Протосовременное государство и предпосылки его возникновения

Рассматривая эволюционный процесс смены традиционного государства протосовременным, необходимо подчеркнуть, что переход от традиционного государства к протосовременному осуществлялся в достаточно противоречивых исторических условиях, существенно тормозивших данный процесс, происходивший в разных странах неодинаковыми темпами.

В Пруссии переход к протосовременному государству завершается во второй половине XVIII в., не в последнюю очередь благодаря реформам Фридриха II, включавшим в себя в качестве одного из важнейших направлений отмену крепостного права^[795]. На территории остальной Германии протосовременные государства начинают формироваться после завершения Тридцатилетней войны 1618 - 1648 гг.^[796], а его окончательное оформление происходит в начале XIX в., вследствие Наполеоновских войн, ликвидировавших не только крепостное право, но и Священную Римскую империю. Становление протосовременного государства в Австрии также состоялось окончательно лишь после ликвидации в 1806 г. Священной Римской империи, хотя важные шаги в этом направлении были предприняты уже в период правления Иосифа II, отменившего в 1781 г. крепостное право^[797].

Наконец, в Российской империи протосовременное государство в целом

сформировалось в течение XVIII в.^[798], а к началу XX в. складываются уже первые предпосылки для перехода к современному государству. В числе указанных предпосылок следует особо выделить крестьянскую реформу 1861 г. и принятие Основных государственных законов Российской империи 1906 г., ставших конституционным оформлением российской государственности^[799]. Безусловно, поскольку в нашей стране движение от традиционного к современному государству началось с определенным запозданием в сравнении с обществами Западной Европы, то здесь оно, во-первых, проходило ускоренными темпами и, во-вторых, сопровождалось заметными сбоями (самым значительным из которых следует считать контрреформы 1880 - 1890-х гг.)^[800]. Указанными

обстоятельствами, на наш взгляд, не в последнюю очередь объясняется обескураживающий исторический итог русских революций 1905 и 1917 гг., которые, в отличие от других великих революций (Английской, Американской и Французской)^[801], способствовали переходу не к государству современного типа, а к квазисовременному тоталитарному государству, каковое вполне можно считать реставрацией традиционной государственности в новых исторических условиях.

Таким образом, протосовременное государство не следует во всех без

исключения случаях отождествлять с государством абсолютистским, хотя именно таковым оно в определенный момент своего развития и являлось. Вместе с тем даже установленные выше хронологические рамки свидетельствуют о том, что далеко не всякое абсолютистское государство является протосовременным, чем и объясняется констатируемое многими исследователями разнообразие и разнородность конкретно-исторических черт абсолютных монархий^[802].

С другой стороны, переход от протосовременного типа государства к современному совершается уже на базе конституционно оформленной государственности, каковой являлись Великобритания и Нидерланды в конце XVII в., Франция на рубеже XVIII - XIX вв., США в середине XIX в., Германия - после окончания Первой мировой войны, а ряд других стран мира (в том числе Япония) - после Второй мировой войны или даже (подобно Испании, Португалии и государствам Восточной Европы) к концу XX в. Иными словами, точно так же, как и переход от традиционного к протосовременному, переход к современному государству, совершающийся чаще всего революционным путем, состоялся в различных странах в разное время, тогда как абсолютизм в Европе имеет более или менее единые временные рамки (XVI - XVIII вв.)^[804].

В свете всего сказанного представляется особенно важным подчеркнуть, что переход от традиционного к протосовременному государству первоначально не являлся всемирно-историческим процессом. Первые протосовременные государства представляли собой во многом результат достаточно уникального стечения конкретных обстоятельств, бифуркации, имевшей место в Западной Европе в период Позднего Средневековья и повлекшей за собой столь глубокое и всеобъемлющее перерождение традиционной государственности, что его с полным на то основанием можно назвать своего рода исторической мутацией^[805]. Именно такого мнения придерживается, в частности, Л.С. Васильев, который, правда относит эту бифуркацию еще к эпохе греко-римской античности^[806].

Представляется, что в социокультурной эволюции, возможно, даже еще в большей мере, чем в эволюции биологической, «периоды медленных плавных изменений (или отсутствие таковых вообще) сменялись периодами бурного скачкообразного роста», благодаря которому эволюционный процесс «носил прерывистый характер»^[807]. Несколько утрируя, можно сказать, что

социокультурная эволюция (и эволюция государства и права в этом смысле не является исключением) во многом есть результат внезапной мутации системы, разрушающей предшествующее ее равновесие (гомеостаз) и связанную с этим последним неизбежную утрату динамики^[808]. Отметим, что рассматриваемая концепция вызвала отклик в работах не только эволюционистов, но и некоторых приверженцев цивилизационного подхода, стоящих на антиэволюционных позициях, свидетельством чему могут служить высказывания А. Тойнби о вызове- и-ответе как основной причине возникновения цивилизаций^[809].

Вместе с тем, говоря о той значительной роли, которую играет фактор случайности в эволюции социокультурных систем (включая право и государство), в особенности при переходе с одной ступени эволюции на другую, следует особо подчеркнуть, что эта «незакономерность», естественно, имеет весьма условный и относительный характер. Иными словами, любой исторический тип государственности, в частности, протосовременное государство, является незакономерным с точки зрения предшествующих стадий эволюции, но не самого эволюционного процесса в целом. Поэтому нельзя не согласиться с утверждением А.А. Белика о том, эволюция (в том числе и эволюция государства) «представляет собой единство случайностей и закономерностей»¹⁶.

В самом деле, эволюция государства, если брать ее универсальное измерение, происходит не в отдельных обществах, имеющих ограниченные пространственно-временные рамки, а в единых всемирно-исторических рамках социокультурных пространства и времени¹, или, если воспользоваться известным термином А.А. Ухтомского и М.М. Бахтина, в едином социокультурном хронотопе¹⁸. Отмечая в качестве одного из характерных свойств последнего неустранимость происходящих в нем изменений, А.А. Ухтомский писал, что «с точки зрения хронотопа существуют не отвлеченные точки, но живые и неизгладимые из бытия события»¹⁹. Сходная мысль нашла свое отражение и в некоторых произведениях художественной литературы. Так, швейцарский писатель и драматург Ф. Дюрренматт вкладывает в уста одного из персонажей своей пьесы «Физики» слова: «Все, что человек раз открыл, не может быть больше скрыто»²⁰.

Данное обстоятельство получает свое весьма правдоподобное объяснение в контексте выдвинутой ранее мысли о том, что эволюция вообще и эволюция государства в частности, рассматриваемые в философско- и социально-

¹⁶ Белик А.А. Указ. соч. С. 181.

¹⁷ О социальных пространстве и времени см. подробнее: Бурдье П. Социология политики. М., 1993; Зиммель Г. Социология пространства // Зиммель Г. Избранное: в 2 т. М., 1996. Т.2; Савельева И.М., Полетаев А.В. История и время: в поисках утраченного. М., 1997; Зарубин А.Г. Социальное время и особенности изменения его свойств в периоды общественно-политических кризисов // Вестник Ростовской гос. экономич. академии. 2000. № 2 (12); Филиппов А. Ф. Социология пространства // Логос. 2000. № 2 (23). С. 113—151.

¹⁸ См.: Бахтин М. М. Формы времени и хронотопа в романе. Очерки по исторической поэтике // Бахтин М.М. Вопросы литературы и эстетики. М., 1975. С. 234—407; Ухтомский А.А. Доминанта. СПб., 2002. С. 347.

¹⁹ Ухтомский А.А. Указ. соч. С. 342.

²⁰ Дюрренматт Ф. Физики // Дюрренматт Ф. Комедии. М., 1969. С. 410.

антропологическом аспектах, представляют собой не что иное, как процесс последовательного накопления и усложнения элементов опыта, из которых индивиды в своих интерсубъективных взаимодействиях конструируют социальную реальность и ее феномены (включая государство). Соответствующие элементы, даже не будучи актуально значимыми в тот или иной момент времени, то есть не отвечая действующим в данный момент релевантностям, все равно сохраняются в качестве горизонтов потенциально возможного опыта, проблематизируемого и актуализируемого в дальнейшем. Так, в частности, опыт государственной организации Поздней Римской империи III—IV вв. (при всей его специфичности для государства традиционного типа), будучи нерелевантным для средневековых государств Западной Европы, оказался проблематизированным на рубеже Нового времени, в известной степени повлияв на формирование протосовременного государства.

Таким образом, те состояния, которые были достигнуты в ходе эволюции государства (равно как и любых иных феноменов социальной реальности) в конечном итоге влияют на дальнейший эволюционный процесс, впрочем, не предопределяя его безусловно, на всех последующих стадиях. Отмеченное свойство неустранимости достигнутых изменений может рассматриваться в качестве одного из общих условий прогресса, неизбежно сопутствующего эволюции в целом^[810], при всей неравномерности и противоречивости ее динамики, сочетающей в себе поступательное движение с замедлением темпов или даже отдельными случаями регрессивного развития. К числу ярчайших примеров последнего относятся, в частности, так называемые «темные века», наступившие в Индии после гибели Хараппской цивилизации, в Древней Греции в результате падения Микенской цивилизации, а в средневековой Европе - вследствие разрушения Римской империи и античной цивилизации в целом. Тем не менее эти временные периоды регресса, при всей еще до конца не оцененной значимости своих последствий для дальнейшего хода эволюционного развития, никогда не приводят к устойчивому возврату на предшествующие ступени эволюции, например, к возвращению государственно-организованного общества в догосударственное состояние.

Тем не менее, интерсубъективный опыт, накопленный в ходе предшествующего эволюционного развития, лишь отчасти определяет процесс последующей эволюции, зависящий от действия множества факторов, имеющих не только постоянный, но и переменный и даже случайный характер. Сочетанием указанных факторов обусловливаются те (во многом уникальные) кризисные ситуации, которые проблематизируют ранее используемые релевантности, делая их недостаточным или даже явно неудовлетворительными для конструирования социальной реальности и создавая тем самым потребность в принципиально новых релевантностях, позволяющих по-новому организовать как уже накопленный ранее опыт, так и тот опыт, который будет приобретен человеческими сообществами в изменившихся исторических условиях. В подобных, порожденных уникальным во многом стечением обстоятельств, кризисных ситуациях проблематизации как самого имеющегося в наличии опыта, так и критериев его организации происходит, на наш взгляд, переход на новую ступень социальной эволюции в целом и эволюции государства в частности. Как следствие, и сама эта последняя сочетает черты континуальности и прерывистости^{[811] [812], являясь в своих переломных точках формированием порядка из}

23

хаоса , что отражет основную закономерность конструирования социальной реальности как целостности из многообразных и разнородных элементов интерсубъективного опыта.

Даже самый беглый обзор исторических событий, имевших место в Западной и Центральной Европе (являвшихся первыми очагами

протосовременной государственности) в течение периодов Позднего Средневековья и Раннего Нового Времени подтверждают высказанную ранее мысль об уникальном стечении факторов, повлекших за собой мутацию традиционной государственности. Уже началом рассматриваемого периода датируются две великие катастрофы, повлекшие за собой распад значительной

части тех социальных связей, которые обеспечивали внутреннюю стабильность традиционного общества и, следовательно, традиционного государства - Великий Голод 1315 - 1317 гг. и эпидемия Черной смерти 1346 - 1353 гг.

Наступление Великого Голода связывается с климатическими изменениями, произошедшими в Европе в результате завершения так называемого периода средневекового потепления, продолжавшегося с 950 по 1250 гг., и прихода ему на смену Малого ледникового периода (1250 - 1850 гг.)^[813]. Период средневекового потепления характеризовался значительным ростом численности населения по сравнению с предшествовавшей эпохой. Так, по подсчетам Б.Ц. Урланиса, население Франции между 1000 и 1300 гг. увеличилось с 9 до 17 млн. чел., т. е. его прирост составил 8 млн. чел (для сравнения с 1350 по 1500 гг. прирост населения Франции составлял всего лишь 0,5 млн. чел.). Население Англии в тот же период выросло с 1,6 до 3,0 млн. чел., Германии - с 5,4 до 9,1 млн. чел., Италии - с 7 до 10 млн. чел^[814]. В то же время производительность сельского хозяйства в традиционном обществе, будучи относительно низкой, не могла обеспечить продуктами питания значительную часть населения, порождая резкий рост цен, ставший своеобразным прообразом «революции цен» XVI - XVIII вв^[815].

В результате резкого похолодания, вызванного изменением климата, урожайность зерновых еще более снизилась, спровоцировав многолетний голод, затронувший целый ряд регионов Северной, Центральной и Западной Европы. Особенно тяжело сказались последствия Великого Голода в Англии, Франции и Германии, где он повлек за собой не только полное исчезновение продуктов питания и катастрофический рост цен на них, но и массовую смертность населения (особенно сельского), исход недавно освобожденного от крепостной зависимости крестьянства в города, лучше обеспеченные продовольствием, и, как

следствие, начало разложения сельской общины^[816]. Примечательно, что именно в период Великого Голода появляются сведения об активной деятельности государства по обеспечению продовольствием особо пострадавших от неурожая подданных, осуществляемой с таким размахом, что в ней вполне можно видеть прообраз социальной функции^[817].

Черная Смерть в биологическом отношении явилась результатом Великого голода и сопровождавших его массовых эпидемий^[818]. Следует отметить, что Черная Смерть 1347 - 1353 гг. была не первой пандемией, распространившейся на Европейском континенте с начала I в. н.э. Достаточно вспомнить, что первая крупная эпидемия чумы разразилась в Римской империи еще во II - III вв.^[819]. Крайней продолжительностью и интенсивностью характеризовалась также чумная пандемия VI - VIII вв., достигшая пика в 540-х годах в правление византийского императора Юстиниана I^[820]. По сути пандемический характер в Европе приобрела в XI - XIII вв. заболеваемость проказой^[821], не случайно М. Фуко считал победу над этой болезнью одной из вех, знаменующих - даже хронологически - окончание Средних Веков^[822].

Тем не менее, ни одна из перечисленных пандемий не возымела тех социально-политических последствий, какие имела Черная смерть 1346 - 1353 гг., сочетавшаяся с иными факторами, в частности с резким снижением урожайности, обеспечение которой, как мы помним, с древнейших времен считалось обязанностью традиционного государства^[823]. При этом если Великий Голод нанес серьезный удар по сельской общине, то Черная Смерть, помимо всех своих прочих последствий, разрушает прежде всего городские цеха и прочие корпорации горожан^[824], так как основной удар эпидемия наносит по городскому населению, сократившемуся в результате чумы на 30 - 40 %^[825]. В целом же, по подсчетам историков, население Европы сократилось приблизительно на треть, что составляло примерно 20 - 25 млн. чел^[826]. В этих условиях государство все активнее начинает вмешиваться в регулирование общественных отношений, принимая на себя ранее не свойственные ему функции. Так, в частности, в Венеции в 1348 г. была организована специальная комиссия в составе трех человек, отвечавшая за выявление заболевших чумой иностранцев, уборку трупов на улицах города, а также создание лазаретов для больных^[827].

В целом же последствия Черной Смерти оказались, согласно всеобщему признанию, разрушительными как для традиционного общества, так и для его правопорядка. Пандемия приводит к распаду целого ряда социальных связей, базовых для традиционного общества, в том числе отношений вассалитета- сюзеренитета, вытекающих из личной преданности нижестоящих вышестоящим^[828]. Земля как основа власти-собственности традиционного государства существенно утрачивает не только свою экономическую ценность, но и теряет то место, которое она занимала в картине мира средневекового человека^[829]. В свою очередь, это привело к росту самосознания представителей «третьего сословия»^[830], ориентация на которых становится все более характерной для протосовременного государства, в котором, как отмечает Г. Кенигсбергер, «базовые политические и социальные отношения напоминали уже не столько отношения сеньора и вассала, сколько отношения клиента и патрона»^[831]. Естественным следствием указанных процессов становится изменение социальной роли европейских монархов, перестающих быть верховными сюзеренами своих подданных и становящихся их патронами-покровителями, что со временем привело к трансформации их власти

на качественно новых - абсолютистских - принципах^[832].

Наложив неизгладимый отпечаток на духовный мир людей того времени, пандемия Черной Смерти, нанесла удар по религиозному чувству, способствовав падению авторитета католической церкви и распространению различного рода неортодоксальных религиозных течений, ставших прообразом протестантизма, внесшего особенно значительный вклад в формирование протосовременной государственности^[833]. При этом именно в Англии (где уже в XIV в. сложилось мощное реформационное движение последователей Джона Уиклифа^[834]) их позиции оказались особенно сильны, что стало еще одним важным фактором, способствовавшим переходу к протосовременному государству. Эти процессы совпали с расколом, произошедшим внутри самой католической церкви, более известным как Великая Схизма 1378 - 1417 гг.^[835], который послужил

непосредственной причиной Реформации^[836].

Важно отметить, что хотя формально, с точки зрения канонического права, Раскол 1378 - 1417 гг. завершился восстановлением законности и победой легитимного папского престола в Риме над авиньонскими антипапами, на практике ситуация оказалась крайне двусмысленной, поскольку из двух пап, избранных на престол после смерти Григория XI, римского понтифика поддержали те западные страны, которые либо (как Англия, Швеция, Дания, Швейцария, Фландрия и северогерманские княжества) были впоследствии захвачены протестантским движением, либо (как Чехия, Венгрия и Польша) подверглись значительному влиянию протестантизма. Напротив, все государства, составившие ядро католического мира в посттридентскую эпоху (прежде всего Франция, Испания, Неаполитанское королевство, южногерманские княжества), выступали на стороне Авиньона. Иными словами, раскол не только не способствовал внутренней консолидации структуры католической церкви, являвшейся, наряду со Священной Римской империей, основой традиционной государственности в Европе, но и, наоборот, существенно ослабил ее. Более того, само Папское государство, усилиями его правителей, особенно значительными в период понтификатов Евгения IV, Сикста IV и Юлия II⁴⁸, начинает реорганизовываться на принципиально новых основаниях, так что в итоге при Сиксте V (1585 - 1590), оно по своим важнейшим характеристикам почти ничем не отличается от протосовременных государств своего времени⁴⁹.

Реформация лишила государство того сакрального ореола, которым оно обладало в традиционном обществе, и способствовало внедрению новых принципов рациональности, которые впоследствии легли в основу организации и функционирования современного государства. Не меньшее значение для формирования государственности нового исторического типа имело и ренессансное «открытие человека», также, к слову сказать, совпавшее по времени своего начала с Черной Смертью (именно в эти дни, как явствует из пролога к «Декамерону» Боккаччо, происходит действие данного романа⁵⁰). Культурный переворот, произведенный в эпоху Возрождения, имел два важнейших последствия, отразившихся в конечном итоге на праве и государстве. Во-первых, происходит кардинальное переосмысление отношений человека с богом, в результате чего первый, становится если не на место последнего, как полагает Р.И. Хлодовский⁵¹, то по крайней мере вровень с ним⁵².

Во-вторых же, и это самое главное, ренессансное «открытие человека» было открытием в самом прямом и полном смысле этого слова, поскольку способствовало рождению человеческой личности как индивида, не растворенного в своем социальном окружении, а обособленного, выделенного из него. Человек в традиционной культуре был не просто растворен в

48

См.: Буркхардт Я. Культура Италии в эпоху Возрождения. М., 2001. Гл. 1.

См.: ДелюмоЖ. Цивилизация Возрождения. М.; Екатеринбург, 2008. С. 320.

См.: Боккаччо Д. Декамерон. М., 1955. С. 21—22.

См.: Хлодовский Р.И. Декамерон: поэтика и стиль. М., 1982. С. 38.

⁵² Данную мысль косвенным образом высказывает В. Бранка, преувеличивающий, правда, средневековые истоки подобного отношения. См.: Branca V. Boccaccio medievale. Firenze, 1975. P. 158. Ср.: Pflaum H. Die Idee der Liebe. Tubingen, 1926. S. 57; Russo L. Letture critiche del Decameron. Bari, 1956. P. 60; Getto G. Vita di forme e forme di vita nel Decameron. Torino, 1958. P. 46; BarattoM. Realita e stile nel Decameron. Vicenza, 1970. P. 298—299.

49

51

30

32

34

46

надличностном и сверхличностном начале (от семьи до Бога включительно), но — более того — даже и не мыслился в качестве отдельной личности, имеющей самостоятельную ценность. И лишь в эпоху Ренессанса происходит кардинальная переориентация западноевропейской культуры на человека, приведшая к крушению традиционных антропологических парадигм и, собственного говоря, повлекшая за собой рождение индивидуальности. Представляется, что в наибольшей мере суть этого духовного поворота была уловлена и сформулирована Л. М. Баткиным, по мнению которого, открытие индивида стало исходной предпосылкой всех изменений, в конечном итоге приведших к возникновению современных культуры и общества (а в конечном итоге, заметим от себя, и современного государства)^[837].

Немаловажную роль в формировании государства протосовременного типа сыграли также Столетняя война 1337 - 1453 гг. и последовавшие за нею гражданские войны в Англии (1455 - 1485 гг.) и во Франции (1560 - 1598 гг). Общеизвестно, что Столетняя война, начавшаяся как сугубо династический конфликт, характерный для традиционных государств, на последнем своем этапе (после битвы при Азенкуре 1415 г.) трансформировалось в войну национальноосвободительную, свидетельствующую о превращении не только Англии, но и Франции в национально-территориальное, т.е. протосовременное, государство^[838]. Неудивительно, что к концу данного конфликта вовлеченные в него западноевропейские государства приобретают некоторые из тех признаков, которые характеризуют государство и сегодня.

Речь идет прежде всего о наличии четко определенной территории, на которую распространяется верховная суверенная власть монарха. Причем в Англии предпосылки к тому появились еще после нормандского завоевания 1066 г., повлекшего за собой включение всей территории королевства в состав королевского домена^[839]. Напротив, во Франции, где территория королевства не

53

совпадала с территорией королевского домена^[840], основной задачей королевской власти в условиях перехода к протосовременной государственности становилось включение в королевский домен всех прочих феодальных владений, что и было с успехом завершено к 1491 г^[841]. Естественным следствием данного процесса становится создание Жаном Боденом концепции государственного суверенитета^[842], восходящей своими корнями к построениям политических мыслителей эпохи Ренессанса^[843].

Впрочем, при всем генетическом родстве с идеями последних, взгляды Бодена в ряде аспектов существенно отличались от них, отражая уже новую фазу эволюции государства в Европе. В самом деле, для учения о народном суверенитете, разрабатывавшегося, например, в конце XIV в. итальянским гуманистом К. Салютати^[844], характерно представление о ступенчатости, многоуровневости власти государства, исходящей в конечном итоге от верховного суверена в лице папы или императора Священной Римской империи^[845]. Напротив, Боден постоянно подчеркивает абсолютность суверенитета, его целостность, единство и неделимость, позволяющих говорить о наличии в одних руках всей его полноты. Как следствие, пишет Боден, «...необходимо, чтобы суверены не подчинялись повелениям других людей и чтобы они могли давать законы подданным и отменять, лишать силы бесполезные законы, чего не может совершать тот, кто подчинен законам и людям, которые имеют право ему повелевать»^[846]. Иными словами, суверенитет для Бодена не является свойством

57

61

частноправового господства, несмотря на то, что мыслитель, отдавая дань многовековой традиции, все еще сравнивает государственную власть с имуществом^[847]. Отметим, что один из современников Бодена, французский публицист И. Жантийе в своем известном «антимаккиавеллиевском» памфлете, изданном в 1576 г., подчеркивал принципиальную нетождественность власти суверена и власти собственника имущества^[848].

Необходимо еще раз подчеркнуть, во-первых, что ни один из перечисленных выше факторов сам по себе еще не был способен привести к эволюционным трансформациям государства, хотя влияние любого из них могло наложить отпечаток на региональную специфику традиционной государственности и ее дальнейшее развитие. Иными словами, лишь уникальное в историческом плане стечение всех факторов сыграло роль мощного эволюционного толчка, приведшего к мутации государства, явно «незакономерной» с точки зрения его предшествующего развития. Во-вторых же - и это, по-видимому, самое главное - все рассмотренные общесоциальные предпосылки не воздействовали на государство напрямую.

Их основное значение состояло в том, что они, видоизменив традиционное общество, повлияли на структуру правопорядка, способствовав, в частности, отделению частноправовых институтов от публично-правовых. Как показывают исследования П.Ю. Уварова, в той же Франции это происходит в XVI в., когда закладываются основы для последующего становления французского гражданского (а следовательно, и других отраслей) права^[849]. Наиболее значимым последствием данного процесса становится отделение власти от права собственности и распадение связей между властью и собственностью^[850]. Как власть, превращаясь в публично-правовую категорию, делается единой и неделимой, так и право собственности постепенно утрачивает свой расщепленный характер, становясь тем абсолютным и исключительным правом, каким оно

63

64

65

является теперь.

Как исторический тип государственности протосовременное государство обладает качественным своеобразием и в целом ряде аспектов отличается как от традиционного, так и от современного государства. В особенности это касается специальных функций протосовременного государства. Мы видели что, круг специально-исторических функций государств традиционного типа обусловлен их имущественно-правовой природой и вытекал из социального назначения традиционного государства как обладателя права верховной собственности на землю. В силу этого деятельность традиционного государства характеризовалась неотделимостью друг от друга (даже на уровне теоретического обобщения) частно- и публично-правовых функций, во-первых, а также внутренних и внешних функций, во-вторых^[851]. Как было показано в предыдущей главе диссертационного исследования, специфически присущие традиционному государству как историческому типу функции были связаны с землей и направлены на обеспечение, а также защиту интересов собственников земли, включая само традиционное государство как верховного собственника последней. При этом функционирование традиционного государства имело характерную сакральную окраску (особенно ярко проявившуюся на ранних стадиях его эволюции), что дало основание квалифицировать его, используя терминологию М. Вебера, как разновидность аффективной и традиционной деятельности.

В то же время функции современного государства, обусловленные его историко-типологическими особенностями, во-первых, имеют сугубо публичноправовой характер. Не случайно выполнение хозяйственных функций возлагается современным государством на предприятия и учреждения, обладающие собственной (по преимуществу частноправовой) правосубъектностью и не являющиеся частью механизма государства как такового^[852]. Во-вторых, именно в деятельности современного государства получают свое окончательное разделение функции внутренние, то есть выполняемые на территории страны, и внешние, осуществляемые за ее пределами^[853]. В-третьих, функционирование современного государства направлено на удовлетворение публичных интересов всех без исключения членов общества, защиту их основных прав и свобод^[854]. Этим объясняется, в частности, то значительное место, которое занимает в системе функций современного государства социальная функция, нехарактерная для государств более ранних исторических типов.

Наконец, в-четвертых, как было отмечено еще М. Вебером, функционирование современного государства имеет целерациональный характер, что обусловлено происходившими в эпоху Нового времени процессами рационализации управленческой деятельности и деперсонификацией самого государства как субъекта социального действия. По словам М. Вебера: «Целерационально действует тот индивид, чье поведение ориентировано на цель, средства и побочные результаты его действий, кто рационально рассматривает отношение средств к цели и побочным результатам и, наконец, отноешние различных возможных целей друг к другу, то есть действует... не аффективно (прежде всего не эмоционально) и не традиционно»^[855].

Функции протосовременного государства, характеризующие его историкотипологическое своеобразие, как уже было отмечено, в целом ряде отношений отличались от функций как традиционного, так и современного государства. Во- первых, учитывая специфику правовой природы и социального назначения государства в протосовременном обществе, мы можем констатировать, что его публично-правовые функции начинают отделяться от частноправовых, хотя последние еще занимают весьма существенное место в системе функций протосовременного государства, о чем свидетельствует, в числе прочего,

особенности структурной организации аппарата целого ряда протосовременных государств (в частности, абсолютистской Франции XVII—XVIII вв.). Во-вторых, целый ряд функций протосовременного государства были направлены на обеспечение и защиту собственных интересов, далеко не всегда

согласовывавшихся с интересами зарождающегося гражданского общества и его членов. К числу подобных функций относились, в частности, те, которые были направлены на защиту территориальной целостности государства и его территориальную экспансию. При этом, в-третьих, внешние функции протосовременного государства до известной степени преобладали над внутренними, поскольку само это последнее в реализации своих внутренних функций представляло собой, если можно так выразиться, минимальное государство, что являлось его важной исторической характеристикой⁷².

И, наконец, в-четвертых, деятельность протосовременного государства, имела рационализированный характер, однако эта рациональность была рациональностью особого рода. Ее, вслед за М. Вебером, вполне можно назвать ценностно-рациональной деятельностью. В самом деле, к ней в значительной степени применимы те характеристики, которые были даны ученым ценностнорациональному человеческому поведению. По словам Вебера: «Ценностнорациональная ориентация действия отличается от аффективного поведения осознанным определением своей направленности и последовательно планируемой ориентацией на нее... Чисто ценностно-рационально действует тот, кто, невзирая на возможные последствия, следует своим убеждениям о долге, достоинстве, красоте, религиозных предначертаниях, благочестии или важности “предмета” любого рода. Ценностно-рациональное действие всегда подчинено “заповедям” или “требованиям”, в повиновении которым видит свой долг данный индивид»⁷³. К сожалению, ограниченность объема данной работы не позволяет подтвердить данный тезис историческими примерами, несмотря на то, что существует значительное количество фактов свидетельствующих о ценностно-рацональном

72

73

О минимальном государстве см.: Нозик Р. Анархия, государство и утопия. М., 2008.

Вебер М. Основные социологические понятия // Вебер М. Избранное: протестантская этика... С.

472.

характере функционирования протосовременного государства, особенно наглядно проявляющем себя в деятельности протестантских государств Западной и Центральной Европы XVI—XVIII вв^[856].

Итак, значительные усилия протосовременного государства были направлены как на сохранение уже имеющейся у него территории, так и приобретение новых территорий. Неоспоримым доказательством сказанному служит, например, то обстоятельство, что с появлением протосовременных государств активизируется и колониальная экспансия западного мира, причем в этой экспансии более всего преуспели именно государства, ранее всех прочих ставшие протосовременными. Более того, территориальная экспансия Запада в XIX - начале XX вв., как представляется, стала одним из факторов, повлекших за собой возникновение протсовременных государств в других регионах земного шара, формировавшихся путем заимствования уже существующих на Западе образцов и моделей^[857].

Так, в частности, одним из первых очагов модернизации на Востоке стала Османская империя, ранее других неевропейских государств вступившая в соприкосновение с Западным миром^[858]. При всем том более или менее прочные основы для формирования протосовременной государственности в Османской империи сложились лишь к середине XIX в. в результате серии реформ, известных как эпоха танзимата. Примечательно, что одним из основных направлений реформаторской деятельности в это время было копирование западного законодательства, причем не только конституционного, послужившего основой первой османской конституции 1877 г., но также торгового,

гражданского и семейного, определивших дальнейшее развитие турецкого частного права. Не случайно османский Гражданский кодекс 1869 - 1876 гг., известный как «Маджалла», достаточно детально воспроизводил целый ряд положений Французского гражданского кодекса 1804 г.^[859].

Во второй половине XIX - начале XX вв. тенденции к возникновению протосовременного государства наблюдаются в Иране. Как и в Османской империи, они сводились в первую очередь к заимствованию тех ранее отсутствовавших признаков, которыми обладает государство данного типа, в том числе государственного аппарата, регулярной армии и кодифицированного законодательства. На это были направлены реформы, проводившиеся в 1870 - 1900-х гг. шахами Насер ад-Дином и Мозаффар ад-Дином, пытавшимися установить более или менее устойчивые принципы престолонаследия, которых в Иране к тому времени не существовало даже в восточном варианте^[860], а также создать на основе европейских образцов боеспособную армию, потребность в наличии которой делается особенно ощутимой после Англо-персидской войны 1856—1857 гг^[861]. Апогеем данного процесса становится Иранская революция 1905—1911 гг.^[862], приведшая к принятию Конституции 1906 г., которая «поражала западных наблюдателей своим либеральным духом»^[863]. Однако неудача данного конституционного опыта стала, на наш взгляд, одной из причин перехода иранской государственности не к протосовременному, а к квазисовременному типу, каковым она является и в настоящее время.

Вообще следует отметить, что во многих странах Востока (за исключением, вероятно, Турции, Иордании, Египта и Индии) опыт формирования протосовременного государства оказался неудачным и повлек за собой образование в этих странах квазисовременной авторитарной или даже тоталитарной государственности, что позволяет говорить о внутренней слабости и неустойчивости протосовременной государственности на Востоке.

Представляется, однако, что причина здесь кроется не в каком-то исключительно глубоком традиционализме, якобы присущем восточным обществам и культурам, как утверждают некоторые авторы^[864]. На наш взгляд, данный феномен объясняется прежде всего особенностями самого протосовременного государства, в том числе и теми, которые были рассмотрены ранее.

В частности, речь идет о том, что, обладая большинством признаков современной государственности, протосовременные государства не имели юридических характеристик, присущих государствам современного типа и, прежде всего, они в большинстве своем не были правовыми, демократическими и социальными. Однако в Западной Европе эти негативные черты протосовременной государственности нивелировались наличием гражданского общества, складывавшегося на рубеже XVII - XVIII вв^[865]. Именно последнее на Западе задавало протосовременному государству с присущими последнему тенденциями к ничем не ограниченной экспансии как вовне общества, так и внутри него, известные внешние рамки, обеспечивавшие сохранение свободы и автономии индивида от государственного вмешательства в его частные дела, выступая гарантией общественной стабильности.

Напротив, на Востоке, где гражданское общество в западном его понимании отсутствовало даже в начале XX в., формирование протосовременного государства, с одной стороны, обострило имевшие место социальные противоречия и прежде всего те из них, которые существовали между обществом и государством. С другой же стороны, не имея никаких внешних ограничений в виде институтов гражданского общества (в то время, как общинный уклад, существовавший в доиндустриальном обществе и уравновешивавший власть государства традиционного типа, также начинал распадаться) зарождающиеся протосовременные государства Востока быстро вставали на путь тоталитарного развития, эволюционируя по направлению к квазисовременной государственности.

Впрочем, даже западные (или цивилизационно близкие к ним) общества не были гарантированы от такого же перерождения протосовременных государств при определенном неблагоприятном стечении обстоятельств. Именно поэтому возникновение государства современного типа имело зачастую скачкообразный характер, поскольку знаменовало собою разрыв с предшествующим эволюционным развитием как традиционной, так и протосовременной государственности и переход на качественно новую ступень эволюции. Иными словами, как возникновение традиционного государства связано с прохождением первобытным обществом некоей точки бифуркации^[866], повлекшим за собой его неизбежную мутацию, как протосовременное государство появляется в точке бифуркации традиционного общества и является результатом мутации традиционного государства, точно также и современное государство представляет собой результат мутации протосовременного государства, имевшей место при прохождении точки бифуркации. Как известно, в Европе такой точкой явились прежде всего революции XVII - XIX вв., а также Первая и Вторая мировые войны.

5.3