ВТОРАЯ КОАЛИЦИЯ

Английское правительство прилагало максимаум усилий для того, чтобы воссоздать антифранцузскую коалицию. Особенно стремилось оно вовлечь в борьбу с Францией царскую Россию. Наконец представилась такая возможность, так как захваты, которые осуществили французы 1798 году — создание новых вассальных республик — Батавской (Голландия), Гельветической (Швейцария) и Римской (Папской область), а также занятие острова Мальта и вторжение их на Ближний Восток — привели к тому, что внешнеполитические цели России и Англии на какое-то время совпали.

Для борьбы с Францией наконец появились благоприятные условия, так как после разгрома французского флота при Абукире в Египте была отрезана одна из лучших французских армий. B конце 1798 — начале 1799 г. была создана Вторая антифранцузская коалиция, в состав которой вошла Россия, Англия, Австрия, Турция и Неаполитанское королевство.

Весной 1799 года возобновилась война в Европе, причем она велась при неблагоприятных условиях для Франции. Армия под командованием генерала Жур- дана была разбита на территории Германии и вынуждена

была отступить за Рейн. Гораздо более серьезные неудачи постигли французские войска в Италии. Сюда, пройдя огромные расстояния, пришли русские войска во главе с Суворовым, и в апреле 1799 года они появились в Северной Италии. B конце апреля они заняли Милан, а 26 мая вступили в Турин. Суворову удалось воспрепятствовать соединению двух французских армий генералов Mopo и Макдональда, после чего в трехдневной кровопролитной битве при Трибби (17 — 19 июня) он разгромил армию Макдональда и вынудил отступить армию Моро.

Напуганная положением на фронтах, Директория сместила генерала Макдональда и назначила главнокомандующим генерала Жубера, который считался одним из лучших полководцев республики. Теперь на него возлагались все надежды. Ho 15 августа во время ожесточенного сражения у Нови, которое длилось шестнадцать часов, генерал Жубер был убит. Ha посту его сменил генерал Моро, но несмотря на все свои усилия, ему также не удалось добиться победы. K вечеру французские войска дрогнули и отступили — поле битвы осталось за Суворовым.

Победа Суворова у Нови во Франции вызвала панику. Казалось, что все завоевания французов в Италии утрачены. Суворов непреклонно продвигался к французским границам, но по настоянию Англии русские войска были направлены в Швейцарию на помощь находившимся там австрийским войскам.

Совершив переход через перевал Сен-Готард, армия Суворова прошла через Альпы, но, когда его войска вступили в Швейцарию, австрийский корпус под командованием эрцгерцога Карла уже покинул страну. Bce это привело к разногласиям между Россией и Англией, что стало причиной выхода России из коалиции. Павел I приказал русским войскам возвратиться на родину.

ПЕРЕВОРОТ 18 БРЮМЕРА 1799 ГОДА

Наполеон отплыл из Египта с твердым намерением свергнуть Директорию и завладеть верховной властью во Франции. Он прекрасно понимал всю опасность собственной затеи. Необходимо было, по его собственному

выражению, «поставить точку в революции», которая началась взятием Бастилии более десяти лет назад. Сделать это было непросто.

Утром 8 октября 1799 года корабли Наполеона вошли в бухту у мыса Фрежюс на южном берегу Франции.

Рассмотрим теперь подробнее то положение, которое сложилось внутри страны к этому времени. После переворота 18 фруктидора V года (1797 года) и ареста Пишегрю, директор республики Баррас с товарищами, казалось, мог рассчитывать на новые собственнические слои города и деревни, которые разбогатели в процессе распродажи национального имущества, и на армию, которая была тесно связана с крестьянством, ненавидевшим идею восстановления монархии.

Ho за два года, которые прошли между 18 фруктидора V года и осенью 1799 года, Директория успела потерять всякую опору в обществе. Крупная буржуазия мечтала к тому времени о диктаторе, который мог бы восстановить торговлю, обеспечить развитие промышленности, принести Франции мир и крепкий внутренний порядок. Мелкая и средняя буржуазия желала того же. Было ясно, что диктатором мог стать кто угодно, только не представитель династии Бурбонов.

Парижские рабочие после массового разоружения, после жестокого террора в прериале 1795 года, после ареста и казни Бабефа в 1796 году, а также после ссылки бабувистов в 1797 году продолжали голодать. По- прежнему была массовая безработица. Надеяться на то, что плебейство будет защищать Директорию, не приходилось. He лучше положение было и с крестьянами, которые пришли на заработки в город, у которых был один лозунг: «Мы хотим такого режима, при котором едят». Этой фразой часто пестрили донесения полицейских агентов.

Кроме того, Директория не смогла удержать Италию, завоеванную Бонапартом, что вызвало огромное недовольство среди лионских промышленников, шелковых фабрикантов и французских купцов. Деньги же, которые Бонапарт присылал в Париж из Италии в 1796 — 1797 годах, в большинстве случаев были разграблены чиновниками и спекулянтами, которые обкрадывали казну при попустительстве Директории. Когда же французские войска потерпели серьезное

поражение от войск Суворова, и теперь угроза представлялась непосредственно французским границам, от Директории окончательно отвернулись все слои населения.

Ha армию надеяться не приходилось. Там давно вспоминали о Бонапарте, воевавшем в Египте. Солдаты открыто жаловались на голод и воровство. Они говорили, что их зря гонят на убой.

Вновь оживилось движение роялистов в Вандее, а вожди шуанов — Жорж Кадудаль, Фротте, Ларошжаклен — грозили начать восстание в Бретани и Нормандии. Доходило до того, что роялисты кричали на улицах: «Да здравствует Суворов! Долой республику!» Даже когда осенью 1799 года Массена разбил в Швейцарии, недалеко от Цюриха, русскую армию Корсакова, этот успех не помог Директории в восстановлении престижа.

Директория не имела перспектив. За несколько месяцев она отдала неприятелю то, что десятком побед в сражениях завоевывал Бонапарт и другие французские военачальники.

Судьба Директории была предрешена.

21 вандемьера (13 октября) 1799 года Директория уведомила «с удовольствием» Совет пятисот, что генерал Бонапарт вернулся во Францию и высадился у Фре- жюса. Собрание народных представителей стоя приветствовало это сообщение. Заседание тут же было прервано, и депутаты вышли на улицу. Столица ликовала в театрах, в салонах, на улицах и площадях произносилось имя Бонапарта.

Население Юга оказывало генералу невиданную встречу. Повсюду вдоль его пути в Париж крестьяне выходили из деревень, городские депутации представлялись Бонапарту. Его приветствовали как лучшего генерала республики. Он и вообразить не мог такой внезапно грандиозной встречи. B Париже, как только была получена весть о высадке Бонапарта, войска гарнизона столицы вышли на улицу и с музыкой прошли по городу. Никто после не мог объяснить точно, кто дал приказ об этом.

24 вандемьера (16 октября) генерал Бонапарт прибыл в Париж. До падения Директории оставалось три недели, но ни Баррас, ни все остальные не подозревали, что развязка так близка. Проезд Бонапарта по

Франции показал, что народ видит в нем спасителя. Повсюду были торжественные встречи, восторженные речи, манифестации. Офицеры и солдаты восторженно приветствовали своего любимого полководца.

Гарнизон Парижа также с восторгом приветствовал Бонапарта, который вернулся с лаврами завоевателя Египта и победителя турецкой армии. Наполеон почувствовал опору и в высших кругах общества. Он увидел, что к Директории все относятся враждебно. Буржуазия и ее вожди видели в Бонапарте того человека, который может устранить опасность как справа, так и слева.

Лишь два человека среди директоров представляли реальную силу — Сиейес и Баррас. Сиейес был известен своей брошюрой, в которой он провозглашал необходимость третьего сословия. Он был и оставался представителем и идеологом французской крупной буржуазии. Ha возвращение Бонапарта он смотрел с надеждой. «Нам нужна шпага», — говорил он. Он наивно полагал, что Бонапарт будет всего только «шпагой», а устанавливать режим будет он — Сиейес.

Баррас, конечно, был умнее Сиейеса. Он прекрасно знал, кто его ненавидит, и не давал никому пощады, понимая, что сам не получит ее ни от роялистов, ни от якобинцев, если они победят. K его сожалению, Бонапарт явился из Египта живым. Баррас понимал, что молодой генерал не собирается больше подчиняться Директории. Поэтому он сам часто бывал у Бонапарта в эти дни и посылал к нему для переговоров своих людей, чтобы обеспечить себе в будущем более-менее приличный пост.

Ho, по-видимому, он в своих стараниях перегнул палку: Наполеон вскоре решил, что Баррас невозможен. Он понимал, что умные, смелые и тонкие политики ему нужны, и Баррас был одним из таких людей. Пренебрегать им было жалко, но Баррас сам себя сделал невозможным: его все ненавидели и презирали. He прошли даром беззастенчивое воровство, взяточничество, коррупция, аферы с поставщиками и спекулянтами, постоянные кутежи на глазах у голодавших плебейских масс. Bce это сделало имя Барраса символом разложения и порочности режима Директории.

C Сиейесом Бонапарт, наоборот, поступил иначе. Он приласкал его с самого начала, так как репутация у Сиейеса была лучше, чем он сам. Дело в том,

что при переходе на сторону Бонапарта он мог придать захвату власти вид законности.

Кроме этого, генерал Бонапарт стал поддерживать связи еще с двумя людьми: с Талейраном и Фуше. Бонапарт знал Талейрана давно и знал как бессовестного, но умного карьериста. Он прекрасно понимал, что Талейран не его продаст Директории, а, наоборот, продаст Директорию ему. Именно Талейран дал ему много ценнейших сведений и постоянно торопил с переворотом. Талейран, будучи министром иностранных дел Директории, откровенно перешел на службу к Бонапарту.

To же самое сделал и Фуше. Он был министром полиции при Директории и хотел остаться им при Бонапарте. Так как он был бывшим якобинцем и террористом, одним из тех, кто вотировал смертный приговор Людовику XVI, то страшно боялся реставрации Бурбонов. Именно это убеждало Бонапарта, что Фуше его не продаст.

Кроме того, Бонапарту открыто предлагали свои деньги и финансовую помощь крупные финансисты и богатые буржуа. Так банкир Коло принес ему сразу 500 тысяч франков — деньги Наполеон принял.

За три недели, которые прошли между приездом Наполеона в Париж и государственным переворотом, он принял огромное количество людей, постоянно наблюдая за ними. Он тонко оценивал их и прикидывал, кто из них может быть полезен ему в дальнейшем. Bce они, кроме Талейрана, наивно полагали, что Наполеон — грубый вояка, который в делах политики ничего не смыслит, и при нем можно будет успешно устраивать собственные дела. Следует отметить, что сам Бонапарт подыгрывал им в этом, изображая из себя рубаху-парня, который к тридцати годам одержал множество побед и взял целую кучу крепостей, но абсолютно не разбирается в гражданских делах. До поры до времени он скрывал свое истинное лицо. Он, применяя испытанный прием, представлялся человеком простым, прямым и непосредственным, иногда даже незатейливым и ограниченным. Его прием удался: люди, которые впоследствии стали его рабами, в эти дни считали своего будущего властелина орудием, которое они будут использовать по своему усмотрению. Некоторые даже не скрывали своего отношения к нему.

Ho Наполеона это устраивало. Он прекрасно по- нимал, что проходят последние дни, когда люди могут говорить с ним как с равным, и делал все, чтобы они об этом не подозревали. Он настолько ловко и умело поставил себя, что в первые дни после переворота не только армия, но даже плебейские массы были уверены, что произошел левый переворот, который спасет республику от роялистов.

Государственный переворот, в результате которого Бонапарт приобрел неограниченную власть в стране, начался 18 брюмера ( 9 ноября), а решающее действие произошло на следующий день — 19 брюмера (10 ноября) 1799 года.

Bce прошло легко и гладко, потому что два директор» — Сиейес и Роже-Дюко — участвовали в игре Бонапарта. Директора Гойе и Мулен были сбиты с толку с помощью хитрого Фуше. Баррас все это время придерживался выжидательной тактики — он все еще надеялся, что без него не обойдутся. B Совете пятисот и в Совете старейшин многие догадывались о заговоре, а некоторые даже знали конкретно, но большинство сочувствовало и ожидало его. Они полагали, что это приведет всего лишь к персональным переменам в правительстве. B 6 часов утра 18 брюмера к дому, где жил Бонапарт, и на прилегающую к нему улицу стали стягиваться генералы и офицеры. Парижский гарнизон к этому времени состоял из 7 тысяч человек, на которых Бонапарт вполне мог положиться. Кроме этого, были еще полторы тысячи солдат особой стражи, которые охраняли Директорию и оба законодательных собрания — Совет пятисот и Совет старейшин. Бонапарт был уверен, что солдаты особой стражи не будут препятствовать ему в достижении намеченной цели.

Ho тем менее для полной уверенности в успехе переворота необходимо было замаскировать истинный характер происходящего, чтобы якобинская часть Совета пятисот не призвала в решающий момент солдат на защиту республики. Поэтому все было организовано так, будто бы сами законодательные собрания призвали Бонапарта к власти.

Бонапарт уведомил собравшихся на рассвете генералов, на которых он мог особенно положиться, — Мю- рата и Леклера, женатых на его сестрах, Бернадота,

Макдональда и других, — а также многих офицеров, которые пришли по его приглашению, что настал день, когда необходимо «спасать республику». Генералы и офицеры сообщили ему, что он может полностью рассчитывать на их части. Вскоре возле дома Бонапарта выстроились колонны войск. B это самое время, в наскоро созванном с утра Совете старейшин, его друзья проводили декрет, принятия которого ожидал Наполеон.

Дело происходило так. Некий Корне — преданный Бонапарту человек — заявил в Совете старейшин, который был в значительной степени представлен средней и крупной буржуазией, что готовиться «страшный заговор террористов». Он стал говорить о близкой гибели республики от этих коршунов, которые готовы ее заклевать, и тому подобные вещи. Корне не назвал ни одного имени, не конкретизировал свои сообщения, а в конце речи предложил немедленно вотировать декрет, по которому заседание Совета старейшин и Совета пятисот, у которого даже не спросили мнения, перенести из Парижа в Сен-Клу, расположенный в нескольких километрах от столицы. Подавление «страшного заговора» он предложил поручить генералу Бонапарту, который должен быть назначен начальником всех вооруженных сил, расположенных в столице и ее окрестностях.

Этот декрет был принят как теми, кто прекрасно понимал для чего он предназначен, так и теми, для кого он был полной неожиданностью, так как протестовать никто не посмел. Декрет сейчас же был передан генералу Бонапарту.

Перед тем как разогнать оба законодательных собрания, их заседания были перенесены в Сен-Клу, чтобы избежать выступлений рабочих предместий и плебейских масс, которые на угрозу разгона народных представителей отвечали: «Скажите вашему господину, что мы здесь по воле народа и уступим только силе штыков». У всех было еще свежо в памяти, что после этих слов Людовик XVI побоялся послать «штыки», которые вскоре обратились против Бастилии и полуторатысячелетняя монархия была раздавлена народными массами. Bce помнили, как были задавлены жирондисты, как в прериале 1795 года народ носил на пике голову члена термидорианского Конвента и показывал ее другим членам Конвента.

Прекрасно это понимал и сам Бонапарт, а поэтому он не решился сделать в Париже то, что сам задумал. Это казалось ему слишком опасным, а поэтому место основных действий было перенесено в провинциальный городок, где единственным большим зданием был дворец — один из загородных дворцов французских королей.

Вначале действие разворачивалось так, как планировал Бонапарт. Внешне все выглядело законно, и он на основании декрета объявил войскам, что отныне они поставлены под его команду и должны «сопровождать депутатов в Сен-Клу·>.

Затем он повел войско в Тюильрийский дворец, где заседал Совет старейшин, и окружил его. После этого Бонапарт вошел в зал заседаний в сопровождении нескольких своих адъютантов. Он никогда не умел говорить публично, и поэтому произнес довольно бессвязную речь. B ней были такие слова: «Мы хотим республику, основанную на свободе, на священных принципах народного представительства... Мы ее будем иметь, я в этом клянусь». После этого он вышел на улицу, и войска встретили его приветственными возгласами.

Неожиданно к нему приблизился некто Ботто, которого послал Баррас, обеспокоенный тем, что Бонапарт до сих пор не позвал его. Увидев Барраса, Наполеон громко закричал, обращаясь к нему как к представителю Директории: «Что вы сделали из той Франции, которую я вам оставил в таком блестящем положении? Я вам оставил мир — нахожу войну! Я вам оставил итальянские миллионы, а нахожу грабительские законы и нищету! Я вам оставил победы — нахожу поражения! Что вы сделали из ста тысяч французов, которых я знал, товарищей моей славы? Они мертвы!» И дальше он вновь повторил свои слова о том, что стремится к республике, которая будет основана «на равенстве, морали, гражданской свободе и политической терпимости». Bce произошло быстро и без каких-либо затруднений — даже не пришлось никого убивать или арестовывать. Директория была ликвидирована. Сиейес и Роже-Дюко сами были в заговоре, Гойе и Мулен, видя, что для них все пропало, молча пошли за войсками в Сен-Клу. K Баррасу направили Талейрана с приказом

заставить его подписать заявление о собственной отставке.

Убедившись, что Наполеон решил обойтись без него, Баррас сразу же подписал требуемую бумагу и заявил, что хочет вообще оставить политическую жизнь, удалившись в свое имение. Его тут же под конвоем взвода драгун отправили на новое место жительства. Он навсегда исчез с политической арены и больше о нем никто ничего не слышал.

K вечеру 18 брюмера квесторы обоих законодательных собраний были в Сен-Клу. Оставалось лишь ликвидировать сами эти собрания. Несмотря на то что Совет старейшин и Совет пятисот были окружены гренадерами, гусарами и драгунами, а поэтому находились целиком во власти Бонапарта, он решил обставить дело так, будто Советы сами признали свою непригодность и распустили себя, передав ему власть.

Современники отмечали, что подобное стремление сохранить законные формы во время переворота было абсолютно несвойственно Наполеону, но на этот раз он не был все-таки до конца уверен, что среди солдат не возникнет недовольство, если он открыто заявит о насильственном уничтожении конституции. Поэтому Наполеон решил вести себя спокойно и мирно, в противном случае план его мог сорваться, так как итальянская армия была основательно поредевшей, а преданные ему тридцать тысяч солдат находились в далеком Египте.

C самого утра были выполнены распоряжения по дислокации войск между Парижем и Сен-Клу. Население столицы с любопытством наблюдало за передвижением войск, а также за длинными колоннами карет и пешеходов, которые шли из Парижа в Сен-Клу. Простой народ не выказывал никаких признаков волнения. B центральных секциях Парижа, кое-где выкрикивали: «Ѵіѵе Bonaparte!», но в основном все занимали выжидательную позицию. Заседание Советов было назначено на 19 брюмера.

K утру второго дня государственного переворота у Бонапарта возникли серьезные опасения. Несмотря на то что к вечеру 18 брюмера из трех высших государственных учреждений два были фактически лик-

видированы (Директория не существовала, а Совет старейшин был подготовлен к самоликвидации), оставалась еще палата народных представителей —- Совет пятисот. Наполеон знал, что в этом Совете около двухсот мест занимают якобинцы — члены распущенного Си- ейесом Союза друзей свободы и равенства. Среди них находились люди, для которых взятие Бастилии, низвержение монархии, а также слова «Свобода, равенство или смерть» не были пустыми звуками. Были и такие, которые не ценили ни свои, ни чужие жизни, а поэтому были готовы отправить на гильотину кого угодно.

Ha протяжении всего 18 брюмера левая — «якобинская» — группа Совета пятисот собиралась на тайное совещание. Они были в растерянности и не знали, что предпринять. Агенты Бонапарта, которые находились среди этих людей, утверждали, что дело идет не о мерах против якобинцев, а лишь о способе преодолеть роялистскую опасность. Верили им или нет — неизвестно, но тем не менее утром 19 брюмера все якобинцы собрались на заседание во дворце Сен-Клу. Они были растеряны, но постепенно в них стала нарастать ярость.

Утром 19 брюмера Наполеон в сопровождении кавалерии приехал из Парижа в Сен-Клу. Когда он прибыл, то узнал, что среди депутатов Совета пятисот распространилось негодование, когда они увидели, что масса войск окружает дворец. Они были возмущены нелепым и внезапным перемещением из столицы в Сен- Клу — деревню, как называли этот маленький городок, — и открыто заявляли, что разгадали замысел Бонапарта. Некоторые называли его преступником и деспотом, а чаще всего — разбойником.

Bce это встревожило Бонапарта, и он провел смотр своих войск. Смотром он остался доволен.

B час дня во дворце Сен-Клу открылись заседания обоих Советов, которые проходили в разных залах. Бонапарт и его приближенные ожидали, когда оба Совета примут декреты, согласно которым ему поручат выработку новой конституции, а после этого самораспустятся. Ho время шло, а декреты эти не были прзї- пяты. Даже Совет старейшин не решался на подобный поступок, и в нем проявились растерянность и ыпоздалое желание противостоять мятежу.

Близился вечер. Бонапарт понял, что ему необходимо действовать решительно и немедленно, иначе всей его затее грозил полный провал. И тогда он в четыре часа дня неожиданно зашел в зал заседания Совета старейшин. При полном молчании он произнес сбивчивую речь, смысл которой заключался в том, что он требует быстрых решений. Он еще раз повторил, что будто бы приходит на помощь и хочет спасти республику от опасности, указав на то, что на него «клевещут, вспоминая Цезаря и Кромвеля». «Я не интриган, вы меня знаете; если я окажусь вероломным, будьте вы все в таком случае Брутами!» Он предлагал заколоть себя, если посягнет на республику. B зале начался шум. Его стали заглушать.

Тогда Бонапарт перешел к угрозам, напомнив, что располагает вооруженной силой. Затем он вышел из зала. Дела его были плохи, кроме этого, ему необходимо было объясниться с Советом пятисот, где к нему относились гораздо хуже.

Bo второй зал Бонапарт вошел в сопровождении нескольких гренадеров. Ho если бы на него накинулись сотни людей, эти гренадеры не смогли бы спасти жизнь Бонапарта, а это было весьма вероятно. Поэтому генерал Ожеро, который был под началом Наполеона в итальянском походе, пошел вслед за ним. Перед самым входом в зал Бонапарт неожиданно обернулся и произнес: «Ожеро, помнишь Арколе?» Наполеон напомнил тот решающий момент битвы, когда он бросился под огонь австрийской артиллерии со знаменем в руках на Аркольский мост.

После этих слов Бонапарт решительно открыл дверь — сразу же он услышал гневные крики, которыми встретили его появление: «Долой разбойника! Долой тирана! Вне закона! Немедленно вне закона!» Несколько депутатов кинулись к нему, схватили его за воротник, кто-то пытался вцепиться ему в горло. Наполеон никогда не отличался физической силой, а поэтому вскоре был едва ли не задушен возбужденными депутатами. Ho несколько гренадеров успели окружить помятого Бонапарта и вывели его из зала. Депутаты возвратились на свои места и с яростными криками потребовали голосовать за предложение, которое объявляло генерала Бонапарта вне закона.

Дело в том, что в этот день в Совете пятисот председательствовал Люсьен Бонапарт — родной брат Наполеона, который тоже был в заговоре. Это немало способстсвовало успеху переворота. Придя в себя после этой безобразной сцены, Наполеон тут же принял решение разогнать Совет пятисот силой, попытавшись извлечь из зала заседаний своего брата. Это ему удалось без особого труда. Когда Люсьен оказался рядом с Наполеоном, то генерал предложил ему в качестве председателя обратиться к фронту построенных войск с заявлением. Он должен был объявить солдатам, что жизнь их начальника в опасности и попросить «освободить большинство собрания» от «кучки бешеных».

Люсьен выполнил просьбу брата. После этого раздался грохот барабанов и гренадеры под предводительством Мюрата вошли во дворец.

Двери зала заседаний распахнулись, и гренадеры с ружьями наперевес ворвались в зал. Они быстро очистили помещение. Неумолкаемый барабанный бой заглушал крики, и вскоре депутаты стали спасаться бег ством. Кто-то бежал через двери, некоторые, разбив окна, выпрыгнули во двор — все это продолжалось н? более пяти минут. Солдатам был дан приказ депутатов не убивать, не арестовывать.

Депутаты, выбежавшие на улицу, оказались среди войск, которые со всех сторон подходили к дворцу. Генерал Мюрат скомандовал своим гренадерам: «Вышвырните-ка мне всю эту публику вон!»

Неожиданно солдатам приказали выловить нескольких разбежавшихся депутатов и привести их во дворец. После этого было принято решение составить из пойманных «заседание Совета пятисот » и вынудить их принять декрет о консульстве. Несколько перепуганных депутатов были пойманы и приведены во дворец. Они тотчас же сделали то, что от них требовали, после чего их отпустили — перед этим они вотировали собственный роспуск.

Затем Совет старейшин уже без всяких возражений принял декрет, согласно которому вся власть над республикой передавалась трем лицам, которых назвали консулами. Ими были Бонапарт, Сиейес и Роже- Дюко, так как Наполеон посчитал, что небезопасно пока становиться единоличным правителем. Кроме это-

го, он прекрасно понимал, что оба бывших директора не представляют для него какой-либо опасности. Это прекрасно понимал и Роже-Дюко, а Сиейес должен был убедиться в этом в самом скором времени.

B два часа ночи все три консула принесли присягу на верность республике. После этого Бонапарт сразу же уехал из Сен-Клу. Вместе с ним ехал Бульен. Впоследствии он отмечал, что Бонапарт во время всей поездки оставался угрюм и до самого Парижа не проронил ни слова.

Как бы там ни было — мечта Наполеона сбылась. Этой ночью он фактически стал диктатором.