Российская практика сегодня — смешанные результаты

В рамках процесса глобализации и с открытием для мира стран, вхо­дивших ранее в Советский Союз, в 1990-х годах число коммерческих, личных и семейных ситуаций, связанных с российскими гражданами и юридическими лицами из других стран, атакже с иностранными гражданами и российскими юридическими лицами, неуклонно возра­стает.

П осле трехлетней задержки ситуация с Гаагской конвенцией о вруче­нии документов 1965 г. значительно продвинулась в направлении опти­мального функционирования последней; напротив, как представляется, какое-либо поступательное движение в части Гаагской конвенции о по­лучении доказательств 1970 г. и Гаагской конвенции о международном усыновлении 1993 г. приостановлено.

Реализация Гаагской конвенции о вручении документов 1965 г. была приостановлена с момента ее вступления в силу в 2001 г. до 2005 г. Назна­чение центрального органа (организации, ответственной за получение запросов из-за границы и за повседневное выполнение Конвенции) со­стоялось только в августе 2004 г. Центральным органом для целей Гааг­ской конвенции о вручении документов было назначено Министерство юстиции РФ. В тоже время центральный орган должен назначаться незамедлительно по вступлении Конвенции в силу.

Однако после 2005 г. быстрое улучшение дел в плане реализа­ции Гаагской конвенции о вручении документов 1965 г. заслуживает похвал и его следует всячески приветствовать. Центральный орган в настоящее время работает достаточно эффективно. Безусловные успехи были достигнуты в деле разработки административных струк­тур и процедур, необходимых для эффективной реализации и эф­фективного применения Конвенции, в том числе в территориальных органах Министерства юстиции и местных судах во многих регио­нах Российской Федерации. Сбор и анализ статистических данных о запросах, направляемых в соответствии с Гаагской конвенцией о вручении документов, свидетельствует об улучшении ситуации сточки зрения сроков выполнения запросов. Тем не менее иссле­дования ученых показывают, что срок обработки запросов в России по-прежнему превышает соответствующие показатели в большинстве

других государств — членов Конвенции¹. С другой сторонві, сравнение резулвтатов вручения (число врученных документов по отношению к числу неврученных) демонстрирует, что Россия находится на том же уровне, что и остальные страны. В целом в настоящее время внутрен­нее и международное сотрудничество и коммуникационный процесс отличаются более высокой эффективностью. Улучшилось единооб­разие, и процедуры стали более прозрачными. Органы власти ныне конструктивно и инициативно работают над запросами, предусмот­ренными Конвенцией . Действительно, растущий опыт России в деле

реализации Гаагской конвенции 1965 г. представляет собой образец,

„ 2

которому надо следовать при реализации других конвенции .

Между тем реализация в России Гаагской конвенции о получении доказательств 1970 г.

Наконец, спустя девять лет Гаагская конвенция о международном усыновлении 1993 г. остается подписанной, но не ратифицированной, несмотря на все более острый кризис в России в отношении сирот и на жесткие регулятивные механизмы, которые в соответствии с Кон­венцией можно было бы использовать для контроля за процессами усыновления. ^{[V] [VI]}

Проволочки со стороны России в деле реализации Гаагской конвен­ции о вручении документов 1965 г. и текущая «замороженная» ситуация с Гаагской конвенцией о получении доказательств 1970 г. и Гаагской конвенцией о международном усыновлении 1993 г. приводят в смятение органы власти многих стран, отвечающие за международное трансгра­ничное сотрудничество в соответствии с указанными многосторонними инструментами. Неисполнение Россией ее обязательств, предусмотрен- ныхданными инструментами, является беспрецедентным для системы Гаагской конференции.

Настало время для возобновления работы со стороны России по реа­лизации конвенций.

Вне зависимости от правового статуса любой конкретной Гаагской конвенции в России ее реализации препятствует множество барьеров. На ранних этапах в особенности многие такие барьеры были админист­ративными по своему характеру, что обусловливалось определенными различиями между принципами политики, интересами или практикой работы судов. Министерства юстиции и Министерства иностранных дел. Некоторые зарубежные коллеги и партнеры России ощущали атмосферу общей инертности со стороны российских органов власти, когда дело касалось этих вопросов. Реализации конвенций также мог­ли препятствовать противоречащие друт другу внутренние интересы, существующие в России.

Эти проблемы нетрудно решить, и существует несколько конкретных мер, которые могли бы быть незамедлительно приняты. Достигнутый после 2005 г. прогресс в деле реализации Гаагской конвенции о вручении документов 1965 г. может использоваться в этих целях в качестве образ­ца. Однако, поскольку с точки зрения политики эти вопросы не были признаны приоритетными, существует риск того, что реализация кон­венций может быть приостановлена на многие годы вперед.

Отправной точкой для справедливого судебного разбирательства является надлежащее и своевременное вручение соответствующих документов; в отсутствие такого вручения не может быть ни защиты обвиняемого (ответчика), ни доступа к правосудию. Аналогичным образом в отсутствие возможности собирать доказательства по месту их нахождения у суда не будет полноценной основы для вынесения судебных решений. В вопросах семейного права, в которых интере­сы ребенка лучше всего можно защитить, используя для этой цели механизмы международного судебного сотрудничества, нельзя найти никакого оправдания тому, что эти интересы подрываются, поскольку указанные выше механизмы блокируются. Россия должна соблюдать предусмотренные ею юридические гарантии отправления правосудия не только в сугубо внутренних, но и в трансграничных делах.

П р и н ц и п pacta sunt servanda («договоры должны соблюдаться») является фундаментальным для гражданского и международного пра­ва. В ст. 26 Венской конвенции о праве международных договоров указывается, что «каждый действующий договор обязателен для его участников и должен ими добросовестно выполняться». Это предо­ставляет странам, также подписавшим тот или иной документ, право требовать исполнения обязательств и полагаться на то, что эти обяза­тельства будут исполнены. Интересно отметить, что этот принцип име­ет и позитивные, и негативные аспекты. С точки зрения негативных аспектов государство не может ссылаться на внутренние положения законодательства в качестве основания для отступления от своих меж­дународных обязательств. Но позитивный эффект данного принципа заключается в том, что когда государство связано международным до­говором, то оно должно тем или иным путем изменить свое внутреннее законодательство и практику, с тем чтобы привести их в соответствие с положениями такого международного договора.

Разблокирование и дальнейшее совершенствование реализации Гаагских конвенций со стороны России важны для развития все­го множества каналов международного правового сотрудничества, которыми может пользоваться Россия. России в настоящее время необходимо принять меры для устранения несоответствий между ее принципами, нормами и обязательствами, с одной стороны, и ее фактической практикой — с другой, как на внутреннем, так и на меж­дународном уровне. Тем временем дальнейшее приостановление реализации Конвенций будет наносить ущерб последовательному и единообразному применению фундаментальных международных гражданских процессуальных норм. Это наносит ущерб интересам и иностранных, и российских сторон и мешает отправлению право­судия в России и за ее пределами.

КОММЕНТАРИЙ В.В. КЛЮВГАНТА

Проведенный иностранными участниками круглых столов ана­лиз ситуации с исполнением Российской Федерацией своих обяза­тельств, вытекающих из ряда международных договоров в рамках Гаагской конференции, неизбежно поднимает более широкую и не менее актуальную проблему о том, каково отношение российских властей к соблюдению международного права не только на уровне дипломатических отношений, но и в деятельности правоохранитель­ных и правоприменительных органов, атакже о том, насколько совре­менная отечественная правоприменительная практика соответствует стандартам, предусмотренным международным правом. Не претендуя на исчерпывающий анализ этой проблемы, хотелось бы в порядке краткого комментария добавить лишь несколько наиболее характер­ных штрихов.

Официальная правовая позиция РФ по рассматриваемому вопросу вполне цивилизованна и современна: нормы международного права являются составной частью российского законодательства, а в случае коллизии с национальными нормами имеют приоритет. Это следует и из норм Конституции РФ, и из соответствующих разъяснений Кон­ституционного и Верховного судов.

К сожалению, реализация этих положений на практике, мягко говоря, крайне далека от идеала. Россия является абсолютным чем­пионом по количеству жалоб на нарушение Европейской конвенции по защите прав и основных свобод человека, что само по себе еще можно было бы объяснить масштабами страны, если бы не реалии деятельности наших судов и правоохранительных органов, для которых игнорирование норм международного права (как и воспроизводящих их норм национального законодательства), к сожалению, отнюдь не яв­ляется каким-то чрезвычайным эксцессом. Именно поэтому Россия устойчиво лидирует и по количеству признанных ЕСПЧ нарушений, включая нарушения таких основополагающих прав, как право на сво­боду и личную неприкосновенность, на справедливый суд, созданный в соответствии с законом, недопустимость преследования не в целях правосудия, а в иных целях.

О систематическом нарушении российскими судами и право­охранительными органами этих и других основополагающих прав и свобод наглядно свидетельствуют и показательно частые отказы судов и правительств иностранных государств в удовлетворении за­просов российских властей об экстрадиции и правовой помощи. Так, по официальным данным Генеральной прокуратуры РФ, в ино­странные государства в 2006 г. было направлено 423 запроса о выдаче лиц, разыскиваемых российскими правоохранительными органами, из которых удовлетворено 225, в том числе государствами СНГ - 206; отказано в выдаче для привлечения к уголовной ответственности или исполнения приговора в отношении 36 лиц . Иначе говоря, из тех за­просов, которые были направлены не в страны СНГ (где, к сожалению,

http://genproc.gov.ru/smi/events/acti< ins/news-5543/.

с соблюдением норм международного права имеются проблемы, сходные с российскими), удовлетворено было только 19 из (пред­положительно) около 200 запросов. По данным Национального центрального бюро Интерпола при МВД РФ, в 2008 г. количество лиц, экстрадированных в Российскую Федерацию из дальнего зару­бежья, составило «около 20 человек» , что говорит об определенной стабильности этой статистики. Такое положение дел едва ли может свидетельствовать о соответствии общей позиции запрашивающей стороны нормам международного права.

В качестве иллюстрации позиции российских правоохранительных органов можно привести практику разрешения запросов о правовой помощи по делам, связанным с компанией «ЮКОС», ее акционерами и сотрудниками. Отказы в удовлетворении запросов российской сто­роны об экстрадиции или предоставлении информации в последние годы имели место со стороны властей Великобритании (неоднократно), Испании, Кипра, Литвы, Лихтенштейна, ФРГ, Швейцарии, Эстонии идр. Более того, многим лицам, экстрадиция которых запрашивалась властями Российской Федерации, было предоставлено политическое убежище именно по мотивам их преследования в России не в целях правосудия, а в «иных» целях. В ряде таких решений прямо ука­зывается на политический характер преследования, во всех без ис­ключения — на тенденциозность и отсутствие достаточных гарантий справедливого суда в Российской Федерации, а значит, на отсутствие оснований для удовлетворения запросов. Суд Нидерландов отказал в признании решения российского суда о банкротстве «ЮКОСа» как не соответствующего элементарным правовым стандартам. При этом нет никаких оснований полагать, что такая позиция иностранных судов является случайным совпадением или имеет какой-то непра­вовой подтекст.

Указанные обстоятельства, особенно с учетом крайне болезнен­ного отношения властей к любой критике со стороны иностранных и международных судов и иных органов, юрисдикцию которых Россий­ская Федерация признает по рассматриваемым вопросам, непринятия в течение длительного времени каких бы то ни было действенных мер по нормализации ситуации, свидетельствуют о наличии глубоких проблем, связанных с тем, что современная российская правопри­менительная практика нередко носит неправовой характер, как бы чудовищно ни выглядело такое словосочетание.

¹http://www. mvd.ru/struet/100072/100073/6128/.

КОММЕНТАРИЙ Т.Г. МОРЩАКОВОЙ

Исполнение Россией своих международных обязательств высту­пает действительно как насущная задача всех государственных струк­тур _ она требует активности и законодательной, и исполнительной, и судебной власти. Фактически приоритет, который согласно Кон­ституции РФ имеют перед внутренним законом нормы междуна­родного права, во многих случаях не реализуется. По существу даже положения о примате общепризнанных международных стандартов в области прав и свобод, несмотря на их безусловное признание кон­ституционным регулированием в качестве основы конституционно­правового статуса российских граждан (как это вытекает из ч. 1 ст. 17 Конституции РФ), - не воспринимаются судебной практикой общих и арбитражных судов. Суды в лучшем случае либо применяют нормы международных договоров специального характера, либо склонны вместо казуального толкования и применения общепризнанных меж­дународных принципов, а именно это необходимо, если законодатель не вписал соответствующие формулировки в текст закона, прибегать в судебных актах по сути к декоративному (или демагогическому) их цитированию. Превращению такого «назывного» использова­ния международного права в реальное противостоят не только сло­жившиеся в судах обыкновения поступать по закону и инструкции даже явно вопреки принципам и нормам более высокого поряд­ка, но и «скованность» судейского корпуса прямыми указаниями, идущими по вертикали вниз от вышестоящих судебных, а косвенно и внесудебных структур. Как и ранее, в правоприменении считается возможным ориентироваться на общепризнанные гуманитарные стандарты только после специального указания. Например, согласно рекомендациям, сформулированным Верховным Судом в постановле­нии Пленума от 10 октября 2003 г. № 5 «О применении судами общей юрисдикции общепризнанных принципов и норм международного права и международных договоров Российской Федерации», судам предписывается применять при рассмотрении конкретных дел лишь те общепризнанные принципы международного права, которые за­креплены в международных пактах, конвенциях и иных документах (в частности, во Всеобщей декларации прав человека и граждани­на, Международном пакте о гражданских и политических правах, Международном пакте об экономических, социальных и культурных правах), а также только те международные договоры, согласие на обя­зательность которых было принято в форме федерального закона,

т.е. только при условии ратификации международного договора. Это очевидное ограничение в сравнении с конституционной нормой, не знающей таких оговорок, — сужается само понятие источников общепризнанных принципов и норм международного права. Судам в этом же постановлении рекомендовано также при возникновении затруднений в толковании общепризнанных международных прин­ципов и норм обращаться в Правовой департамент Министерства иностранных дел РФ и в Министерство юстиции РФ. Но эти ведом­ства не имеют никаких правомочий, чтобы определять применимое при рассмотрении дел в судах право. Это исключительное полно­мочие судов тем более не может ставиться в зависимость и от того, справляются ли названные ведомства со своими задачами обеспечить официальные переводы и публикации международно-правовых актов. Юридическая наука также по-прежнему скептически настроена в от­ношении непосредственного применения в России общепризнанных принципов и норм международного права, если ими установлены иные правила, чем во внутреннем законе. Более того, многие авторы полагают, что только договор, но не общепризнанные принципы и нормы международного права, может иметь приоритет перед на­циональным законом. Однако в международном праве не проводится различие между ратифицированными и нератифицированными нор­мами по их юридической силе.

Объективно серьезные трудности в российской парламентской практике вызывает и приведение национального законодательства в соответствие с актами более высокого уровня, в том числе с консти­туционными и международными стандартами в сфере прав и свобод. Оказывается, что законодатель либо изначально не готов осознать их существо при рассмотрении законодательных инициатив, либо даже не в состоянии вносить в свои акты необходимые изменения, на кото­рые прямо указано как на необходимые в решениях конституционной или наднациональной юрисдикции. Такое положение связано с откро­венным непризнанием конституционных и международно-правовых стандартов и соответственно с невозможностью сформировать воле­изъявление большинства, необходимое для принятия или изменения закона. Например, официально приведены данные о таком феномене законодательной деятельности в Российской Федерации. К началу 2008 г. Государственная Дума Федерального Собрания РФ не суме­ла осуществить законодательное регулирование в целях устранения подтвержденных Конституционным Судом нарушений прав и свобод, предусмотренных Конституцией (и одновременно также Европейской

конвенцией), более чем в 20 федеральных законах. Поэтому в России практика Страсбурга продолжает играть роль второго после Консти­туционного Суда рубежа защиты даже собственной российской Кон­ституции .

Известны и закончившиеся' неудачей неоднократные попытки ратифицировать в Государственной Думе подписанный Российской Федерацией еще в 1997 г. Протокол № 6 к Европейской конвенции, обязывающий государства — ее участников к запрету смертной казни в национальной практике. С юридической точки зрения эта нератифи- кация не выдерживает критики. Хотя общественное сознание упорно обрабатывается, чтобы доказать обратное, чтобы оправдать сохранение в законе смертной казни подчинением воле народа. Речь на самом деле идет даже не о том бесспорно недопустимом представлении, что страна может позволить себе не исполнять взятые на себя международные обязательства. Вопрос состоит в том, можно ли публично пропаган­дировать нарушение собственной Конституции, которая гарантирует своим гражданам права и свободы в соответствии с международно­правовыми принципами и требует, чтобы внутренний закон пере­стал применяться, если он противоречит международному договору. Европейская конвенция, которую мы подписали и ратифицировали, предполагала в качестве обязательного условия вступления России в Совет Европы отказ от применения смертной казни. Есть еще одна международно-правовая норма, содержащаяся в Венской конвенции о праве международных договоров, согласно которой государство, подписавшее какой-либо договор (а Россия подписала и Европейскую конвенцию и Протокол № 6, являющийся ее составной частью), впредь до его ратификации не может внутри страны совершать такие действия, которые противоречили бы цели и предмету заключенного междуна­родного договора. От этих обязательств можно освободиться только путем выхода из договора. Пока это официально не осуществлено, в стране не могут совершаться действия, которые противоречат цели и предмету заключенного, хотя и не ратифицированного, договора. Положение российской Конституции, допускавшее возможность вре­менного сохранения в законе смертной казни по буквальному ее тексту лишь «впредь до ее отмены», рассчитанное на переходный период, уже исчерпало себя именно потому, что подписание международного договора приводит к прекращению действия противоречащего этому договору национального закона. Это произошло именно в силу Кон­ституции, никакие временные, рассчитанные на переходный период положения которой не могут служить основанием для непризнания

конституционного регулировании прав и свобод, а право на жизнь Конституцией РФ названо первым в ряду прав и свобод человека. Та­кая позиция сформулирована Конституционным Судом еще в 1999 г. Это соответствует духу и букве Конституции, согласно которой ника­кие законы не могут отменять и умалять признанные ею права челове­ка, в том числе и освобождать государство от обязанности обеспечивать их в соответствии с нормами международного права. Международный договор, даже не ратифицированный, имеет приоритет перед про­тиворечащим ему законом и парализует действие статей Уголовно­го кодекса, допускающих применение смертной казни. Подписание Россией международного договора, согласно которому смертная казнь запрещена, является формой ее отмены в национальной правовой системе. Речь опять же не о том, что нарушение государством общепри­знанных стандартов гуманитарного права связано с недоверием к нему в международных отношениях, но об отрицании конституционных обязательств власти перед гражданами.

Этот modus operandi продолжается также нератификацией Протоко­ла № 14 к Европейской конвенции, который имеет целью изменение процедур в ЕСПЧ , с тем чтобы обеспечить повышение эффективности и ускорение рассмотрения дел. Россия — единственная отказавшая­ся от ратификации этого документа страна. Однако мотивы данной акции по существу обнаруживают стремление противодействовать реализации ее гражданами конституционно признаваемой возмож­ности на равных основаниях с гражданами других стран обращаться за защитой своего нарушенного права к страсбургской юрисдикции. Внешне эти мотивы заключаются в логически несостоятельном опа­сении, что закрепленная в новых правилах Протокола процедура, ускоряющая и упрощающая производство в ЕСПЧ, будет использо­ваться «против» России, так как допускает единоличное вынесение судьей решения о допустимости жалобы и о значимости нарушения как предпосылках передачи дела на рассмотрение коллегии судей, а значит, соответственно позволит быстрее и легче принимать реше­ния, требующие устранения нарушений прав российских граждан внутри страны. По существу такие мотивы свидетельствуют о том, что законодатель, во-первых, не считает себя связанным непосредствен­но действующими правами и свободами человека, которые должны определять содержание деятельности любой власти и, следовательно, закреплять это требование конституционной нормой (ст. 18 Консти­туции РФ), а во-вторых, рассматривает восстановление нарушенного права гражданина как причиняющее ущерб государству, в то время

как подлинное значение устранения нарушений заключается в том, что оно служит верховенству права и тем самым прогрессу в стране. Кстати, количество жалоб в ЕС ПЧ из России пропорционально ее на­селению и не превышает — в соотношении с ним — количество жалоб, поступающих из других стран. Но каким бы оно ни было, это должно заставлять искать способы, направленные не на препятствование таким обращениям, ана обеспечение модернизации национальных средств правовой защиты.