Liber pauperum («Книга для бедных») Вакария представляла собой краткое и доступное переизложение Дигест и Кодекса Юстиниана

для студентов, чье материальное положение не позволяло им приобретать дорогостоящую литературу и основательно изучать первоисточники. Свои мысли относительно конкретных выдержек из Corpus iuris civilis Вакарий излагал в виде межстрочных заметок или комментариев на полях.

Устерская рукопись его книги просто приводит извлечение из 9-й новеллы о привилегии столетней давности для римской церкви и не входит в рассмотрение того, насколько она отменена 111-й новеллой. Но наш автор не упускает отметить вопрос, связанный с юридическим применением привилегии. Можно ли ссылаться на истечение тридцатилетней давности против церкви, если последняя приобрела собственность от частного лица, которое само не осуществляло своих прав владения в течение 30 лет, согласно общему праву. По свидетельству глоссы Вакария, одно направление юристов отвечало на это отрицательно, на том основании, что лицо, чьи права обессиливаются давностью, не может передавать собственности, которую не имеет. Но наш глоссатор приводит также другое мнение, по которому привилегия церкви вытекает из ее особого положения и не зависит от прав третьего лица, ее правопредшественника»^[608].

Итак, Англия, безусловно, не оставалась в неведении относительно пробудившегося на континенте интереса к римскому частному праву. Тем более, что кристаллизация феодального строя, усиление папской власти в Риме, действия норманнских племен, расширение интеллектуальных горизонтов за счет нового схоластического метода – все это сподвигало молодое английское государство к осознанию своего местоположения на бурно меняющейся политической и культурной карте Европы. Норманнское завоевание 1066-1075 гг. еще более расширило политические и культурные связи Англии. А утвердившаяся норманнская династия рассматривала свои новые островные владения и старые континентальные как две равноценные составляющие своего государства. Не удивительно поэтому, что начиная с XII в. в Англии возникает устойчивый интерес к римскому праву. П.Г. Виноградов даже писал по этому поводу: «Хотя римское гражданское право не вошло в качестве составного элемента, признанного и проводимого судами, в английское общее право (common law), оно, тем не менее, оказало мощное влияние на развитие юридических доктрин в критическую эпоху XII и XIII вв., когда закладывалось основание общего права. В самом деле, преподавание римского права, начатое Вакарием, одно время, казалось, должно было поглотить все остальные отрасли знания; в Оксфорде на исходе XII столетия не было более популярного факультета, чем юридический»^[609].

Однако, проникновению римского права в английское тут же воспротивились две силы.

Во-вторых, английская аристократия изначально не увидела ничего опасного в обращении к римскому праву: когда перед нарождающимся феодальным обществом встала задача юридического оформления нового социального неравенства (ведь, в родовой демократии германских племен такое неравенство было невозможно), то на помощь складывающейся аристократии пришло римское частное право, столетиями культивировавшее идеи такого неравенства (хотя бы и вне феодальных форм). Однако, уже утвердившись в новом феодальном статусе, аристократия усмотрела в претензиях католической организации, подкрепляемых ссылками на римское частное право, угрозу сложившейся системе социальных отношений. Так, «в 1234 г. Генрих III запретил преподавание цивильного права в Лондоне, а в 1236 г. знать Англии, собравшаяся в Мертоне, при обсуждении вопроса о незаконных детях высказалась против всяких изменений английских обычаев в угоду чужеземным взглядам (nolumus leges Angliae mutari)»^[611].

Тем не менее, преподавание римского права в Оксфорде и Кембридже никогда не прекращалось; учащиеся школяры знакомились с ним, как минимум, в виде «введения в юриспруденцию». Влияние римского частного права, в частности, прослеживается и в трудах классиков английской юриспруденции Глэнвилла («Трактат о законах и обычаях Англии, составленный во времени Генриха Второго, когда достопочтимый Ранульф Глэнвилл стоял у руля правосудия»), Брактона (трактат «О законах и обычаях Англии»), и др.^[612]

Это влияние состояло в заимствовании деления всех исков на гражданские и уголовные, многих понятий касательно вещного права, в частности, землевладения, договорного права и пр. «В разделе о вещах Брэктон воспроизводит римское деление вещей на res in patrimonio и extra patrimonio. Наряду с этим мы встречаем описания в латинских терминах res corporales и incorporales, res publicae и res communes. В разделе о сделках Брэктон использует классификацию реальных контрактов по римскому праву: mutuum, commodatum, depositum, pignus. Он различает mutuum и commodatum по тем же самым основаниям, что и римляне, но одновременно несколько отступает от римского права, возлагая на лицо, получившее вещь по контракту commodatum, точно такую же обязанность возвратить предмет или его стоимость, как и на лицо, получившее вещь по контракту mutuum, в случаях, если вещь «сгорела, погибла в результате кораблекрушения или нападения пиратов, была утеряна или похищена»^[613].

В целом, английская система королевских предписаний (ритов), на основе которой позже сложилось общее право, по своей природе была похожа на преторское право Древнего Рима. Но при всем этом разнообразии путей, которыми путей «проникновения» римского частного права, мы видим, что становящееся английское право воспользовалось римским лишь в той мере, в какой нуждалось в строительном материале для возведения нового здания. «Заимствование норм римского права в Англии в XII—XIII вв. имело место, но сущность влияния римского права на английское в данный период заключалась главным образом в воздействии римского способа юридического мышления, юридической техники, рациональных методов обработки правового материала»^[614], а латинский язык оставался языком внутреннего общения английских юристов вплоть до XVIII столетия.

Если будет признанно позволительным вести речь о «рецепции» римского частного права английским, то такое «заимствование» шло по пути правовой идеологии. «Общее право Англии, вероятно, обязано римскому праву одной из своих самых характерных особенностей, именно своим индивидуализмом»^[615]. И если континентальная юриспруденция в свое основание подчас помещала целые блоки из римского права, то островные юристы предпочли разобрать нежилое здание римского права на отдельные кирпичи и уже с помощью этих элементарных частей приступили к созидающему труду.

«Невнимательность» к римскому частному праву была обусловлена противоположным повышенным интересом новой норманнской государственности к обычному праву англо-саксов. Специфическое развитие судейской власти и оформившаяся уже r XIII столетию прецедентная система существенно ограничили доступ «иностранного элемента» (римское частное право, каноническое право, купеческое право) к молодой национальной правовой культуре. Англо-саксонское право приобретает явное своеобразие.

1. Прежде всего это своеобразие выразилось в прецедентном характере английского права. «Каким-то путем, который не может быть точно определен, королевские судьи, встречавшиеся между своими разъездами в Лондоне для рассмотрения дел в центральных королевских судах (Суд королевской скамьи и Палата шахматной доски) и Вестминстере, пришли к соглашению о необходимости слить различные местные обычаи в общее или единое право, которое могло бы применяться по всей стране»^[616]. В английском праве мы встречаемся с уникальным сплавом разнородных субстанций: новая норманнская знать пришла к выводу о необходимости сохранения правовой традиции покоренных англо-саксов. Общее право вырастает на основе обычного германского права, поддерживаемого авторитетом норманнского суда. Обычно-правовая основа общего права (именно поэтому П.Г. Виноградов избирает для него в качестве второго наименования «земское право») предопределила неписаный характер прецедентного права. Известный английский правовой словарь содержит в себе следующее:
«Общее право... означает неписаное право вне
зависимости от того, имеет ли оно корни в прецедентном праве или в праве справедливости, чей
авторитет не является результатом прямого выражения воли законодателя»^[617]. Факт фиксации судебных решений в письменной форме абсолютно не устраняет качества неписанности английского права.

2. Из этого напрямую вытекает суждение о первоисточнике английского права: судья не является правотворцем, озвучиваемая им в прецедентном решении норма права не составляется благодаря судейскому произволу. Согласно учению Блэкстона, судья лишь проговаривает дотоле незадействованное, но, тем не менее, предпосланное правовое положение. Создавая прецеденты, британский суд не творит право, а только «разъясняет» уже существенную норму^[618]. Корпорация судей, тем самым, является носителем некоего коллективного правосознания, а оттачиваемый ею веками профессионализм позволяет ей преимущественно перед другими слоями населения выявлять сущность права и «проговаривать» ее.

3. Именно поэтому крайне ошибочным является отождествление прецедента с текстом судебного решения. Судебный прецедент скрывается не в словесных формулах судейского акта, а в «ratio decidendi» – «мотивы/основа решения». Если при слушании какого-либо дела будет установлено, что суд равной или высшей инстанции выразил когда-нибудь раньше, в качестве неустранимого звена в цепи своих логических рассуждений, некоторую точку зрения на данную норму права и применил эту точку зрения при вынесении решения по делу, то суд, разбирающий настоящее дело, обязан при вынесении им решения руководствоваться этой точкой зрения, если только она не была с тех пор отвергнута судом высшей инстанции или парламентским актом^[619]. Этим «ratio decidendi» отличается от «obiter dicta» («попутно сказанное»), т. е. от суждений суда, которые не являются необходимыми для обоснования решения по конкретному делу, хотя на них и можно сослаться позже для косвенного подкрепления своей позиции.