ВСТУПИТЕЛЬНАЯ СТАТЬЯ АВТОРА

Правоведение в истории развития науки включа­лось в различные системы научного знания — от мо­ральной, «этической» философии у древних греков, в эпоху Возрождения (А. Полициано), у Т. Гоббса, Я. П. Козельского, Д’Аламбера до историко-политичес­ких наук у А.

В классификации наук нового времени право рас­полагается в одном разделе с личной и семейной на­уками. У французских энциклопедистов выделена фи­лософия человека, включающая науку о душе (на со­временном языке — психологию), логику, мораль, в том числе юриспруденцию. Весьма интересна пози­ция П. К. Ренненкампфа, давшего в русской дорево­люционной литературе одну из наиболее полных клас­сификаций юридических наук. «Правоведение, — пишет автор, — принадлежит к области наук гуман­ных, изучающих человека или в его личных свойствах и деятельности (логика, психология и др.) или в его общественных отношениях и союзах» [2]. Права Ц. А. Ямпольская, подчеркивая еще в середине 70-х годов, что понимание проблемы личности является индикатором, определявшим методологическую при­годность, политическую приемлемость той или иной юридической концепции [3]. Поэтому «человекомер- ность» современной юридической науки должна быть положена в основу формирования... уважения к пра­ву как феномену и ценности» [4].

Гуманистические тенденции развития науки обус­ловили не только выдвижение проблемы человека на передний план, но соединение, взаимопроникновение знаний о человеке, становление новой науки. Она скла­дывается как синтез частнонаучных знаний о челове­ке, «синтетическое человекознание», «единая система­тическая теория человека», создаваемая на основе «от­дельных научных определений» [5J. В результате об­щая классификация наук получает своего «дублера» в виде классификации наук о человеке, а в общей систе­ме научного знания фиксируется потребность созда­ния единой концептуальной теории человека, интег­рирующей частнонаучные знания о нем [6]. В фило­софской литературе убедительно доказывается, что повышение научного уровня исследований объясняет­ся прежде всего возрастанием в Большой науке удель­ного веса проблем человека, возможностей не только выделения наряду с общественными науками группы наук, исследующих человека, — гуманитарных наук, но единой науки о человеке — человекознания и его частнонаучных модификаций.

Эта проблема приобретает особую актуальность в современных условиях дифференциации и интеграции научного знания, появления новых научных дисцип­лин гуманитарного характера (эргономика, семиоти­ка, эвристика, аномия и др.), комплексности многих из них, существенных сдвигов в структуре прикладных наук, требующих преодоления односторонности, фраг­ментарности в теории и практике работы с челове­ком.

В этом отношении представляет интерес при опре­делении в праве отношения личность — общество ис­пользование немецкими юристами категории «ком- мунитарных связей». Типичным является решение Федерального Конституционного Суда ФРГ, указавше­го на то, что Основной Закон ФРГ рассматривает чело­века не как «отдельного изолированного индивида», «напротив, Основной Закон преодолевает противоре­чие между индивидом и общностью людей, обеспечи­вая осуществление коммунитарных связей и обязан­ностей человека без покушения на его внутреннюю и автономную ценность» [8].

Методологически это оправдано выделением лич­ностного подхода к юридическим явлениям, который в рамках общей методологии юридической науки мо­жет рассматриваться не только как частнонаучный метод исследования, но «методологический фундамент современной юридической науки» (Д. А. Гудыма), на­столько существенный, что его реализация ведет к ка­чественному обогащению содержания права и законо­дательства [9} В гносеологическом отношении это объяс­няется тем, что познание начинается с единичного, двигаясь от «одного» к «многому» и от «многого» к «единству», переходя к общему и от менее общего — к более общему. При исследовании государственно­правовой жизни общества этот гносеологический до­вод приобретает особое значение в связи с действием специфических факторов его развития, «которые дела­ют особенно актуальными личностный подход и лич­ностную проблематику в юридической науке» [10] и, с другой стороны, акцентированием долгое время ис­следовательского интереса преимущественно на кол­лективистской стороне общества.

В действительности интегральная характеристика любого цивилизованного общества определяется имен­но с позиций гуманизма, личностных позиций, а его развитие практически происходит в направлении пе­ремещения центра тяжести общественной деятельно­сти с макро- на микросоциологические процессы — до семьи, трудового (административного), территори­ального коллектива, личности. Высказывается мнение, что такой подход позволит преодолеть встречающиеся несоответствия, несовпадения общественных макро — и микросоциальных структур, он соответствует исто­рической перспективе: «от человека, нужного системе, к системе, нужной человеку; от индивида как средства утверждения определенного типа классового господ­ства к индивиду как цели функционирования всей об­щественной организации» [11].

Следует также учитывать плодотворность разработ­ки юридической проблематики на микроуровнях об­щественной жизни, признание «человеческой приро­ды права», необходимости «очеловечивания права» (В. С. Бигун). В частности, в современной криминоло­гии четко зафиксирована необходимость изучения кри­миногенных факторов на «микроуровне» как средства понимания причин преступности в целом. А проблема правового воспитания все более смещается к индиви­дуальному (личностному), а не групповому аспекту.

Личностный подход имеет не только методологи­ческие, гносеологические, теоретические но и научно- практические основания. Это относимо ко всем груп­пам (видам) прав человека и гражданина, но наиболее иллюстративно и убедительно в отношении физичес­ких (жизненных, соматических) прав, которые еще С. Е. Десницкий относил к первой группе прав, имену­емых натуральными, «какие имеет человек к защище- нию своего тела, имени...», чести, достоинства и соб­ственности. Эти права не только привлекли внимание юридической науки и практики в новой истории, по­лучили весьма широкое содержание, но оказались од­ним из важнейших нововведений в новейших консти­туциях мира. В современной литературе подтвержда­ется, что классификация прав должна начинаться с первой (первичной) группы — физических прав, они решающим образом определяют ценностное отноше­ние общества и государства к личности, возможности ее развития, самореализации с учетом ее биосоциаль­ных характеристик. Доказывается, что гражданство — состояние членства в государственной организации, а личность не только гражданин государства как орга­низации, но ассоциированный носитель государствен­ного суверенитета[12].

Действительно, личность — субъект политической жизни страны, участвующий в управлении государствен­ными делами (ст. 38 Конституции Украины). Одно­временно личность — объект государственно-правово­го воздействия, направленного на обеспечение сочета­ния реальных прав и свобод граждан с их обязаннос­тями и ответственностью перед обществом (ст. 68

Конституции Украины). В политической системе от­ношения государства и личности характеризуются вза­имной ответственностью: государство обеспечивает личности всю полноту прав и свобод, не допускает их ограничения или упразднения, сужения содержания и объема существующих прав и свобод (ст. ст. 3, 22, 64 Конституции Украины), а личность, используя эти права и свободы, не должна наносить ущерб интересам об­щества, государства, правам других граждан.

Юридическая теория и практика связаны с челове­ком, его личностными качествами и их проявлениями в общественной жизни. Личность занимает важное место в процессе правотворчества как «творец права» (А. И. Ковлер), что дает основание для выделения сре­ди правообразующих человеческого фактора. Лич­ность— наиболее непосредственный объект воздей­ствия права [13] и, в конечном счете, основная цель правового регулирования. От уровня ее сознания, ха­рактера правовой активности в значительной степени зависит действенность, эффективность правовой про­граммы. Оценка права осуществляется с точки зрения идеалов личности, концепция прав человека имеет гу­манистические обоснования.

Для определения соотношения, связи частнонауч­ных теорий с философией используется системно-стук- турный поуровневый подход. Именно «системный под­ход трансформирует в специальный метод научного исследования философское понятие ставшей целост­ностью системы... Если же речь идет об изменении системы, то это изменение рассматривается не как процесс становления новой системы, а как сопостав­ление двух уровней систем (структур и функций)» [14].

Предметом специальных исследований частнонауч- ного знания о личности является система вторичного уровня существования (функционирования, развития) личности. На этом уровне личность сохраняет свои сущностно-содержательные свойства, родовые качества. Эти качества преобразуются, создается юридическая модель личности. Верно суждение К. Маркса о том, что все сферы деятельности государства связаны с «го­сударственным качеством индивида-, через существен­ное качество этой личности. Они — естественное дей­ствие ее существенного качества» [15} Поэтому идео­логические установки советского времени на абсолю­тизацию коллективных форм социальной практики делали невозможным научное познание человека во­обще, его функциональной роли в праве, ценности права для человека уже «вследствие неподатливости» приро­ды человека и его нежелания подчиняться насильствен­ной социальной инженерии» [16].

Реальным центром всех процессов воздействия права являются индивидуальные формы общественного бы­тия, личности, в деятельности которых реализуется содержание права. «Проникающая» способность пра­ва и «правосвободное пространство» должны опреде­ляться прежде всего в личностном аспекте — само «право в собственном или тесном смысле», как писал Г. Гроций, есть способность. А. П. Рикер уже самого человека определяет как homo capable (человек спо­собный) [17]. Это объясняется тем, что, регулируя по­литические, экономические процессы, духовную жизнь, порядок управления предметами, вещами, процесса­ми, организуя деятельность коллективов, право наибо­лее непосредственно влияет на личность, отдельных людей или лиц, способных занимать определенные ролевые позиции в системе коллективных субъектов.

Поэтому решение одной из фундаментальных обще­теоретических проблем правоведения — объекта пра­ва (правового регулирования, правового воздействия) — следует искать в личностном аспекте исследований. Здесь возможно установить «главный объект, непос­редственно принимающий на себя правовое воздей­ствие и реагирующий на него» [18].

Таким образом выделение личностного подхода в юридической науке, верифицированной ее прошедшим, настоящим и будущим, послужит убедительным дока­зательством ее социогуманитарного характера, гумани­стического содержания правоведения, практически обес­печит актуализацию социально-гуманистических мас­штабов оценки права [19], его человеческого измерения.

Естественно, личностный подход в юридической науке является многомерным. Актуализация опреде­ленного измерения проблемы зависит от состояния общества и государства, их отношения к личности, функционирующей в правовой сфере. Так, в послево­енное время, когда в мире создается глобальная систе­ма прав человека, выходящая за пределы национальных границ, и появляются новые поколения прав человека, в Советском Союзе по-прежнему восхваляется граж­данин-патриот, социальный слепок общественных от­ношений социализма, преданный идеально спроекти­рованной системе, включающей духовно цельные и мистические в своем совершенстве «винтики» — лич­ности и монистическую цель — построение светлого коммунистического будущего. Это было откровенное пренебрежение системы человеком.

Несмотря на «железный занавес», изоляцию от ми­ровых гуманитарных процессов, в СССР и других со­циалистических странах в условиях первых достаточ­но мощных ростков диссидентского движения (пер­вые Хельсинкские группы, восстание в Восточном Бер­лине в 1953 г., политический кризис в Польше и Вен­грии в 1956 г., Пражская весна 1968 г. и др.) появля­ются декларативные заявления коммунистических партийных лидеров, государственных деятелей о при­частности Советского государства к созиданию «евро­пейского дома», признании прав человека, замелькало скороспелое (заимствованное из индустриальной со­циологии) словосочетание «человеческий фактор».

Но мир 60-80-х годов прошлого столетия уже нео­братимо изменилсяют пакета международных доку­ментов универсального характера об экономических, социальных, культурных, гражданских и политических правах, получивших статус Международного билля о правах человека, Европейской Конвенции о правах и основных свободах, Заключительного Хельсингского Акта, создания Совещания по безопасности и сотруд­ничеству в Европе мир двигался к Венской Конвенции по человеческому измерению.

В середине 70-х годов в СССР, согретое хрущевской оттепелью, расширяется диссидентское движение пра­возащитников. Под этим воздействием конституцион­но-проектные работы семидесятых годов вынуждены были воспринимать минимальную номенклатуру прав человека, нормативно закреплять эти права в Консти­туциях Союза ССР и союзных республик, провозгла­шать гарантии прав человека.

Это был, несомненно, исключительно декларатив­но-декоративный, нормативно — вербальный (что для юриста небезынтересно), но все же первый виток гу­манитарной спирали в стране. Его значимость опреде­лялась идеологической допустимостью обращения к те­оретической разработке «механизма человеческого из­мерения ... в вопросах прав человека» (если использо­вать терминологию принятой позднее Парижской Хар­тии для Новой Европы [20]). Формирование и исследо­вание этого механизма требовали принципиально но­вого философско-антропологического подхода, инстру­ментария юридической антропологии, которая «с по­рога» отвергалась господствовавшей в советское время идеологией [21]. Но появившиеся в директивных доку­ментах КПСС и других коммунистических партий но­вые лозунги и декларации о человеке и его правах, некоторые гуманистические идеи находившегося под влиянием древнегреческой философии и идеологии не­мецкого Просвещения молодого К. Маркса, в орто­доксальном понимании еще «немарксиста», создавали возможность обращения советской науки к собира­тельному, системному «образу человека», его биосоци­альной природе.

При этом непосредственно не воспроизводилась, но теоретически воспринималась позиция западной (ев­ропейской и американской) юридической практики об «образе жизни» человека как части права на не­прикосновенность личной (частной) жизни (амер. privacy), о достоинстве и автономности личности как фундаментальных ценностях, находящихся под право­вой защитой, включая «право на выбор своей собствен­ной концепции существования, смысла Вселенной и таинства человеческой жизни. Убеждения по этим воп­росам, — отмечено в «ведущем» мнении судей Вер­ховного суда США, — не могли бы определять инди­видуальных свойств личности, если бы они вынужда­лись государством» [22].

С использованием подобного видения соотношения личности и права была предпринята попытка осуще­ствить достаточно широкую разработку качественной характеристики личности, функционирующей в обла­сти права, ее правовой самоценности и аксиологичес­кой характеристики права, представить в пределах иде­ологической допустимости советского времени резуль­таты исследования в диссертационной и монографи­ческой работах, публикациях в советских и зарубеж­ных изданиях [23], затем использовать эти наработки уже в 80-90-е годы, «распредмечивая» их в общей и частноотраслевых правовых теориях и юридической практике [24].

Исходя из этого, преодолеваются представления о человеке, который «не в состоянии господствовать над созданным им миром, мир становится сильнее, чем он, мир освобождается от человека, он противостоит ему в элементарной независимости [25]. Появляется воз­можность воспринять как научно-практический посту­лат судебно-правовую позицию, отражающую западную традицию права, «о независимости и индивидуальности каждого человеческого существа как основной консти­туционной ценности» [26]. В этой научно — практичес­кой диспозиции право определяется как «то, чем обла­дает конкретный человек» [27], т. е. индивидуальными правами, требующими гарантий и защиты. Здесь «ни­какая, даже совершеннейшая интеллектуальная концеп­ция не способна заменить политические и правовые способы, направленные на совершенствование механиз­ма защиты прав человека» [28].

Приведенные суждения отражают достигнутую в современной юридической науке и практике ситуа­цию, требующую на базе юридического «образа чело­века», личности на правовом уровне ее существования обогатить, расширить человеческое измерение права, даже отказаться от него, ради формирования отноше­ния к праву как «общечеловеческому феномену с че­ловеком в его проявлениях» — основы и ориентира самого права [29].

Думается, что это является исходной позицией для более глубокого понимания категории прав человека на следующем, современном витке гуманитарной спи­рали, «возвращения» обогащенного гносеологически и аксиологически «юридического образа человека» к про­блеме его прав как глобальной и универсальной, ори­ентированной на общепризнанные международные стандарты, в которых провозглашается, что «все права человека универсальны, неделимы, взаимосвязаны. Меж­дународное сообщество должно относиться к правам человека глобально, на справедливой и равной основе... государства, независимо от политических, экономичес­ких и культурных систем, несут обязанность поощ­рять и защищать все права человека и основные сво­боды» [30].

После второй мировой войны эти стандарты полу­чают «всеобщее значение» и признание [31], они стре­мительно развиваются в формате региональных и уни­версальных правовых институтов. Первым фундамен­тальным документом явилась Всеобщая Декларация прав человека. Несмотря на то, что согласно Уставу ООН она имеет рекомендательный характер, Резо­люцией Генеральной Ассамблеи ООН (217 А (III) от 10 декабря 1948 г. признана «в качестве задачи, к выполнению которой должны стремиться все наро­ды и все государства». Последующие международно­правовые акты, традиционно включенные в Между­народный билль о правах человека, обычно не обхо­дятся без ссылки на Декларацию или воспроизведе­ние ее положений.

Региональные международно-правовые акты после­довательно продолжают эти гуманистические идеи, а принятая государствами Европы и Америки Парижс­кая Хартия для новой Европы исходит из непроизвод- ности («с рождения»), неотъемлимости и гарантиро­ванности прав человека, обязанности всех правительств защищать и содействовать правам и свободам челове­ка [32]. Наиболее значимые результаты были достигну­ты на европейском континенте в рамках Совета Евро­пы. Европейская конвенция о защите прав человека и основных свобод (далее: Конвенция о правах) воспри­нята многими странами «в качестве образца для своих биллей о правах» [33]. Это — типичный пример реги­онализации как основы «формирования новой архи­тектуры мирового сообщества государств» и гармони­зации национальных правовых систем с европейским правом [34].

Таким образом в современном международном праве подтверждены гуманитарно-демократические идеи об естественных и непроизводных правах и сво­бодах человека, «единым автором» которых является «персонифицированное мировое сообщество», вопло­щающее идеалы справедливости, выраженные в «пуб­личных стандартах» как источниках национального (внутригосударственного) правотворчества [35].

Юридическая доктрина реагирует на это призна­нием планетарного гуманизма, который стоит на за­щите прав человека [36], расширением представления о гуманитарном праве, его предмете и объекте [37], доказательством социогуманитарного содержания права и глобального характера проблематики прав человека наряду с экологическими, энергетическими, демогра­фическими проблемами [38].

Одновременно организации мирового сообщества признают, что ни одна из стран мира «вплотную не приблизилась» [39] даже к тому, что было провозгла­шено в Декларации прав человека и гражданина 1789 г. — документе, который представляет для совре­менности достаточно минимальную номенклатуру прав и свобод в сравнении с новейшими международно­правовыми актами (только Европарламент принял за 90-е годы около полутысячи актов, относящихся к за­щите прав человека), принятой Конвентом Европейс­кого Совета Хартии основных прав Европейского Со­юза и конституционным законодательством государств развитой демократии, с идеями, связанными с созда­нием Мировой хартии (кодекса) мира и прав человека или «единой Международной конституции» сначала на европейском, а затем — на мировом уровне [40].

На этом международно-правовом и доктринальном фоне нельзя признать удовлетворительным состояние прав человека и их защиты в современных государ­ствах: в каждом втором государстве мира есть узники совести, в каждом третьем — применяются пытки, более 1,3 миллиарда людей живут за чертой бедности [41]. Эксперты Совета Европы вынуждены признать, что применительно к Европейской социальной хартии «ни одна из сторон не соблюдает все взятые ею обяза­тельства» [42]. Примечательно заявление американс­кого Союза защиты гражданских свобод о «наступле­нии на всю конституционную систему» и свидетель­ство авторитетных английских исследователей прав человека о происходящих в Великобритании процес­сах ущемления прав человека, положение которого ухудшается новейшим законодательством, а «мы не только уверовали, — пишут Р. Кук и Т. Тейт, — что обладаем правом, которое не существует, но и жалеем тех в других странах, которых считаем менее свобод­ными» [43].

Украина после провозглашения независимости дос­тигла значительных успехов в обеспечении прав и сво­бод человека и гражданина. Автор имел честь пред­ставлять Украину в 2002 году в Комиссии Совета Ев­ропы «За демократию через право» (Венецианская комиссия) и, можно сказать, в целом нашел поддерж­ку и понимание о состоянии выполнения государством своих обязательств перед Советом Европы, в частно­сти, в области гарантий прав человека. Были приведе­ны убедительные доказательства того, что главное в деятельности государства — это «обращение к форми­рованию механизма защиты прав человека. Практи­чески на это ориентирована вся система реформ в У крайне...Особое внимание уделено институциональ­ной части реформ, учитывая, что в компетенции орга­нов всех ветвей государственной власти — обеспече­ние прав человека...». В проекте Меморандума экспер­та по Украине было отмечено, что, хотя «формально украинский Парламент не выполнил обязательство принять рамочный акт о правах человека», но приня­та новая Конституция, глава 2 которой полностью по­священа правам человека, защищаемым судом, рати­фицировано большое количество международных ин­струментов защиты прав, которые по Конституции становятся частью украинского законодательства, и в этой связи «принятие рамочного акта больше не ка­жется необходимым» [44].

Несмотря на подобное доброжелательное в отно­шении Украины мнение эксперта, предстоит еще боль­шой объем работ в области законодательства о правах человека и, особенно, совершенствования механизма защиты и охраны прав человека. Уполномоченный по правам человека в Украине «к превеликому сожале­нию и не меньшему стыду» заявляет о том, что «Укра­ина столкнулась с массовым и вопиющим нарушени­ем прав человека». Это же фактически признает Пре­зидент Украины, отвечая на вопрос, достаточны ли условия в стране, чтобы конституционные нормы о правах граждан «реально имели прямое действие»: «Пока что до этого еще далеко как по объективным, так и по субъективным причинам» [45]. В этом отно­шении следует признать неудачной конституционную формулу о «наивысшей социальной ценности» челове­ка (на это обращалось внимание еще в процессе под­готовки Конституции Украины [46]), ограниченность ее социальным ингридиентом (что вообще характерно для социоцентристских подходов к человеку) и неза­вершенность самой формулы, которая с целью обеспе­чения ее непосредственного действия должна быть дополнена утверждением о «высшей приоритетности прав и свобод человека по сравнению с любыми дру­гими ценностями». Недостижение этого в современ­ной Украине наряду с ущербным представлением об «ответственности власти перед человеком» является, по мнению Верховной Рады Украины, «первопричи­ной» нарушения прав человека и других бед в государ­стве и обществе [47]. Н. И. Карпачева обуславливает подобную ситуацию в стране тем, что «отсутствуют эффективные механизмы защиты прав человека» [48].

Теория и практика безусловно подтверждают ре­шающую роль механизменной части системы защиты прав человека в сравнении с определением прав, воз­веденных в законы государств и международные стан­дарты [49]. Есть основания полагать, что именно эта ситуация обусловила то, что Конвенция о правах в от­личие от других подобных международных актов че­тыре раздела из пяти (более 50 статей из 66, не считая Протоколов к Конвенции) посвятила механизму реа­лизации, обеспечения определенной в Конвенции но­менклатуры прав и свобод человека.

В состав механизма защиты прав человека входят нормативные (прежде всего, материально-правовые), процессуальные и институциональные формы и сред­ства защиты человека, его прав, интересов, потребнос­тей. В качестве системообразующих эти части посто­янно взаимодействуют, но требуют, особенно в усло­виях правовой реформы в Украине, поэлементного научно-практического анализа.

Нормативная часть представлена достаточно объем­ным законодательством — действует более 50 тысяч нормативно-правовых актов. Из них около полутора тысяч — законов, около 30 кодексов, 58 декретов Ка­бинета Министров Украины (сохраняющих силу зако­нов), около 50 указов Президента, действующих до принятия соответствующих законов. Однако, во-пер­вых, выполнимость, реализуемость и уровень практи­ческого исполнения права нельзя признать удовлетво­рительным. Во-вторых, половина принятых законов — акты об изменении и дополнении действующих, что свидетельствует о нестабильности, несовершенстве нормативно-правовой базы защиты прав человека в целом. В-третьих, значительное количество норматив­но-правовых актов, принятых до принятия Конститу­ции Украины, не приведены в соответствие с ней. В-чет­вертых, конституционное законодательство в соответ­ствии с действующей Конституцией сведено к ее нор­мам, несмотря на то, что по материально-правовым признакам представляет самый значительный в межот­раслевом сравнении массив законодательства (около тысячи законов). Находящиеся в производстве Верхов­ной Рады Украины проекты законов о нормативно­правовых актах, о законах и законодательной деятель­ности воспроизводят конституционные нормы без над­лежащей конкретизации и не решают эту проблему. В-пятых, недопустимо, особенно в сфере прав челове­ка (где в соответствии со ст. 92.1. Конституции Укра­ины правовое регулирование должно осуществляться «исключительно законами Украины»), преобладание в общем массиве законодательства подзаконных актов, составляющих более 95 %. В-шестых практически па­радоксально в условиях действия конституционного принципа (ст. 19 Конституции Украины) «никто не может бьггь принужден делать то, что не предусмот­рено законодательством» сохранение в правовой сите- ме страны 60 % запретительных норм (при мировых стандартах — до 18 %) и, главное, эта тенденция, во всяком случае в области публичного права, сохраняет­ся. Так, действующий Кодекс об административных правонарушениях содержит более 500 составов пра­вонарушений (в 315 статьях Особенной части), а пра­вительственный проект нового Кодекса об админист­ративных проступках (регистр. №5558,2004) уже вклю­чает 784 состава правонарушений (в 548 статьях Осо­бенной части). Характерно, что в проекте по 30 соста­вам устанавливается ответственность за самовольное совершение действий при сохранении административ­ной ответственности за самоуправство и уголовной — за самоуправство, причинившее значительный ущерб. Такая же тенденция в уголовном праве: если Уголов­ный кодекс Украины 1960 г. первоначально содержал немногим более 300 составов преступлений, то дей­ствующий УК Украины — 701 состав преступлений.

Наконец, нерешенной остается проблема приведе­ния в соответствие законодательства Украины с меж­дународно — правовыми стандартами прав человека. Эта задача связана с новеллизацией всего массива за­конодательства Здесь возможны различные пути (спо­собы) имплементации международно — правовых стан­дартов в отечественную правовую систему. Среди них нельзя исключать, как это нередко представляется в литературе [50], обогащения нормативной части меха­низма защиты прав человека, инкорпорацию в поряд­ке принятия новых законов, изменения и дополнения действующих.

Международные акты, как правило, прямо не пре­дусматривают обязательств государства в сфере право­творческой активности к принятию новых или изме­нению действующих законов. «Из природы договор­ных обязательств и из обычного права вытекает об­щая обязанность государства привести свое внутрен­нее право в соответствие с обязательствами по между­народному праву...необеспечение такого соответствия само по себе не представляет прямого нарушения меж­дународного права» [51]. Нарушение фиксируется при­менительно к конкретному случаю. Эту позицию нео­днажды высказывал, в частности, Европейский суд по правам человека, основываясь на ст. 34 Конвенции о правах. Одновременно в практике суда не единичны случаи прямого воздействия на субъектов правотвор­чества государства, даже применительно к его Консти­туции. Так, в одном из решений указывается, что «в случае, когда нарушение одного из основных прав и свобод является результатом невыполнения обязатель­ства по принятию внутригосударственного законода­тельства, наступает международная ответственность государства за данное нарушение». В другом решении не оспаривается «возможность ответственности госу­дарства — ответчика, Конституция которого могла бы противоречить обязательствам, вытекающим из Кон­венции» [53]. Таким образом, государство (нацио­нальный законодатель) оказывается ответственным не только за издание или сохранение противоречащего международному акту закона — «законодательное на­рушение», но и за непринятие соответствующего за­кона — «законодательное упущение».

Состояние и реализуемость нормативной части ме­ханизма защиты прав зависит от его процессуальной части. Процесс вообще имеет не меньшее для охрани­тельной деятельности (охрана и защита прав),а «даже большее значение, чем нормы, относящиеся к матери­альному праву» [55], т. е. процесуальная технология действия закона, правовой механизм регулирования и защиты охраняемых законом ценностей, высшей из которых является «человек, его жизнь и здоровье, честь и достоинство, неприкосновенность и безопасность» (ст. 3 Конституции Украины).

Эта позиция обоснована не только для отраслей пра­ва, имеющих обособленную процессуальную часть. Ти­пичным в этом отношении является конституционное право, в котором процессуальные нормы «разбросаны» по всему массиву конституционного законодательства. Причем в ряде конституционных законов, например, о выборах, явно преобладают процессуальные нормы.

В Конституции Украины процесуальные нормы представлены как бланкетные или отсылочные, обязы­вающие государство принимать специальные законы процессуального характера, реформировать норматив­ную или институциональную части механизма защи­ты человека. Таким образом установлена конституци­онная обязанность государства определять порядок предостовления убежища иностранцам и лицам без гражданства (ст. 26), приобретения и отчуждения права частной собственности (ст. 41), доведения до сведения населения страны законов и других нормативно — правовых актов (ст. 57). Невыполнение законодателем обязанности по принятию процессуальных законов может привести к невозможности осуществления права или конфликтным ситуациям. Например, в связи с отсутствием соответствующего конституционного за­кона о порядке проведения демонстраций Конститу­ционный Суд Украины вынужден был дать разъясне­ние (толкование) по ст. 39 Конституции Украины [56]. Исчерпание сроков, установленных Переходными по­ложениями Конституции для принятия соответствую­щих процессуальных законов по реализации ст. ст. 29, 30, обусловило срочное принятие в 2001 г. законов в качестве основания «малой судебной реформы». Не­редко конституционное право получает процессуаль­ное обеспечение в традиционных процессуальных от­раслях.

Аналогичное положение процессуальной части меж­дународно — правового механизма защиты прав, ко­торый устанавливает не только «публичные стандар­ты» прав, но и «надлежащие процедуры» защиты прав [57]. Поэтому нередко имплементацию международ­но — правовых актов определяют как установление «порядка применения норм международного права» [58], придания этим нормам юридической силы или создания механизмов применения этих норм [59].

Практически эта задача не возникает или упроща­ется до автоматизма при признании частью нацио­нального законодательства т. н самовыполнимых меж­дународных договоров, нормативный элемент которых не требует юридической конкретизации и дополни­тельного толкования. Для «заимствования», воспроиз­ведения в национальном законодательстве междуна­родно — правовых норм здесь необходима только по­литическая (государственная) воля законодателя и вы­полнение правил законодательной техники инкорпо­рирования соответствующих норм в массив националь­ного законодательства.

Важнейшим элементом процессуальной части ме­ханизма защиты прав человека является позиция в международно — правовом производстве человека как (индивидуального) инициатора открытия дела. Консти­туция Украины и Конвенция о правах признает воз­можность каждого человека при определенных усло­виях «обращаться за защитой своих прав и свобод, — как указывается в ст. 55 Конституции Украины, — в соответствующие международные судебные учрежде­ния или в соответствующие органы международных организаций, членом или участником которых являет­ся Украина». Так преодолевается «опасность того,что человек может стать исключительно объектом» госу­дарственно — правового воздействия [60] или субъек­том права, корреспондирующего обязанности («ответ­ственности» по ст. 3 Конституции Украины) государ­ства, и утверждается отношение к человеку как субъекту публичного права, правомочному на инициирование «запуска» механизма защиты своих прав и в этом ка­честве приобретающего международно — правовую правосубъектность. Это положение человека в меха­низме его защиты обеспечивается процессуальной ча­стью механизма при помощи «так называемых фунда­ментальных процессуальных норм» (К. Круис). Этим полномочием по данным Министерства юстиции Ук­раины уже воспользовались более 8 тысяч граждан Украины, обратившись в Европейский суд по правам человека [61].

Нормативная и процессуальная части механизма защиты прав человека синтезируется институциональ­ной частью: государственные институты, используя свой­ственные им компетенцию и специальные средства, придают действенность всем частям механизма. Прак­тически в компетенции органов всех ветвей государ­ственной власти — обеспечение прав человека, исходя из того, что «главной обязаностью государства» явля­ется утверждение и обеспечение прав и свобод челове­ка, оно ответственно перед человеком за свою дея­тельность, «содержание и направленность» которой определяются правами и свободами человека и их га­рантиями (ст. 3 Конституции Украины). Так, в исклю­чительной компетенции Верховной Рады Украины — определение прав и свобод человека, гарантий этих прав и свобод (ст. 92.1), Президент Украины «являет­ся гарантом ... прав и свобод человека и гражданина» (ст. 102), Кабинет Министров Украины «принимает меры по обеспечению прав и свобод человека и граж­данина» (ст. 116. 2.), а местная исполнительная власть обеспечивает «соблюдение прав и свобод гражданина» (ст. 119.2.). Прокуратура представляет интересы граж­дан в суде, надзирает за соблюдением законов право­охранительными органами, в частности, при примене­нии мер, связанных с ограничением личной свободы (ст. 121). Государство создает специализированные органы в сфере прав человека, например, Уполномо­ченный по правам человека Верховной Рады Украины, Уполномоченный по делам соблюдения Конвенции о защите прав человека и основных свобод, являющийся по должности заместителем Министра юстиции Ук­раины, Национальное бюро по делам соблюдения Кон­венции о защите прав человека и основных свобод в составе центрального аппарата Министерства юстиции Украины.

Однако ни один из этих и других органов и органи­заций не обладает столь универсальной компетенцией и средствами защиты прав человека как судебные ин­ституции — «Юрисдикция судов распространяется на все правоотношения, возникающие в государстве» (ст. 124 Конституции Украины).

Эта характеристика — не повод для идеализации судов и их деятельности. В международном праве при­знается в качестве одного из важнейших оснований «присвоения государству международно-противоправ­ного поведения» нарушения прав человека актами су­дебных органов. Верховная Рада Украины специаль­ным Постановлением от 5 июля 2001 г. указала на «высокий уровень коррумпированности судебных ор­ганов», первопричиной чего является то, что «не уда­лось достичь в Украине общепризнанных в мире госу­дарственно-правовых принципов — верховенства пра­ва, высшей приоритетности прав и свобод человека по сравнению с любыми другими ценностями, реального разделения властей (в частности и прежде всего неза­висимости судебной власти)».

Одновременно это не является основанием прини­жения роли судебных институций и их потенциальных возможностей в защите прав человека. Непоследователь­ной оказалась Конституция Украины, выделив в ст. 6 судебную власть государства, но, в отличие от законода­тельной и исполнительной власти, определив ее место в Конституции не в качестве «власти», а по виду деятель­ности — «Правосудие» (см; Раздел УШ), на что указы­валось как недопустимая неточность еще в процессе подготовки Конституции [62]. Эта констиуционная си­туация дает основания для сомнений, даже на высоких уровнях государственной власти в том, что судебная власть — это не только «орган правосудия», но именно государственная власть, обладающая всеми ее свойства­ми [63], что подтверждается текущим законодательством Например, ст. 2 Закона Украины (в ред. от 21 июня 2001 г.) «О статусе судей» определяет судей как «долж­ностных лиц судебной власти», а Закон Украины «О судо­устройстве Украины» выделяет специальную статью 2 с наименованием «Судебная власть».

В новой истории действительно по-разному отно­сились к признанию суда властью. В классической Дек­ларации прав человека и гражданина 1789 г. судебная власть как защитник прав человека вообще не упоми­нается. Во французской практике и теории, уделяю­щей защите прав человека достаточно внимания, ис­торически сложилось мнение, что во Франции «никог­да не возникала судебная власть» (член Госсовета Р. Газье), «судебный институт пользуется определенны­ми полномочиями. Полномочиями. А не властью» [64]. В Великобритании Парламент обладал законодатель­ной и судебной властью (высшей судебной инстанци­ей являлась Палата лордов), но всегда действовал на основании закона, который весьма свободно толкуют судьи. Не упоминается «судебная власть» и использу­ется «судебная система», «система правосудия» в Резо­люции № 1 «Правосудие в XXI веке» 23-ей Конферен­ции Европейских министров юстиции. Одновременно применительно к Украине в Резолюции ПАСЕ от 27 сентября 2001 г. судебная власть определяется «до­вольно слабой» [65].

К концепции «модели правосудия, которая опира­ется на теорию обособленности носителей судебной власти» критически относятся и некоторые современ­ные ученые и практики. В. П. Кашепов в связи с этим доказывает, что подобная позиция не способствует формированию профессиональной убежденности о приоритетности в судебной деятельности правозащит­ной функции и предлагает «особую концепцию судеб­ной защиты прав и свобод граждан» [66]. О правоза­щитной функции суда писал еще И. Я Фойницкий, отмечая, что «Государственная задача судебной влас­ти — ограждение прав, законом дарованных, против всех нарушителей их» [67} На «смысл судебной влас­ти — в обеспечении прав и свобод человека» указыва­ют многие ученые-юристы вплоть до доказательства того, что защита прав человека — единственная функ­ция суда, его предназначение [68]. Показательной яв­ляется позиция Верховного Суда Украины, который в Постановлении Пленума обратил внимание «судей на то, что вся их деятельность должна быть подчинена защите прав и свобод человека и гражданина» [69].

функциональная характеристика суда дает возмож­ность определить ведущее (главное) его место в меха­низме защиты не только прав, но интересов человека, его потребностей, его индивидуального бытия. Суд — единственный орган, осуществляющий правосудие (ст. 124 Конституциии Украины) — разрешение в осо­бом процессуальном порядке, обеспечивающем его не­зависимость от других ветвей власти, общественного воздействия, социальных конфликтов правового харак­тера. Эта деятельность, являясь по природе государ­ственной, осуществляется гласно, открыто для обще­ства, направлена на оказание ему социальных услуг, а в случаях защиты субъективных публичных прав чело­века — «против общества в лице государства и его должностных лиц» [70]. Поэтому деятельность суда не сводится к правосудию [71]. Суд выполняет функции судебного контроля в отношении должностных лиц и органов других ветвей власти, формально и фактичес­ки оказывается последней инстанцией в спорах, где стороной выступает государственная власть (исполни­тельная и законодательная). В современном мире это — нормативное положение суда и не случайно извест­ный ученый — юрист Л. Фридмэн в монографическом исследовании «American Law» анализ ветвей власти начинает с судебной власти [72].

Особое место в судебной защите прав человека за­нимает Конституционный Суд Украины. В отличие от судов общей юрисдикции Конституционный Суд не уполномочен рассматривать индивидуальные жа­лобы, представления граждан об отводе состава Суда с целью обеспечения непредвзятости судей, консти­туционное производство не может быть иницииро­вано Судом, а его решения имеют негативный харак­тер — аннулирования, а не предписания. Это, несом­ненно, ограничивает возможности участия Суда в механизме защиты прав граждан и должно быть уч­тено при доработке соответствующего законопроек­та, который находится в производстве Верховной Рады Украины.

Это не означает ограниченности роли Конституци­онного Суда в условиях действующего Закона. В част­ности, Суд, кроме рассмотрения на предмет конститу­ционности законов и некоторых других нормативно­правовых актов, дачи заключений по законопроектам о внесении изменений в Конституцию Украины, каса­ющихся прав и свобод человека и гражданина (ст. 157, 158 Конституции Украины), полномочен при условии выделения особенностей производства по делам о со­ответствии действующих правовых актов конституци­онным принципам и нормам в отношении прав чело­века, принимать решения о конституционности актов, которыми противоречиво регулируется порядок реа­лизации конституционных прав человека (что ведет к ограничению возможностей использования этих прав), конституционности актов о назначении выборов, ре­ферендумов (эти производства обращены к защите конституционного права граждан на участие в управ­лении государственными делами).

Кроме того, на роль Конституционного Суда в ме­ханизме защиты прав человека влияет его общий по­тенциал: быстро и эффективно реагировать на систем­ные изменения в механизме защиты прав человека, способствовать системности этого механизма, воздей­ствовать на все его элементы (нормативные, процессу­альные, институциональные) и столь же системное восприятие самого человека; выносить решения, не подлежащие обжалованию; использовать преюдициаль­ность собственных решений или известный прецеден­тной системе принцип «изменяющегося толкования»; официально толковать Конституцию и законы Украи­ны как исключительное полномочие Суда, который «фактически продолжает (законодательную — М. О.) функцию Верховной Рады Украины» [73], ибо «Под­линным законодателем будет тот, у кого абсолютная власть толковать закон» [74]. При этом, толкуя законы, особо в случаях нарушения прав человека законода­тельством или практикой его применения, Конститу­ционный Суд учитывает содержание Конвенции о правах и прецедентное европейское право. Сомнения, высказанные в литературе, по поводу подобных пол­номочий Суда неубедительны [75].

Судебная защита прав человека не ограничена на­циональной системой судов, включает международные судебные органы, в частности, Европейский суд по пра­вам человека, функционирующий как «самый эффек­тивный правозащитный механизм» (А. Г. Гусейнов). Здесь преюдициально возникает проблема приемле­мости дела к рассмотрению в Европейском суде по правам человека, возможности интеграции суда в об­щий механизм защиты прав человека. Именно этот суд, по словам его бывшего председателя Р. Рисдала, «может служить последним пристанищем для граж­дан» [76], использовавших все национальные средства — доступные, целесообразные, эффективные. Исчерпание национальных возможностей защиты прав человека по указанным критериям, неоднажды подтвержденным практикой суда, означает субсидиарный характер дея­тельности суда в отношении национальных средств защиты прав человека. Но безусловным является при­знание суда частью общего механизма защиты прав человека.

Вообще применительно к содержанию представлен­ного исследования многомерный и многоуровневый механизм обеспечения использования, охраны и за­щиты прав человека и гражданина обуславливают ус­пешность решения современных проблем о «сущнос­ти человека — носителя права, его творца и интерпре­татора», о «поиске источника права в человеке как «правовом (юридическом) существе», «превращения человеческого фактора в сосредоточие, императив об­щественного прогресса» и признания «высшей ценно­сти биосоциального индивида» [77], о реальности цен­ностных свойств права для личности, функционирую­щей в правовой сфере общества (на правовом уровне ее существования), об определении «пригодности» права для личности, роли личности в правообразовании и ре­ализации права и способности права воспринимать со­временный «образ человека» во всей системной мно­госложности его составляющих, универсальную возмож­ность человеческого измерения права

Литература:

1. Цит. по: Перетерский И. С. Дигесты Юстиниана

— М, 1956. — С. 101.

2. Ренненкампф Н. К. Очерки юридической энцик­лопедии. — К., 1868. — С. 264.

3. Ямпольская Ц. А. Общественная организация — право — личность // Советское государство и право.

— 1976, № 12. - С. 15.

4. Гудима Д Я. Філософсько-антропологічний підхід

— методологічний фундамент сучасної юридичної на­уки // Проблеми філософії права Том 1. — 2003. — С. 122.

5. Там же, с. 123; Марков Б. В. Философская антро- полотая: очерки истории и теории. — СПб: Лань, 1997.

— С. 16.

6. Ананьев Б. Г. О проблемах современного челове­кознания. — М.: Наука,1977. — С. 41,47-48.

7. Там же, с 16.

8. Entscheidungen des Bundesverfassungsgerichts (Bverf GE), - 1954,№ 4. — S. 15-16; Kommers D. The Constututional Jurisprudence of the Federal Republic of Germany. — Berlin, 1989. — P. 245-250.

9. Олейник П. А. Личностный подход // Советское государство и право. — 1980, № 4. — С. 47.

10. Витрук Н. В. Политическая система социалисти­ческого общества и личность // Актуальные пробле­мы государствоведения. — М.: Наука, 1979. — С. 5.

11. Мальцев Г. В. Социальная справедливость и пра­во. — М.: Юрид. лит-ра, 1977. — С. 150. См. также: Селіванов В. М. Право і влада суверенної України. — К.: Видавничий дім «Ін Юре», 2002. — С. 142 и след.

12. См.: Десницкий С. Е. Слово о прямом и ближай­шем способе к научению юриспруденции // Антоло­гія української юридичної думки. Т. 1. — К.: Юридич­на книга, 2002. — с 67,65; Верховный Суд США о гражданских правах и свободах. — OSCE, Польша: Бега

— с 23,29-30,35,39,87; Рабінович П. М., Хавронюк МI. Права людини і громадянина — К.: Атіка, 2004. — С. 117 та наст.; Алексеев С. С. Философия права — М., 1997. — С 20; Разработка проблем теории социалис­тического государства / / Советское государство и пра­во. — 1983, № 9. — С. 48,57; Союзная Конституция Швейцарской Конфедерации (1999 г.), часть VII Пре­амбулы, ст. ст. 8. 2,3., 10. 2., 11. 2., 41. 2.,119-120.

13. Ковлер А. И. Антропология права Учебник для вузов. — М.: Норма, 2002.

14. Оруджев 3. М. Диалектика как система. — М.: Политиздат, 1973. — С. 58-59.

15. Маркс К. и Энгельс Ф. Из ранних произведений.

— М.: Политиздат, 1956. — С. 242.

16. Пучков О. А. О предмете юридической антро­пологии // Российский юридический журнал. — 1999, № 4. — С. 98.

17. Гроций Г. О праве войны и мира. — М., 1994. — С. 69; Рикер П. Торжество языка над насилием. Герме­невтический подход к философии права // Вопросы философии. — 1996, № 4. — с 28.

18. Горшенев В. М. Способы и организационные формы правового регулирования в социалистическом обществе. — М.: Юрид. лит-ра, 1972. — С. 23. См. так­же: Селіванов В. Людський вимір політики трансфор­мації державного управління в Україні // Право Ук­раїни. — 2004, № 10.

19. Подробнее: Гуманизм социалистического право­ведения (М. Ф. Орзих)// Социалистическое право и личность. — К.: Вища школа, 1984.

20. Международные акты о правах человека. Сбор­ник документов. — М., 1998.

21. См.: Пучков О. А. Указ. соч.

22. Selznick Р. Sociology and Natural Law// Natural Law Forum. — 1961,№ 6. — P. 84-91; Bverf GE 1954, №4. — S. 7,15,16; Брюггер В. Образ людини у кон­цепції прав людини // Проблеми філософії права. Том І.

— 2003. — С. 136 та наст; Верховный Суд США о гражданских правах и свободах. — Польша: Бега, 2004.

— с 41, также с. 29, 59, 70, 87, 94.

23. См., например: Роль социалистического права в формировании личности // Советское государство и право. — 1974, № 6, Jogi tudosito. — Vev£ 17/18, old.

9-11; Личность в социалистическом правоведении// Актуальные проблемы теории социалистического го­сударства и права. — М.: АН СССР, 1974; A szocialista jog szemelyi erteke // Jogtudomanyi Kozlony. — 1976, № 4; Пределы и сфера правового регулирования в раз­витом социалистическом обществе // Советское госу­дарство и право. — 1980, № 6; Личностный подход в теории и практике государственного управления // XXVI съезд КПСС и актуальные проблемы советского государственного управления. — К.: Наукова думка, 1984; Проблема активизации человеческого фактора в управлении // Курсом перестройки под знаменем Великого Октября. — К.: Политиздат, 1988; Человечес­кое измерение процессов формирования правовой го­сударственности. К постановке проблемы// Советское государство и право: проблемы развития. — Самара, 1992.

24. См., например.: Информационный листок о пе­редовом производственно-техническом опыте: Рубри­катор ГАСНТИ — 04. 51. 35. — Вып. 12. № 86-188. — 1986; Информационный листок о научно-техническом достижении: Рубрикатор ГАСНТИ — 55. 01. 37. — N° 86-070. — 1986; Міжнародно-правові стандарти і права людини в Україні// Радянське право. — 1992, № 4; Заметки ученого на полях проекта Конституции // Голос Украины. — 1992,3,7,20 окт.; Критичний аналіз проекту Конституції України // Конституція незалеж­ної України. — К., 1992. — С. 208, 230 та наст.; Кон­ституционное положение человека в государстве и об­ществе Украины// Юридический вестник. — 1997, № 2; Глобалізація доктрини прав та свобод людини // Держава і право. — К., 1998; Правові системи Украї­ни і Росії перед Європейським судом з прав людини // Актуальні проблеми політики. — Одеса; Юрид. літ­ра, 2003; Судебная власть в механизме защиты прав человека: международные стандарты, доктрина и прак­тика в Украине//Российская и европейская правоза­щитные системы: соотношение и проблемы гармони­зации. — Нижний Новгород, 2003; Судебная защита права собственности: публичный императив и частный интерес// Юридический вестник. — 2005, №2.

25. Бубер М. Проблема человека — К.: Ника-Центр, Вист-С, 1998. — С. 46.

26. Цит. по: Брюггер В. Указ соч., с 139.

27. Шкода В. В. Очерк правовой антропологии // Проблеми філософії права. Том I. — 2003. — С. 131.

28. Брюггер В. Указ соч., с 137.

29. Бігун В. С. Людина в праві. Правове людиноро- зуміння як філософсько-правова проблема// Пробле­ми філософії права. Том І. — 2003. — С. 126-127.

30. Международная защита прав и свобод человека. Сб. документов. — М., 1990. — С. 81. См. также: Гомь- ен Д, Харрисон Д, Зваак А Европейская конвенция о правах человека и Европейская социальная хартия: право и практика — М., 1998.

31. Итоговый документ Венской встречи предста­вителей государств-участников Совещания по безопас­ности и сотрудничеству в Европе// Международная защита прав и свобод человека, с. 30.

32. Парижская Хартия для новой Европы// Меж­дународные акты о правах человека

33. Гомьен Д и др. Указ, соч., с 17.

34. Опришко В. Ф. Питання гармонізації законо­давства України з міжнародним правом і національ­ними правовими системами // Право України. — 1999, № 8. — С. 14-15.

35. Dworkin R. Law’s empire — London, 1936. — P. 225-228.

36. Права человека: итоги века, тенденции, перс­пективы// Государство и право. — 2001, № 5. — С. 89.

37. Муса Аль-Сулайби. Юридична природа міжна­родних стандартів прав людини // Право України. — 2000, № 9. — С. 117.

38. Орзіх М. Міжнародно-правові стандарти і права людини в Україні, с. 7; Орзих М. Глобализация докт­рины и стандартов прав и свобод человека // Юриди­ческий вестник. — 1998. — № 4.

39. Максимов М. Права и обязанности. 45 сессия Комиссии ООН по правам человека// Лит. газ. — 1989.

— 15 марта.

40. Ги Сорман -Цит по: Тихомиров Ю. А. Курс срав­нительного правоведения. — М, 1996. — С. 248.

41. Урядовий кур’єр. — 1998,19 травня.

42. Гомьен Д. и др. Указ, соч., с 534.

43. Cook R., Tate Т. What is wrong with your rights?- London, 1988. — P. 4,109. См, например: Загоруйко Ю. Почему так дорого стоит правда // Зеркало недели. — 2004,16 окт.

44. Draft opinion on the Resolution on the principles of the state policy of Ukraine in the sphere of Human Rights adopted by the Verkhovna Rada of Ukraine 17ynne 1999 based on comments by Mr. Gerard Batliner (Member, Liechtenstein). — Strasbourg, 19 February 2002.

— № 184/2002 ukr.

45. Голос Украины. — 2000. — 7 марта; Урядовий кур’єр. — 2001, 20 листопада. См также: Завдання у нас спільне: побудова Європи у себе вдома. Виступ Президента України Леоніда Кучми на урочистій це-

XLV

ремонії закриття Року України в Російській Федерації // Урядовий кур’єр. — 2002, 11 грудня.

46. Орзих М. Заметки ученого на полях проекта Конституции; Орзих М. Критические заметки по про­екту новой Конституции Украины.

47. Об итогах парламентских слушаний о состоя­нии борьбы с коррупцией в Украине // Голос Украи­ны. — 2001, 15 авг.

48. Цит. по: Коханец Л. Национальная идея: реаль­ная защита прав и свобод человека // Голос Украины. — 2000, 7 марта. См. также: Карпачева Н. Историчес­кий генезис прав // Голос Украины. — 2001, 10 янв.

49. См., например: Игитова И. В. Механизм реали­зации Европейской конвенции «О защите прав чело­века и основных свобод» // Государство и право. — 1997. - № 1.

50. Проблеми гармонізації законодавства України з міжнародним правом. — Матеріали науково — прак­тичної конференції. — К., 1998. — С. 63, 75, 78, 81; Баглай М. В., Туманов В. А Малая энциклопедия кон­ституционного права. — М., 1998. — С. 168.

51. Броунли Я. Международное право. В 2-х кн. — Кн. 1. — М., 1997. — С. 71.

52. См., например: Решение по делу «Ирландия про­тив Объединенного Королевства» (The European System for Protection of Human Rights. — Dordrecht, Boston, London. — 1993. — P. 29-30).

53. Цит. по: Гусейнов Л. Г. Международная ответ­ственность государств за нарушение прав человека. — К., 2000. — С. 88,90.

54. Давид Р. Основные правовые системы современ­ности. — М., 1967. — С. 41.

55. Медведчук В. Про теорію і практику конституц-

XLVI

ійного процесу в Україні // Право України. — 1995, №8. — С. 17.

56. Вісник Конституційного Суду України. — 2000, №2.

57. Dworkin R. Ibidem.

58. Баглай М. В., Указ, соч., 168.

59. Проблеми гармонізації законодавства України з міжнародним правом, с. 75, 78, 81.

60. Круїс К. Процесуальні гарантії в Європейській конвенції з прав людини (стаття 6) та Конституція України // Вісник Конституційного Суду України. — 2001, №2. - с 48.

61. Граждане против Украины // Зеркало недели.

— 2004, 10 июля.

62. Орзих М. Указ. соч.

63. См.: Выступление Президента Украины на И съез­де судей Украины, предложенный Президентом про­ект Закона о власти и Косолапов А., Струк И. Судеб­ная власть или судебная система? // Голос Украины.

— 1995, 17 янв.; Ромовская 3. Народ имеет право на самозащиту // Голос Украины. — 2001, 14 авг.

64. Цит. по: Судебные системы западных государств.

— М„ 1991. — С. 160.

65. Conference of European Ministers of Yustice. — London (8-9 Yune 2000). Conclusions and Resolutions of the Conference. — London, 2000; Окончательный текст резолюции ПАСЕ от 27 сентября 2001 г. отно­сительно соблюдения обязанностей и обязательств Украиной // Голос Украины. — 2001. — 13 окт.

66. Кашепов В. П. Институт судебной защиты прав и свобод граждан и средства ее реализации // Госу­дарство и право. — 1998, №2. — С. 66.

67. Фойницкий И. Я. Курс уголовного судопроиз­водства. — Т. 2. — СПб, 1996. — С. 183.

68. Лазарева В. А. Судебная власть и уголовное судо­производство // Государство и право. — 2001, №4. — С. 51, 52

69. Про застосування судами законів України про внесення змін до чинного законодавства у зв’язку із закінченням дії «Перехідних положень» Конституції України: Постанова Пленуму Верховного Суду Украї­ни від 6 липня 2001р. // Право України. — 2001, №10. — С. 112

70. Henkin L. The rights of man today. — Boulder (Colo.), 1978. — P. 2.

71. Савицкий В. M. Организация судебной власти в Росийской Федерации. — М., 1996. — С. 52.

72. Русская версия: Фридмэн Л Введение в амери­канское право. — М., 1992.

73. Селіванов А. Теорітичні і практичні погляди на тлумачення Конституційним Судом норм законодав­ства // Право України. — 1999, №10. — С. 37.

74. Епископ Ходи. — Цит. по: Шайо А. Самоограни­чение власти (краткий курс конституционализма). — М., 1999. - С. 225.

75. Селіванов В. Методологічні проблеми запровад­ження конституційних принципів «верховенства пра­ва» та «верховенства закону» // Право України. — 1997. — №6. — С. 15.

76. Рисдал Р. Проблемы защиты прав человека в объединенной Европе // Государство и право. — 1993.

— №4. — С. 36.

77. Селіванов В. М. Право і влада суверенної Украї­ни, с. 147; Український правовий часопис. Вип. 6 (11).

— К.: Українсько — європейський консультативний центр з питань законодавства. — 2004. — С. 79.

М. Ф. ОРЗИХ