§ 2. Оспаривание сделок, совершенных в нарушение договорных обязательств

Ранее мы уже обсуждали ситуацию, когда нарушение договора происходит в результате вторжения третьего лица. В тех случаях, когда «интервент» вторгается в чужие договорные отношения осознанно и при этом данное поведение можно признать недобросовестным, как мы выше установили, право может в определенных случаях давать кредитору возможность привлечения «интервента» к ответственности по обязательству изначального должника возместить убытки.

Но применительно к случаю «вторжения» в форме заключения сделки мыслима и еще одна опция — признание такой сделки не­действительной с восстановлением статус-кво (т.е. абсолютная, а не компенсационная защита). Безусловно, такая возможность может быть допущена только при условии, что «интервент» в момент совершения сделки знал или не мог не знать о том, что этот шаг влечет нарушение ранее принятых его партнером договорных обязательств перед соот­ветствующим кредитором. Речь о недействительности сделки может идти только тогда, когда «интервент» недобросовестен.

Стоит ли праву идти по этому пути?

А почему бы и нет? Как уже отмечалось, принцип относительно­сти обязательственных отношений — не «священная корова». И при недобросовестности третьего лица от этого принципа можно вполне отступить. Вмешательство третьего лица в чужие договорные отноше­ния, если оно производится осознанно и умышленно, может с учетом конкретных обстоятельств являться недобросовестным и противоре­чащим добрым нравам поведением.

Ранее Президиум Высшего Арбитражного Суда РФ (Постановление от 13 декабря 2011 г. № 10900/11) применял такой подход к уступке, совершенной в нарушение договорного запрета на цессию. В силу дей­ствующей сейчас редакции гл. 24 ГК РФ оспаривание сделки цессии было в таких случаях законодательно признано согласно и. 2 ст. 382 для случаев, когда цессионарий знал или должен был знать о наличии договорного запрета на уступку в договоре между цедентом и должни­ком. В силу и. 3 ст. 388 ГК РФ предусматривается одно исключение: такое оспаривание невозможно в случае уступки денежных требо­ваний. В такой ситуации защита должника осуществляется только в форме компенсации убытков. Нам это исключение представляется не вполне обоснованным. Непонятно, почему право применительно к денежным требованиям должно поощрять явно недобросовестный сговор кредитора и цессионария с целью нарушить права должника. Ясно, что законодатель хотел повысить оборотоспособность денеж­ных требований, но этот шаг обеспечивается за счет стимулирования циничного нарушения прав должника и поэтому вряд ли оправдан. По крайней мере в парадигме, в которой абсолютная защита дого­ворных прав рассматривается в качестве приоритетного решения, мы должны прийти именно к такому выводу.

Другой пример законодательного признания оспаривания сделок «интервента» с должником — это норма п. 6 ст. 67.2 ГК РФ, а также п. 4 ст. 32.1 Закона об акционерных обществах, согласно которым договор, заключенный стороной корпоративного договора (акционерного со­глашения) в нарушение предусмотренных в нем запретов, может быть признан судом недействительным по иску заинтересованной стороны корпоративного договора в случаях, если будет доказано, что другая сторона по оспариваемому договору знала или должна была знать об ограничениях, предусмотренных корпоративным договором.

Как нам представляется, эти два примера (оспаривание уступки неденежных требований и соглашений, нарушающих корпоративный договор) должны рассматриваться не как исключения, а как отражен­ные в законе примеры вполне оправданного имплицитного общего правила, допускающего оспаривание сделки, совершение которой нарушает договорные обязательства одной из ее сторон перед другим лицом в ситуации, когда вторая сторона этой оспариваемой сделки идет на ее заключение недобросовестно, зная или имея все основания знать о том, что совершение сделки нарушает договорные права истца. Нормативное основание для такого шага строится на применении и. 4 ст. 1 (недопустимость извлечения выгоды из своего недобросовестного поведения) и ст. 10 в сочетании со ст. 168 ГК РФ. При этом бьио бы разумно применять здесь режим именно оспоримости, а не ничтож­ности сделки.

Эта конструкция оспаривания сделки с интервентом известна ряду европейских стран. Так, например, абз. 3 ст. 1124 Проекта комплек­сной реформы ГК Франции в редакции от осени 2015 г. содержал указание на то, что сделки по продаже актива в нарушение условий опциона недействительны, если приобретатель знал об опционе. В феврале 2016 г. ордонанс о реформе был окончательно принят, и в текущей версии положение о недействительности сохранилось.

Если российское право окончательно признает такое основание для оспаривания сделки, у контрагента, чьи права нарушает такая сделка его партнера с третьим лицом, появляется выбор. Он может защищать свое право в рамках режима компенсационной защиты, предъявив иск к нарушителю договора и при определенных условиях деликтный иск к «интервенту», но может прибегнуть и к режиму аб­солютной защиты в форме иска об оспаривании сделки. Право долж­но признать эту альтернативность режимов защиты и предоставить выбор пострадавшему контрагенту. В ряде случаев его может вполне устроить иск о взыскании убытков, в то время как в ряде других слу­чаев (например, при наличии сложностей в доказывании убытков) ему может быть удобнее защищать свое право путем оспаривания сделки.

Угроза оспаривания сделки создает сильные стимулы для контр­агента, желающего совершить сделку в нарушение своих обязательств, и третьего лица, желающего вступить с ним в эту сделку, считаться с интересом управомоченного по ранее заключенному договору лица и вступать с ним в предварительные переговоры на предмет расторже­ния договора и определения размера компенсации. Как уже не один раз отмечалось, по общему правилу этот результат должен быть признан желательным с политико-правовой точки зрения.

Причем в ряде случаев близкой по функциональности альтер­нативой иску об оспаривании сделки может быть иск о переводе на кредитора прав и обязанностей по договору, заключенному должни­ком с недобросовестным «интервентом». Классическая ситуация, где такого рода способ защиты может быть востребован, — это попытка сконструировать договорные преимущественные права. Наш закон нередко признает преимущественные права на приобретение того или иного актива (например, доли в ООО и доля в праве собственности¹). Санкцией за нарушение таких прав и продажу актива третьим лицам без предварительного выставления оферты управомоченному лицу является иск о переводе прав на приобретенный актив в пользу лица, имеющего преимущественное право. Но могут ли преимуществен­ные права согласовываться по воле сторон? Безусловно, да. Для этого стороны просто должны оформить договор с соответствующими обя-

См. п. 18 ст. 21 Закона об ООО и п. 3 ст. 250 ГК РФ.

зательствами воздерживаться от продажи актива без предоставления другим своим партнерам права на преимущественное приобретение. Но вариант, при котором защита таких договорных прав будет огра­ничена иском об убытках, зачастую крайне неэффективен в связи с проблемами с доказыванием убытков и исполнением судебных ре­шений о взыскании.

Такого рода механизм абсолютной защиты прав из договора, уста­навливающего преимущественное право на заключение в будущем некоего основного договора, известен ряду европейских стран. Так, например, ст. 1123 новой редакции ГК Франции, одобренной ордонан­сом в феврале 2016 г. и вступающей в силу в октябре 2016 г., устанав­ливает помимо самой возможности установления преимущественных прав договором право пострадавшей стороны, чье преимущественное право было нарушено, при доказанном знании «интервента» о преи­мущественном праве по своему выбору либо аннулировать договор, заключенный контрагентом с таким «интервентом» в нарушение пре­имущественного права, либо требовать перевода прав и обязанностей по заключенному с «интервентом» договору.

Как может применяться на практике иск о переводе прав и обя­занностей при нарушении договорного преимущественного права? Достаточно представить себе ситуацию, когда собственники домов в коттеджном поселке, желая сохранить его «закрытый» характер, за­ключают соглашение, по которому они гарантируют друг другу право преимущественного приобретения дома одного из них при его отчу­ждении. Закон не предусматривает на этот случай преимущественное право и перевод прав и обязанностей по заключенной со сторонним лицом сделке. Соответственно, согласно традиционной модели за­щиты договорных прав речь идет о возможности взыскания убытков. Но доказать убытки в такой ситуации вряд ли возможно с учетом того, что попранный интерес носит не вполне имущественный характер. В результате единственным эффективным способом обеспечить преи­мущественное право соседей является либо оспаривание совершенной сделки, либо подача одним из соседей иска о переводе на него прав и обязанностей покупателя в ситуации, когда доказано, что сторонний приобретатель был осведомлен о наличии такого соглашения. Если собственники смогут так или иначе обеспечить публичность данного условия о преимущественном праве и тем самым минимизировать риск появления фигуры добросовестного покупателя, угроза оспаривания (или заявления иска о переводе прав и обязанностей по заключенно­му договору) может предотвратить разрушение закрытости поселка и оппортунистическое поведение одного из соседей, решившего про­игнорировать свои обязательства.

В отношении случаев продажи имущества не тому покупателю, которому оно было обещано по договору, а третьему лицу (который, вероятнее всего, предложил более высокую цену) можно обсуждать и иные решения, обеспечивающие абсолютную защиту договорного права кредитора, но не сопряженные с оспариванием заключенной сделки. Например, судебное решение Верховного суда Австрии 2013 г.^[427] наводит на мысль о том, что как минимум в отношении случаев про­дажи на сторону того, что было ранее обещано покупателю, может обсуждаться следующий вариант. Сделку «интервента» и должника право не признает недействительной, но дает кредитору возможность принудительного выкупа проданной вещи у недобросовестного «ин­тервента» по цене, которая была согласована истцом в договоре с из­начальным собственником.

Это право на принудительный выкуп — своего рода близкий аналог института перевода прав и обязанностей по судебному решению. Сход­ство права на выкуп вещи (доли) у нового собственника и института перевода прав в том, что оба этих инструмента не ставят под сомнение состоявшийся переход титула к приобретателю (в отличие от оспари­вания второй сделки купли-продажи) и до момента вступления в силу решения суда о выкупе (переводе) (а в ряде случаев и его исполнения путем внесения записи в соответствующие реестры) собственником будет считаться недобросовестный приобретатель. В этом принципи­альное отличие этих институтов от оспаривания сделки. Отличие же права на выкуп (по модели, использованной австрийским судом) от иска о переводе прав и обязанностей по заключенному с «интервен­том» договору в том, что при переводе прав и обязанностей последние переводятся на истца на условиях, согласованных в договоре с «ин­тервентом», в то время как при принудительном выкупе изначальный кредитор может требовать от приобретателя продажи ему вещи по цене и на условиях, которые закреплены в первом договоре (договоре между истцом и изначальным собственником). С учетом того, что «интервент» действует недобросовестно, вариант, при котором приобретенная им вещь принудительно выкупается у него на условиях договора, заклю­ченного изначальным собственником не с ним, а с пострадавшим покупателем, представляется более адекватным.

В наши задачи не входит более детальное обсуждение этой про­блематики, которая, безусловно, заслуживает куда более серьезного и вдумчивого анализа.