен вынести реше­ние, которое урегулирует вопрос о процентах, может дать отсрочку или рассрочку. То, что должник не в состоянии погасить в течение 10 лет, по общему правилу должно быть с него снято. В силу Verordnung uber die Vertragshilfe des Richters от 30 ноября 1939 г. (Reichsgesetzblatt, 1939, 1. S. 2329) предприниматель, который вынужден вследствие вой­ны приостановить свое предприятие или существенным образом огра­ничить его деятельность и который вследствие этого серьезно затро­нут в своей платежеспособности, может с целью планомерного пога­шения своих обязательств прибегнуть к «договорной помощи» судьи. Судья должен учесть совокупность имущественных отношений долж­ника. Verordnung от 30 ноября 1939 г. не распространяется на неплате­жеспособных должников, т.е. на тех, пассив которых превышает их ак­тив. По ходатайству должника суд может установить частичные плате­жи и дать отсрочку. Если при этом могут быть задеты интересы других

кредиторов, то их привлекают к участию в деле. Verordnung от 30 но­ября 1939 г. содержит специальные правила о двусторонних догово­рах. Судья может расторгнуть двусторонний договор, заключенный

в связи с деятельностью предприятия, если ни та, ни другая сторона

не выполнила еще целиком своих обязательств; расторжение может быть произведено, если исполнение представляет опасность для пред­приятия должника и если оно не причинит другой стороне несораз­мерного ущерба. Сторона в договоре может еще до наступления сро­ка исполнения потребовать от своего контрагента сообщения о том,

потребует ли она расторжения договора в указанном порядке. Если ответ не последует в течение недели, то ходатайство о расторжении

не может быть заявлено. Равным образом ходатайство не может быть заявлено, если в течение двух недель после получения требования об извещении адресат этого требования не обратится в суд.

В случае расторжения договора суд может, в зависимости от обстоя­тельств дела, возложить на сторону, требующую расторжения, обязан­ность возместить ущерб другой стороне.

Если вследствие обстоятельств военного времени должник не мо­жет исполнить обязательства, срок которому наступил, то судья мо­жет по его ходатайству освободить его от последствий, установленных законом на случай неисполнения или просрочки. Это правило не рас­пространяется на векселя, чеки и ломбардные кредиты Рейхсбанка.

Verordnung от 30 ноября 1939 г. предоставляет министру юстиции

право издавать в развитие его дополнительные постановления. Такие постановления были изданы для различных отраслей хозяйства, напри­мер, для энергетического хозяйства (Reichsgesetzblatt, 1940, 1. S. 577).

Таким образом, практика наиболее крупных капиталистических стран в периоды войны и вызванных войной хозяйственных потрясе­ний в большей или меньшей степени признавала влияние изменив­шихся обстоятельств на силу договорных обязательств. При этом на­метились два пути. Первый заключался в презюмировании воли сторон при заключении договора, направленной на освобождение должника в случае резко изменившейся хозяйственной обстановки и крайней не­выгодности для него исполнения обязательства. Эта конструкция по­следовательно проводится в английской судебной практике. По мне­нию самих английских юристов, она представляет собой «благоче­стивую ложь»^[246]. Ретроспективно в намерении сторон вкладывается то,

о чем они и не думали. Если бы стороны в момент заключения дого­вора действительно желали освобождения должника в случае тех или

иных чрезвычайных обстоятельств, то они не умолчали бы об этом.

Если бы такова действительно была воля сторон, то самая проблема

не существовала бы. Специфической особенностью вопроса как раз и является непредвидение и непредвидимость тех обстоятельств, о ко­торых идет речь в интересующей нас проблеме. Второй путь заклю­чается в том, что влияние изменившихся обстоятельств учитывается на основании нормы объективного права.

Выше, в результате анализа ст. 118—119 ГК, мы пришли к выводу,

что так называемая экономическая невозможность не освобождает

по советскому праву должника от ответственности по обязательству. Но, может быть, чрезвычайные события военного времени приводят

к конфликту между нормами ст. 118 и 119 и более общими начала­ми советского права, и эти начала понуждают нас признать значение

изменившихся обстоятельств. Быть может, в силу этих общих начал

должники могут требовать освобождения их от обязательства, а сле­довательно, и от ответственности.

Прежде чем непосредственно дать ответ на этот вопрос, отметим, что советское право в некоторых специальных случаях признает зна­чение изменившихся обстоятельств для договорных правоотноше­ний. Так, в силу ст. 219 ГК лицо, обязавшееся по предварительному

договору дать другому взаймы, может требовать расторжения предва­рительного договора, если впоследствии имущественное положение

контрагента значительно ухудшится, в частности, если он будет при­знан несостоятельным или приостановит платежи. Другой пример дает

нам договор подряда. Если вследствие изменения объективных усло­вий окажется необходимым чрезмерно превысить приблизительную

схему, составленную подрядчиком, одобренную заказчиком и поло­женную в основание договора, заказчик вправе требовать расторже­ния договора как во время исполнения работы, так и по окончании ее, возместив подрядчику понесенный последним положительный ущерб

в имуществе (ст. 231 ГК). Эти статьи в настоящее время имеют очень небольшое практическое значение. Они предусматривают специаль­ные случаи и, конечно, не могут служить достаточным основанием

для каких-либо общих выводов.

В советской цивилистической литературе была сделана попытка обосновать общее правило о влиянии изменившихся обстоятельств

на силу договорных обстоятельств на ст. 1 ГК¹.

Автор этой попытки рассуждает следующим образом. В силу ст. 1 гражданские права защищаются, за исключением случаев, когда они осуществляются в противоречии с их социально-хозяйственным на­значением. Осуществление права соответствует своему социально-хо­зяйственному назначению, если оно является «объективно целесооб­разным, т.е. соответствующим той цели, которой служит весь правовой

институт, вернее - вся категория подобных сделок в системе хозяй­ства в данный момент». «Таким образом, - продолжает А.Г. Зейц, - центр тяжести вопроса переносится с осуществления субъективного права отдельного лица на функцию всего правового института. Там,

где осуществление права находится в противоречии с функцией всего правового института, там, где оно является объективно нецелесообраз­ным, там мы имеем дело с осуществлением права вопреки его социаль­но-хозяйственному назначению»². Социально-хозяйственное назна­чение права определяется социально-экономической конъюнктурой:

«Исполнение договоров, ставшее вследствие изменившихся условий чрезмерно обременительным для сторон, способствует не развитию,

но ослаблению производительных сил страны и находится, таким об­разом, в противоречии со ст. 1 и 4 ГК»³.

Изложенное рассуждение слишком схематично, чтобы быть дока­зательным. По существу оно состоит из ряда необыкновенных утвер­ждений. Автор не показал, что исполнение договоров, оказавшихся обременительными вследствие изменившихся условий, способству­ет ослаблению производительных сил. Как общее правило это утвер­ждать нельзя.

С точки зрения А.Г. Зейца, в области отношений между государ­ственными организациями нет надобности «в таком жестком проведе­нии принципа соблюдения договоров», и принцип ст. 1 должен быть дополнен началом хозяйственной целесообразности.

Нет надобности подробно останавливаться на критике этого не­правильного взгляда. Принцип твердости договора является одним

из основных начал, на которых строятся отношения между социали-

стическими организациями. Этот принцип обеспечивает выполнение

государственного плана народного хозяйства. В нашем праве нет ни­каких положений, которые бы его колебали.

Однако на поставленный выше вопрос о том, не может ли в услови­ях военного времени, хотя бы в отдельных случаях, последовательное

применение ст. 118 и 119 привести к противоречию с общими прин­ципиальными положениями нашего права, мы должны дать положи­тельный ответ. В некоторых случаях это возможно.

Одним из основных принципов советского права является требова­ние уважать правила социалистического общежития (ст. 130 Консти­туции СССР). Здесь не место рассматривать общий и довольно спор­ный вопрос о значении правил социалистического общежития для со­ветского гражданского права. Нам кажется, однако что едва ли можно

отрицать следующие положения. Нельзя предъявлять к должнику та­кие требования, которые противоречат правилам социалистического об­щежития. В нормальное время, в мирной обстановке всегда найдется та­кой способ исполнения обязательства, который соответствует правилам

социалистического общежития. Во всяком случае, право суда отсрочить

или рассрочить исполнение (ст. 123 ГК и ст. 182 ГПК) дает возможность в должной мере приводить в соответствие с правилами социалистиче­ского общежития те требования, которые предъявляются к должнику. Иначе обстоит дело в случае чрезвычайных военных обстоятельств, ко­торые стороны не предвидели и не могли предвидеть при заключении договора. Такие обстоятельства могут создать положение, при котором

не окажется способов исполнения, которые соответствовали бы пра­вилам социалистического общежития. Заимствуем пример из прак­тики. По договору пожилая гражданка А передала Б в собственность

определенное имущество, с тем чтобы Б содержал ее до смерти. Дого­вор точно предусматривал нормы содержания в натуре (хлеба, молока, картофеля и т.д.). Такие договоры довольно распространены в нашем

сельском быту. Поскольку они не противоречат ст. 30 ГК, они в силу

ст. 106 ГК порождают соответствующие обязательства. Изменившаяся во время войны хозяйственная обстановка может сделать для Б приня­тые им на себя обязательства настолько тяжелыми, что правила социа­листического общежития не позволят потребовать от него исполне­ния в соответствии с буквой договора. Мы думаем, что в таком случае

за судом должно быть признано право освободить должника от обя­зательства и в соответствии с этим ликвидировать соответствующие правоотношения между сторонами. Вмешательство суда в договорные отношения должно строго ограничиваться той целью, ради которой оно производится. Оно не должно распространяться на уже прекра­тившиеся обязательства, а должно иметь в виду лишь еще существую­щие. Судебная практика должна будет выразить надлежащие приемы

ликвидации договорных обязательств, обеспечивающие справедли­вое распределение между сторонами последствий такой ликвидации.

Таким образом, возможность таких случаев, когда в силу основ­ных положений советского права окажется необходимым ограничить действие ст. 118 и 119, не исключена. Однако необходимо сделать сле­дующую оговорку. Есть область обязательственных отношений, в ко­торой такие ограничения недопустимы в условиях военного времени не в меньшей степени, чем в условиях мирного хозяйства. Мы имеем

в виду отношения между социалистическими организациями. Основ­ным принципом в этой области является строгое и неуклонное выпол­нение плана народного хозяйства, выполнение всех заданий, необхо­димых для обеспечения нашей военной мощи и победы над врагом. Регулирование отношений между социалистическими организация­ми относится к компетенции соответствующих органов управления социалистическим хозяйством, и прежде всего, конечно, в компе­тенции СНК СССР. Всякое изменение во взаимоотношениях между хозяйственными организациями может иметь место лишь по распо­ряжению компетентного регулирующего органа. Всякое же вмеша­тельство суда или арбитража, направленное на освобождение долж­ника от обязательства или ответственности по нему, было бы не толь­ко не нужно, но и вредно.

В условиях социалистического строя вопрос о влиянии изменив­шихся обстоятельств на обязательство имеет, таким образом, очень

небольшое значение. Во всяком случае, он не может возникать в об­ласти социалистического хозяйства и отношений внутри социалисти­ческой собственности. Но вопрос может иметь значение в других слу­чаях, в частности для потребительских отношений, субъектом кото­рых являются отдельные граждане.

III.