Основные черты современного государства

Феномен современного государства является весьма многогранным, что следует учитывать при изучении его эволюции. Вместе с тем представляется

этика... С. 472.

79

возможным говорить о существовании целого ряда особенностей, отличающих современное государство от государств иных исторических типов.

Указанные особенности проявляются уже в законодательствах ранних современных государств, которые, с одной стороны, нередко принимали специальные меры для ликвидации пережитков старых институтов, присущих традиционному обществу, а, с другой стороны, брали на себя социальную функцию, что находило закрепление в их Конституциях и иных законодательных актах. Так, уже в Преамбуле к Конституции Франции 1791 г. была провозглашена отмена цеховых управ, а также профессиональных, художественных и ремесленных корпораций⁸⁶. В развитие данного положения ст. II Закона Ле Шапелье 1791 г. был установлен запрет на воссоздание корпораций в какой бы то ни было форме⁸⁷.

Продолжением этой политики становится Декрет Конвента об общинных землях от 1793 г., в котором (ст. 2.1) был предусмотрен раздел земель, ранее принадлежавших крестьянским общинам, между всеми постоянными жителями

85

86

См.: СпиридоновЛ.И. Указ. соч. С. 47.

См.: Конституции и законодательные акты буржуазных государств XVII - XIX вв. М., 1957. См.: Французская революция в документах. 1789 - 1794 гг. Л., 1926.

соответствующих коммун (административно-территориальных единиц) «подушно, без различия пола и возраста и независимо от нахождения или отсутствия в данный момент на территории коммуны». Причем в ст. 2.12 того же Декрета было предусмотрено, что после раздела жители становятся полными собственниками соответствующих долей бывшего общинного имущества⁸⁸.

Подозрительное и враждебное отношение законодателя к любым видам корпораций распространялось и на юридические лица. Не случайно в ГК Франции 1804 г. юридическое лицо как субъект права предусмотрено вообще не было. Правда, в титуле IX книги 3 ФГК используется термин «товарищество» (la societe), однако в соответствии со ст. 1832 ФГК товарищество определяется только как договор двух или нескольких лиц о совместном обладании общим имуществом⁸⁹.

Цит по: Хрестоматия по истории государства и права зарубежных стран. В 2 т. / Отв. ред. Н.А. Крашенинникова. М., 2003. Т. 2. С. 126—127.

⁸⁹ См.: Code civil. 104-eme ed. Paris, 2004. P. 1619.

⁹⁰ Ibid. P. 1622.

⁹¹ См.: Основные институты гражданского права зарубежных стран / Отв. ред. В.В. Залесский. М., 2009. С. 16.

92

93

94

95

96

97

98

См.: Лукин Н. М., Далин В. М. Новая история в документах и материалах. М., 1935. Вып. I. С. 83.

См.: Конституции и законодательные акты буржуазных государств... С. 144.

См.: Иностранное законодательство по рабочему вопросу. Англия. СПб., 1905. С. 10—14.

См.: British Government 1914 - 1953. Selected Documents. London, 1955. P. 5—7.

См.: Хрестоматия по всеобщей истории государства и права. М., 1973.

См.: Фридмэн Л. Введение в американское право. М., 1992. С. 246—247.

См.: Гражданское, торговое и семейное право капиталистических стран. Сборник нормативных

Следствием указанных процессов явилось то, что современное государство с самого момента своего возникновения выступало именно как государство социальное^{[867] [868]. Весьма яркое тому подтверждение обнаруживаем мы уже во французской Декларации прав человека и гражданина 1793 г., где, в частности, содержатся положения, предусматривающие обязанности общества (resp. государства) оказывать покровительство всем своим членам в целях сохранения их личности, прав и собственности (п. 8), давать пропитание неимущим (п. 21), способствовать успехам народного просвещения и делать образование достоянием всех граждан (п. 22) и т. п. Правда, уже в Конституции Франции 1795 г. указанные положения отсутствуют. Вместе с тем в п. 16 Декларации прав и обязанностей человека и гражданина 1795 г. говорится о том, что всякие налоги устанавливаются для общественной пользы, а это, со своей стороны, означает закрепление за государством генеральной функции решения общих дел[869].}

Еще более отчетливо и категорично принцип социального государства был сформулирован в п. 8 Преамбулы Конституции Франции 1848 г., где устанавливалась обязанность Республики «путем оказания братской помощи обеспечить существование нуждающимся гражданам, подыскивая работу, соответствующую их способностям или же поддерживая тех, которые не имеют родных и не в состоянии работать»^[870]. Аналогичным образом дело обстояло и в Германии, причем, — что характерно, — если еще в середине XVIII в. обязанность оказания помощи нуждающимся была возложена на общины, то уже в XIX веке она переходит к государству^{[871] [872]. Показательно, что в конце XIX столетия аналогичные процессы начинают происходить на Востоке, в частности в}

Османской империи¹⁰³. В этом, как представляется, нетрудно усмотреть непосредственные результаты тех попыток модернизации традиционного

104

государства, которые предпринимались в рамках политики танзимата .

В максимально полном виде все юридические характеристики современного государства находят свое закрепление в конституционном законодательстве развитых современных государств нашего времени, попадая оттуда в конституции тех стран (не обладающих современной государственностью), в которых в тот или иной момент времени предпринимались попытки реформирования и модернизации политического строя^{[873] [874]}. Так, в соответствии со ст. 2 Конституции Французской республики 1958 г., Франция является неделимой (т.е. унитарной), светской, демократической и социальной республикой, обеспечивающей равенство перед законом всем своим гражданам, независимо от происхождения, расы и религии и уважающая все верования^[875].

Сходным образом п. 1 ст. 20 германского Основного закона 1949 г. гласит, что Федеративная Республика Германии является демократическим и социальным федеративным государством. А согласно п. 1 ст. 28 Основного закона конституционное устройство земель должно соответствовать основным принципам республиканского, демократического и социально-правового государства^[876]. В Конституции Италии 1947 г. зафиксированы положения о том, что Италия является государством демократическим, республиканским (ст. 1), унитарным (ст. 5), правовым (ст. 2-3, 10, 13), социальным (ст. 4) и светским (ст. 7- 8)^[877]. Наконец, п. 1 ст. 1 Конституции Испании 1978 г. устанавливает, что Испания есть социальное, правовое, демократическое государство, высшими ценностями которого являются свобода, справедливость, равенство и политический плюрализм^[878]. Здесь, как и во многих других конституциях так называемого «четвертого поколения», принятых к тому же в государстве освободившейся от диктаторского режима, не только фиксируются основные характеристики конституционного строя, но и в самом же тексте вскрывается их связь с наиболее важными публично-правовыми ценностями.

Значительное место занимают такого рода положения и в ныне действующей Конституции Российской Федерации 1993 г., на содержание которой определяющее влияние оказали конституции современных государств романно-германской правовой семьи (и особенно конституция Франции 1958 г.)^[879]. Так, согласно ч. 1 ст. 1 Конституции РФ, Российская Федерация есть демократическое федеративное правовое государство с республиканской формой правления. В этой формулировке указаны три элемента формы государства (форма правления, форма территориального устройства и политический режим), к которым добавляется указание на правовой характер государственности как на общее основание всех элементов его формы.

Принцип правовой государственности предполагает основную ценность прав и свобод человека и гражданина (ст.2 Конституции РФ), а также их непосредственное действие (ст. 18 Конституции РФ). Принцип демократической государственности раскрывается в основных характеристиках народовластия (ст. 3-4 Конституции РФ), в частности в плюрализме во всех основных сферах общественной жизни, обеспечивающем духовную, политическую, экономическую и социальную свободу, выступающую необходимой предпосылкой реализации власти народа (ст. 8 и 13 Конституции РФ). Принцип федерализма раскрывается, в положениях о федеративном устройстве, закрепленных в ст. 5, а также главе 3

Конституции РФ. Принцип республиканской государственности реализуется в конструкции разделения властей по вертикали на законодательную, исполнительную и судебную и по горизонтали между государством и местным самоуправлением (ст. 10-12 Конституции РФ), а также в системе сдержек и противовесов, предусмотренных Основным законом. Кроме того, Конституция предусматривает, что Российская Федерация является социальным (ст. 7), а также светским (ст. 14) государством^[880].

Но даже в тех конституциях современных государств, где основам конституционного строя внимания не уделяется, так или иначе присутствуют аксиологические конструкции, предопределяющие эти основы. Нередко такие ценностные суждения выносятся в преамбулу Конституции. Так, в частности, преамбула Конституции США гласит: «Мы, народ Соединенных Штатов, с целью образовать совершенный союз, установить правосудие, гарантировать внутреннее спокойствие, обеспечить совместную оборону, содействовать всеобщему благоденствию и закрепить блага свободы за нами и потомством нашим, провозглашаем и устанавливаем настоящую Конституцию для Соединенных Штатов Америки»^[881]. А преамбула конституции Японии 1946 г., помимо прочего, включает в себя следующие положения: «Государственная власть основывается на непоколебимом доверии народа, ее авторитет исходит от народа, ее полномочия осуществляются представителями народа, а благами ее пользуется народ. Это — принцип, общий для всего человечества, и на нем основана настоящая Конституция... Мы (японский народ, — Н.Р.) убеждены, что ни одно государство не должно руководствоваться только своими интересами, игнорируя при этом интересы других государств, что принципы политической морали являются всеобщими и что следование этим принципам — долг для всех государств, которые сохраняют собственный суверенитет и поддерживают

равноправные отношения с другими государствами»^[882].

Не вызывает сомнений нормативный характер процитированных положений, однако такого рода нормы не есть «правила поведения» в том традиционном смысле, который вкладывается в указанное понятие юридической наукой. Некоторые ученые называют их «декларативными нормами»^[883] или «нетипичными нормативными предписаниями»^[884]. Нам представляется, что «нетипичность», равно как и кажущаяся декларативность таких норм обусловлены именно высоким уровнем концентрации в них аксиологического начала, на что указывает хотя бы большое количество экспрессивно-оценочных лексических единиц^[885], что выделяет указанные нормы из общего числа правил поведения. К тому же совершенно очевиден адресат указанных предписаний, в качестве какового выступает государство как целое, отличающееся от его органов и должностных лиц.

Несомненная важность изучения нормативных положений, подобных только что рассмотренным, состоит в том, что на их основе складывается представление о характере и специфике деятельности современного государства. Как уже неоднократно отмечалось ранее, деятельность современного государства направлена на обеспечение реализации прав, свобод и законных интересов человека и гражданина, в чем видится суть правового государства, каковым является любое современное государство на нынешнем этапе его исторического развития^[886]. В соответствии с основными категориями прав и свобод человека, закрепляемых в Конституции^[887], дифференцируются и основные направления

деятельности (функции) современного государства - политические,

экономические, социальные и иные^[888], поскольку сами права и свободы личности в конечном итоге связаны с базовыми потребностями человека, обеспечение которых выступает основной целью государства современного типа.

Специфика деятельности современного государства, а также его публичноправовая природа предопределили специфику структурной организации, а именно наличие государственного аппарата как системы органов и должностных лиц, действующих от лица государства и вступающих от его имени в правоотношениях с физическими и юридическими лицами^[889]. Именно государственный аппарат, образующий внешнее организационное оформление современного государства, позволяет последнему выступать в качестве единого целого, представляя собой не совокупность лиц, подобно государствам традиционного и отчасти протосовременного типов, но единое лицо, обладающее собственной правосубъектностью^[890].

Отношения, складывающиеся в рамках механизма современного государства, имеют не личный (как в государстве традиционного типа), а служебносубординационный, т. е. деперсонифицированный характер, что, как мы видели, обусловлено спецификой публично-правового регулирования данных отношений. Наконец, получаемое должностным лицом вознаграждение имеет исключительно денежный характер, чем исключается возможность установления частнособственнического господства в отношении предоставляемых служебной деятельностью материальных благ^[891]. Думается, что все перечисленные особенности государственной службы проистекают из последовательно выдерживаемого современным правопорядком разграничения частно- и публично-правовой сфер. При этом отношения, регулируемые публичным правом (в отличие от частноправовых, сохраняющих присущие им индивидуально - личностные свойства) последовательно деперсонифицируются. Это в первую очередь касается служебных отношений, возникающих в процессе функционирования государственного аппарата, что, с нашей точки зрения, как раз и позволяет применять к нему термин «механизм».

Как мы пытались показать в рамках предшествующего параграфа, формирование механизма современного государства происходит в специфической историко-культурной ситуации, характерной для западной цивилизации Нового времени. Непосредственной предпосылкой к этому становится, как мы видели, разделение частного и публичного права, обусловленное целым рядом изменений, происходивших в социальной сфере и в сфере духовной культуры. Для стран же остального мира и, прежде всего Востока переход к современному государству растянулся вплоть до наших дней и кое-где он еще не завершен. Как уже было отмечено, в целом ряде стран восточного региона сложился особый феномен квазисовременного государства, формально обладающего рядом признаков современного государства, но по существу являющегося мутацией традиционной государственности в чуждых ей внешних условиях. Важнейшим показателем такого квазисовременного государства следует считать наличие авторитарного или даже тоталитарного политического режима, препятствующего модернизации государственного строя. Нередко квазисовременное государство осуществляет активную деятельность, направленную на создание внутренне однородного правопорядка, сущностно напоминающего однородность правопорядка в

100

101

103

104

традиционном обществе. При этом важнейшее их отличие заключается в том, что если в традиционном обществе правопорядок базировался, как мы видели, на частном праве, то правопорядок, формируемый квазисовременным тоталитарным государством является целиком и полностью публично-правовым.

Весьма последовательно такого рода попытки реализовывались, как известно, в Советском Союзе, где широко пропагандировался известный ленинский тезис о том, что «...мы (т. е. советское государство, — Н. Р.) ничего “частного” не признаем, для нас все в области хозяйства есть публично-правовое, а не частное»¹²³. В аналогичном духе высказывались некоторые юристы нацистской Германии, заявлявшие: «Частное право — это свинство»¹²⁴. На практике такое «выворачивание наизнанку» традиционного правопорядка методами тоталитарного насилия и произвола с неизбежностью влекло за собой ликвидацию правопорядка как такового, ибо если существовали общества, в которых все отношения строились на частноправовой основе, то не существует и не может существовать обществ, правопорядок которых способен всецело базироваться на публичном праве. Естественно, что все подобного рода попытки приводили к прямо противоположному результату, а именно распространению частноправовых по сути форм организации на сферу публичноправовых отношений.

Весьма примечательной оказалась в этом смысле ситуация, сложившаяся после Второй мировой войны в Советском Союзе, где юристами-цивилистами всерьез обсуждалась возможность признания статуса юридических лиц за государством в целом и всеми его органами без исключения. Так, например, А. В. Венедиктов еще в 1948 г. предлагал, опираясь на смысл ст. 13 ГК РСФСР¹²⁵, включить в разрабатываемый в то время проект общесоюзного Гражданского кодекса положения о наделении статусом юридических лиц всех государственных органов, включая Советы депутатов трудящихся¹²⁶. Лишь в исключительных

123

124

125

Ленин В. И. Письмо Д. И. Курскому // Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 44. С. 398.

Цит. по: Радбрух Г. Философия права. М., 2004. С. 141.

См.: Собрание узаконений РСФСР. 1922. № 71. Ст. 904.

См.: Венедиктов А.В. Государственная социалистическая собственность // Венедиктов А.В.

случаях, полагает А.В. Венедиктов, госорган «должен рассматриваться... не как самостоятельное юридическое лицо..., а лишь как служебный орган суверенного Советского государства, непосредственно представляющий в сфере деятельности советское государство и действующий от его имени»^{[892] [893]. С пережитками подобных представлений можно встретиться и в наши дни. Речь идет, в частности, о предпринимающихся некоторыми теоретиками попытках дать расширительное толкование понятия механизма государства, включив в него наряду с государственными органами также государственные предприятия и учреждения[894].}

Организационной особенностью квазисовременных государств является нечеткость их структуры, в результате чего нередко происходит подмена разделения властей множественностью ветвей власти, призванной на практике замаскировать неразвитость государственного механизма^[895]. Сказанное позволяет не согласиться с утверждениями ряда авторов о том, что современному государству на нынешнем этапе его развития, якобы, присуще изменение подхода к реализации принципа разделения властей^[896]. Подобный вывод делается на том основании, что в ряде современных государств существуют институты, будто бы, не вписывающиеся в традиционную схему разделения властей. Между тем, как явствует из сказанного ранее, в современном государстве все органы власти и должностные лица, так или иначе, выполняют либо исполнительную, либо законодательную, либо судебную функцию. Там же, где процесс формирования современного государства еще не завершен либо по тем или иным причинам сложилось государство квазисовременного типа, принцип разделения властей подвергается разнообразным деформациям, что приводит к возникновению весьма причудливых конструкций.

Наглядные тому примеры мы можем наблюдать в конституционном праве ряда западноевропейских государств первой половины XIX века. Так, в частности, достаточно распространенной в этот период была практика конституционного обособления власти монарха в качестве самостоятельной ветви. Такой вариант разделения властей впервые пытался обосновать Б. Констан, утверждавший, что королевская власть выполняет особую функцию, которую французский теоретик именовал «le pouvoir modevoteur»^[897]. Данная идея нашла свое выражение, в частности, в ст. 11 Конституции Португалии 1825 г., закрепившей конструкцию четырех властей: исполнительной, законодательной, судебной и уравнивающей. Достаточно специфичные положения содержатся в ряде конституций неевропейских государств. Так, в Конституции Китая 1912 г. была предусмотрена в качестве самостоятельной ветви экзаменационная власть, а в ст. 136 Конституции Венесуэлы 1999 г. национальная власть подразделена на пять ветвей: законодательную, исполнительную, судебную, избирательную и

132

гр ажданскую^[898].

Весьма характерными для государств, модернизация которых не завершена, равно как и для государств квазисовременного типа, являются попытки обособить на конституционно-правовом уровне некую «контрольную» ветвь власти. В частности, еще в Конституции Франции 1799 г. функции контроля за осуществлением законотворческого процесса, а также за формированием самих законодательных органов были возложены на Охранительный Сенат (ст. 15—21), не входивший в систему законодательных органов. Термин «контрольная власть» в значении самостоятельной ветви использовался в Конституции Алжира 1976 г. Еще более показательным примером является Конституция Ирана 1979 г., предусматривающаяся наличие в системе органов власти так называемого Охранительного Совета, состоящего из представителей мусульманского духовенства^[899].

Все сказанное, с нашей точки зрения, позволяет говорить о том, что для

131

механизма современного государства характерно наличие лишь трех ветвей власти, любые же отклонения от данного принципа свидетельствуют либо о незавершенности процесса становления государства современного типа, либо о наличии квазисовременных форм государственности. Иными словами, наличие у современного государства аппарата, построенного на принципе разделения властей и сбалансированность взаимоотношений между ветвями государственной власти, предполагающая недопустимость появления различного рода «нетипичных» ветвей, представляют собой юридические свойства, с необходимостью вытекающие из деперсонифицированности государства современного типа как субъекта права^[900].

Деперсонифицированность современного государства подверглась достаточно детальному изучению и в социологической литературе в 70 — 80-е годы прошлого века^[901]. Проведенные исследования, в частности, позволили американским ученым Э. Лауманну и Д. Кноке разработать теорию так называемого «организационного государства» (the organizational state), воля которого, по мнению исследователей, обычно является просто результатом компромисса противоборствующих интересов политических структур^[902]. К весьма близким выводам по вопросу о природе современного государства приходят и французские социологи П. Бурдьё и Л. Вакан^[903].

Таким образом, современное государство предстает в своем содержательном плане прежде всего как система отношений, складывающихся между различными субъектами. Указанные отношения могут рассматриваться двояко: как правовые отношения, во-первых, и как социальные отношения, во- вторых. Оба этих аспекта связаны между собой, поскольку одни и те же отношения будут выступать как правовые, если брать их юридическую форму, и как социальные, с точки зрения их конкретно-социологического содержания^[904]. Следует сразу оговориться, что мы не считаем возможным видеть (как это нередко делается) в каждом правовом отношении лишь урегулированное нормой права социальное взаимодействие, своего рода вторичный продукт нормативного регулирования, пассивную реализацию нормы^[905]. Как верно было замечено, во многих областях юридической действительности правоотношения могут не только вытекать из юридических норм, но и предшествовать им. Более того, если брать историческую динамику, генезис любого института (в том числе и института современного государства), то здесь отношения всегда будут предшествовать нормам, выступая той необходимой основой, на которой эти нормы создаются.

Именно поэтому, говоря о правовых отношениях, нам представляется более правильным определять их, вслед за С.С. Алексеевым, как индвидуализированную общественную связь между лицами, участники которой обладают субъективными правами и обязанностями^[906]. Однако, если рассматривать современное государство в статике, нельзя не признать, что именно юридические нормы (прежде всего нормы публичного права) создают те правовые отношения, из которых формируются его «живые ткани и органы», заключая в себе общую модель прав и обязанностей, реализуемую затем в поведении участников данных правоотношений.

В плане же социального содержания рассматриваемых отношений коррелятом субъективных прав и обязанностей выступают статусы и роли участников отношений. Как известно, выделению системы статусов и ролей весьма способствовали социологические и социально-психологические исследования структуры личности, проводившиеся, начиная с середины минувшего столетия, российскими и зарубежными авторами^[907]. В ходе этих исследований были отмечены, индивидуально-личностный характер статусов и ролей, их связь с психологическими особенностями личности, обеспечивающими спонтанный выбор субъектом той или иной роли, с одной стороны, и нормативную заданность ролей и статусов, делающую невозможным полностью произвольное поведение, с другой^[908].

Сочетание указанных двух свойств делает относительно устойчивой социальную структуру общества (систему общественных отношений) и, в то же время, помогает индивидам более или менее свободно занимать в этой структуре определенные места^[909]. Картина, однако, меняется, когда речь заходит о таких специфических социальных акторах, как современное государство, а также его органы. Не подлежит сомнению то обстоятельство, что, принимая участие в социальных отношениях, данные субъекты занимают в них определенные позиции с присущими этим позициям статусами и ролями. Однако, не обладая собственной личностью, эти субъекты психологически не «закреплены» в своих ролях. Следовательно, и выбор этих ролей осуществляется не путем свободного выбора, обусловленного личностной склонностью, как применительно к человеческой личности показали У. Томас и Ф. Знанецкий^[910], а путем нормативного (в нашем случае — юридико-нормативного) «приписывания» ролей и статусов и их закрепления в субъективных правах и обязанностях.

Тем самым происходит соединение социального (статусно-ролевого) и юридического (нормативного) аспектов деятельности современного государства и его органов, а в общественных отношениях, в которых принимают участие данные субъекты, социологическое содержание практически нерасторжимо сливается с правовой формой. В сочетании и взаимодействии всех рассмотренных компонентов современное государство предстает как один из сегментов

правопорядка, то есть, по сути дела как часть самого же общества, которое может и должно изучаться не само по себе, а в широком социальном контексте. В свете только что сказанного приобретают глубокий смысл слова Т. Митчелла, писавшего, что «линия государство-общество — это не просто граница между двумя самостоятельными объектами или сферами, но сложное

противопоставление, проводимое изнутри этих областей практики»^[911].

Суммируя все сказанное в настоящем параграфе, мы можем сделать вывод о том, что современное государство как исторический тип государственности обладает чертами, не присущими (или присущими лишь в зачаточном виде) государствам традиционного или протосовременного типов. К числу важнейших из этих черт относятся:

1) Правовой характер государства, суть которого состоит в том, что деятельность современного государства осуществляется на основе права и подчинена тем базовым требованиям, которые этим последним устанавливаются (в том числе самому главному требованию неукоснительно соблюдать права и свободы человека). Будучи неотъемлемой частью правопорядка, современное государство находит свое внешнее оформление и выражение в системе юридических норм самой разной отраслевой принадлежности, в том числе конституционно-, административно- и гражданско-правовых. Если традиционное и протосовременное государство в силу их персонифицированности зачастую не имели правовой регламентации, то деятельность государства современного типа получает максимально подробное и исчерпывающее урегулирование в международном праве, национальных законах, а также иных юридических актах. Это накладывает свой отпечаток на все внешние признаки современного государства, в том числе суверенитет, который не является абсолютным и ничем не ограниченным, как у протосовременного государства, но ограничен неотъемлемыми правами и свободами человеческой личности.

2) Деперсонифицированность, проявляющаяся в отсутствии у современного государства собственной юридической личности, а также присущих ей воли и интересов. Несмотря на то, что с формально-юридической точки зрения современное государство обладает правосубъектностью, не сводимыми к правосубъектности его органов и должностных лиц и невыводимыми из нее, однако по существу правосубъектность современного государства имеет во многом условный характер, поскольку участниками правоотношений с физическими и юридическими лицами чаще всего выступают от имени государства именно его органы и служащие. Собственная правосубъектность государства современного типа приобретает значение лишь в ряде конституционно- и международно-правовых отношений, а также в тех случаях, когда оно несет юридическую ответственность за вред, причиненный действиями его органов и служащих.

3) В структурном плане современное государство представляет собой систему органов и должностных лиц, чьи отношения друг с другом и государством в целом имеют служебный (а не вассально-личный) характер и регулируются нормами публичного права. Такую организацию мы называем государственным аппаратом, или механизмом государства, обладание которым в полной мере характерно лишь для современного государства. Организация механизма современного государства базируется на принципе функционального разграничения полномочий и предметов ведения как по горизонтали (между законодательной, исполнительной и судебной ветвями власти), так и по вертикали (между центральными и местными органами государственной власти, а также органами местного самоуправления, не входящими в механизм государства)^[912]. Одновременно верховным носителем и источником власти в современном государстве является народ, что обеспечивает его демократический характер.

4) Генеральной функцией современного государства является создание условий для удовлетворения тех общих интересов членов общества, которые эти последние не могут реализовать самостоятельно в порядке индивидуальной инициативы и частной самоорганизации, что предопределяет социальный характер современного государства. В целом же можно констатировать, что в сравнении с традиционным и протсовременным типами государства современное государство выполняет значительно более широкий круг функций, приобретая такие функции, которые ранее не были свойственны государству (в том числе и социальную функцию). С другой стороны, как можно было убедиться, целый ряд функций, характерных для государства в прошлом (например, функция сакрально-идеологическая), современным государством утрачиваются, в силу их несовместимости с теми рациональными принципами, на которых основывается данный тип.

5) Наличие развитых институтов гражданского общества, выступающих социальной средой и задающих внешние рамки деятельности современного государства. Гражданское общество начинает формироваться в странах Западной Европы в течение XIV - XVI вв., причем одной из предпосылок его формирования выступает, на наш взгляд, разрыв той связи между властью и собственностью, которая характерна для любого традиционного правопорядка. Неразвитость и атомизированность гражданского общества раннего Нового времени, в числе прочего, предопределило специфику протосовременного государства, включая его антидемократизм, авторитарность и активный экспансионизм как внутри общества, так и за его пределами.

По мере усложнения структуры гражданского общества происходит переход от протсовременного государства к государству современного типа, зачастую имевший скачкообразный и революционный характер. Как мы видели, в тех странах, где такого перехода не происходит, формируется квазисовременное государство, отличительной чертой которого является подмена собой гражданского общества. В этом, на наш взгляд, состоит важнейшее отличие данного типа государства от протосовременного, которое сосуществует с гражданским обществом, хотя далеко не всегда с ним взаимодействует в той мере, которая характерна для правового демократического социального современного государства. Одним из признаков подмены гражданского общества квазисовременным государством следует считать предпринимаемые последним попытки организовать правопорядок на публично-правовых началах с тем, чтобы играть ту роль, которую в современном мире выполняет гражданское общество.

Естественно, что выделенные черты современного государства получают более отчетливое выраженние в процессе его исторического развития. Тем не менее существует достаточно оснований полагать, что указанные свойства присущи данному историческому типу государственности с момента возникновения, обусловливая историческое своеобразие современного

государства. Представляется целесообразным их беглым обзором завершить настоящее исследование, отдавая себе, разумеется, отчет в том, что эволюция государственности на этом не прекращается. В условиях постиндустриального общества может произойти переход к новому историческому типу государства, именуемому нами постсовременным. По всей вероятности, этот переход, так же как и в других сходных случаях, будет представлять собою мутацию современного государства, влекущую за собою приобретение им качественно новых свойств. Однако от детального анализа постсовременной

государственности мы в данный момент вынуждены воздержаться, дабы не измысливать гипотез, которые не могут быть проверены и подтверждены имеющимся в наличии массивом юридических фактов.

138

140

141