К. Тертуллиан НРАВЫ ДРЕВНЕЙШИХ ХРИСТИАН (около 200 г.)

Вы, римляне, считаете христиан врагами Империи: не потому ли, что они не оказывают императору почести, ни пустой, ни ложной, ни богохульной, но, исповедуя истинную религию, торжествуют императорские дни чувством сердец, а не развратом? В самом деле, велико то доказательство ревности, когда зажигают иллюминацию, раскидывают палатки на улицах, учреждают пиры, обращают Рим в кабак, разливают вино повсюду, бегают толпами, наносят оскорбления и производят всякого рода беспорядки! Неужели нет лучшего выражения для народной радости, как всенародный срам? Что неприлично сегодня, будет ли то приличнее в дни, посвященные императору? Те, которые соблюдают закон по уважению к императору, могут ли они нарушать закон во имя его же? Своеволие и беспутство выражают ли преданность? День, в который оскорбляется нравственность, может ли быть назван религиозным

праздником? Мы, христиане, без сомнения, преступные люди: мы желаем императору всего наилучшего, не переставая быть воздержанными, чистыми и скромными! В те дни радости мы не обвиваем дверей лаврами, не зажигаем лампад среди белого дня: впрочем, не может быть ничего приличнее, как в такие дни украсить свое жилище, подобно какому-нибудь месту публичного разврата.

Кстати будет при этом случае представить в настоящем свете отсутствие откровенности ваших обвинений, по поводу почитания земного величия, когда вы упрекаете нас в богохульстве за то, что мы отказываемся праздновать императорские дни в форме, столь несогласной с приличиями и правилами скромности и стыдливости. Посмотрим: те, которые отказывают нам в имени римлян и считают нас врагами императора, не более ли они преступны нас? Я спрашиваю вас, римляне, я спрашиваю эту громадную массу, наполняющую Семь Холмов, всегда ли римский язык щадит своих императоров? Тибр и гладиаторские школы знают об этом кое- что. Если бы природа сделала наше сердце прозрачным, тогда можно было бы прочесть в сердцах римлян предметы их сокровенных желаний, открыть образы новых императоров, которые с быстротой ^[47]

Изображение Великой Матери. Вотивный рельеф из Пирея

следовали бы друг за другом, с тем чтобы увеличить число случаев щедрости и раздачи денег народу. Да, таковы сокровенные желания этих римлян, даже и в ту минуту, когда они во всеуслышание кричат: «О, Юпитер! сократи наши дни и дай их императору!» Христианин, правда, не говорит таким образом, но зато он не питает желания иметь нового императора.

Народ, говорите вы, всегда народ. Хорошо: но все же это римляне, а не неприятели. Другие сословия государства, соответственно рангу, который они занимают, без сомнения, отличаются испытанной верностью; никогда не может случиться заговора в сенате, между всадниками, в армии или во дворце. Но откуда же вышли Кассии, Нигеры, Альбины и те, которые покушались на жизнь императоров между двумя группами лавровых деревьев; и те, которые предварительно упражняются в гимнастических заведениях, чтобы искуснее их задушить; и те, которые вооруженными нападают на дворец, более дерзкие, нежели Сигерии и Парфении^[48]. Если я не ошибаюсь, все это были римляне, то есть они не были христиане. Все они, до самой минуты восстания, приносили жертвы за здравие императора, клялись его гением и в особенности не пропускали случая дать христианам имя врагов общественного порядка. Участники последних заговоров, открываемых ежедневно, ускользнувший остаток партии, предводители которой погибли, не украшали ли они своих дверей лавровыми ветвями, самыми свежими и самыми густыми? Не были ли их подъезды иллюминованы блестящее других? Не выставляли ли они на площадь великолепного ложа, правда, не с намерением принять участие в народном удовольствии, но как бы для того, чтобы выразить свои личные желания и втайне торжествовать вперед возвышением преемника императору?

Те, которые совещаются с астрологами, птицегадателями, магами о продолжительности жизни императоров, выполняют не религиозные обряды.

Итак, если достоверно то, что именно те, кого вы называете римлянами, и должны быть названы врагами империи, то не могло ли случиться, что те, кого вы считаете врагами и кому отказываете в имени римлян, именно и есть римляне и всего менее могут быть названы врагами? Нет, верность и преданность императорам не состоит в пустых манифестациях, под маской которых измена умеет так хорошо прятаться. Они заключены в чувстве, которое мы должны иметь одинаково ко всем, как и к императорам. Мы делаем добро без лицеприятия, потому что мы все делаем для себя, не ожидая ни похвалы, ни вознаграждения от кого бы то ни было. Нас вознаграждает один Бог, который дал нам закон всеобщей любви ко всем без различия. Мы одинаковы как в отношении императоров, так и всех, с кем имеем дело. Нам запрещено желать зла кому бы то ни было, делать, говорить, ни даже мыслить во вред. Что не позволено против императора, то запрещено против всех; что запрещено против всех, то еще менее может быть позволено против того, кто провидением так высоко поставлен.

Если нам повелевается любить своих неприятелей, то кого же мы можем ненавидеть? Если нам запрещено мстить обидевшим нас, чтобы не сделаться одинаково преступными с ними, то кого же мы можем обидеть? Я вас избираю судьями: скажите, сколько раз вы свирепствовали против христиан или по собственному побуждению, или из повиновения закону? Сколько раз народ, не ожидая ваших приказаний, бил нас камнями и сжигал наши жилища? В припадке вакханалии не щадили даже мертвых: да, убежище смерти было оскверняемо. Со дна могил, где они покоились, вырывали трупы христиан, уже неузнаваемые, даже истлевшие, для того, чтобы надругаться над ними и разорвать на части. Между тем, заметили ли вы, что мы никогда не старались мстить за это безумие, которое преследует нас и за гробом? Одной темной ночи и нескольких факелов было бы для того достаточно, если бы нам было позволено за зло воздавать злом; но не дай Бог, чтобы святая религия обратилась к человеческим мерам для отмщения за себя или чтобы она не устояла против испытаний. При том, если бы мы, вместо тайной мести, захотели бы действовать как открытые неприятели, у нас не было бы недостатка ни в силе, ни в войске. Арабы, маркоманны, даже парфеняне и всякая другая, какая бы то ни была нация, заключенная все же в известных пределах, могут ли они быть так многочисленны, как наша нация, пределами которой служат пределы вселенной? Мы - вчерашние, а уже наполняем собой все ваши города, острова, виллы, деревни, ваши советы, ваш лагерь, ваши трибы, ваши курии, дворцы, сенат, публичные площади: мы оставляем вам одни ваши храмы. Не могли ли бы мы выдержать даже борьбу, хотя бы и при неравных силах, когда мы охотно идем на смерть? Но нам препятствует наше правило, по которому быть убитым лучше, нежели убивать. Мы могли бы бороться с вами, не прибегая ни к оружию, ни к мятежу, просто отделившись от вас; если бы множество людей оставило ваши города и удалилось в другие страны, то одна уже потеря стольких граждан всех состояний испугала бы ваше правительство, и вы были бы довольно наказаны; вас поразило бы уединение, молчание, и мир показался бы вам вымершим; напрасно бы вы искали, кем повелевать: неприятелей было бы перед вами больше, чем граждан. Теперь же масса христиан удерживает ваших неприятелей.

И кто, без нашей помощи, освободил бы вас от тайных неприятелей, пагубных столько же для души, сколько для тела: я имею в виду тех злых духов, которых мы изгоняем, не взимая за то платы или вознаграждения. Мы могли бы отомстить вам одним предоставлением вас на жертву тем отвратительным демонам. И вы, не обращая внимания на эту важную услугу, не подумав, что мы не только не вредны, но даже необходимы для вас, называете христиан своими врагами: да, мы поистине открытые враги, но не человеческого рода, а всякого греха.

Надобно щадить религию, которая не угрожает ничем, из того, чем угрожают дру-

Статуя Христа. Мрамор. III в.

гие, справедливо запрещенные учения; или, по крайней мере, христиан нужно отнести к числу дозволенных обществ. Другие учения, если я не ошибаюсь, запрещаются для сохранения общественного спокойствия, чтобы воспрепятствовать противоположным партиям раздирать общество своими междоусобиями, что нарушило бы порядок народных собраний, заседаний сената, речей и спектаклей, особенно в такое время, когда продается все, до руки убийцы. Мы, невозжигаемые ни славолюбием, ни честолюбием, не бываем одержимы страстью к интригам. Мы не вмешиваемся в политические дела: вселенная - вот наше царство. Мы без труда отказываемся от ваших зрелищ; исполненные презрения ко всему, что там совершается, мы чувствуем отвращение к тем предрассудкам, которые рождают их. Мы не имеем ничего общего с увлечениями цирком, грязью театров, варварством арены и распущенностью гимнастических школ. Разве эпикурейцам не дозволено пользоваться чувственными наслаждениями, как им то нравится? Неужели мы оскорбляем вас тем, что наслаждаемся своими удовольствиями, а не вашими? И если бы мы предавались всевозможным удовольствиям, то тем мы повредили бы себе, а не вам. Я согласен, мы осуждаем ваши удовольствия, точно так же, как и вы не в состоянии оценить наших.

Теперь я покажу вам, как живет общество христиан: защитив его от клеветы, я познакомлю вас с ним. Соединенные в одно целое узами одной и той же веры, одной надежды, одной нравственности, мы составляем одно тело. Мы собираемся для молитвы Богу; мы составляем Ему приятный заговор; мы молимся за императоров, за их министров, за все власти, за настоящее мира сего, за тишину, за отложение конца света. Мы собираемся для чтения писаний, из которых почерпаем, смотря по обстоятельствам, и просвещение, и необходимое предостережение. Святое слово питает нашу веру, поддерживает надежды, укрепляет доверие, утверждает дисциплину, запечатлевая в нас правила. В этих собраниях убеждают и исправляют, порицая во имя Бога. Уверенные в присутствии с нами божества, мы судим по всей строгости; для будущего Суда самое ужасное осуждение то, когда кто-нибудь заслужил быть исключенным из наших молитв, собраний и святого общения. Старейшие председательствуют: они достигли того не деньгами, но ручательством в испытанных достоинствах. Деньги не имеют влияния на такие дела; и если у нас находится нечто вроде казны, то нам не придется краснеть за нее: она собрана не продажей религии. Каждый вносит ежемесячно умеренную сумму, если он того желает, и если хочет, и если может; никого не принуждают: это самое добровольное приношение; это взносы благочестия, которые не расточаются на пиры и распутство: на них питают бедных и хоронят, ими облегчают участь сирот без состояния, слуг, переломленных старостью, несчастных, претерпевших кораблекрушение. Если находятся христиане, осужденные на работу в рудниках, содержащиеся в темницах или сосланные на острова, единственно за исповедание Бога, то и они содержатся на счет религии, которую они признавали.

Тем не менее есть люди, которые вменяют нам в преступление такое человеколюбие. «Посмотрите, - говорят они, - как эти люди любят друг друга»; да, а вы все друг друга ненавидите. «Посмотрите, как они готовы умереть один за другого»; да, а вы больше готовы один другого зарезать. Что касается имени «братьев», которое мы даем друг другу взаимно, то они осуждают нас при этом, потому что родственные названия у них служат выражением обманчивой привязанности. Мы и ваши братья по природе, которая может быть названа общей матерью всех людей. Правда, вы дурные братья; вас едва можно назвать людьми. Истинные братья те, которые признают отцом одного и того же Бога, проникнуты одинаковым духом святости, и, выйдя из недр общего всем невежества, с восторгом взирают на блеснувший луч единой истины. Но, может быть, нас не считают братьями, потому, что наше имя никогда не встречается в ваших трагедиях, или потому, что мы живем сообща, как братья, имея общее достояние, которое у вас каждый день делят и братья. Имея одно сердце и одну душу, можем ли мы быть против общего имущества? У нас все общее, кроме жен; мы разделены именно только в этом отношении, а вы именно только в этом отношении не разделены. Вы производите, так сказать, обоюдный размен супружеского права, без сомнения, следуя примеру таких своих мудрецов, как Сократ у греков, Катон у римлян; они уступали своих жен друзьям, чтобы иметь детей, отцами которых они не были...

Нисколько не удивительно, что христиане, любя друг друга, имеют общий стол. Вы кричите о наших вечерних трапезах, называя их не только преступными, но дорогостоящими. Это, вероятно, о нас сказал Диоген: «Жители Мегары едят так, как будто бы они должны завтра умереть с голоду, а дома строят так, что сочтешь их бессмертными». В глазу ближнего сучок виднее, нежели бревно в своем. Салийские жрецы не делают ужинов без того, чтобы не сделать займа. Расходы на праздники в честь Геркулеса составляют огромные суммы. Для апатурий (праздники в честь различных

Добрый пастырь и рыбы. Живопись из катакомб в Киренаике

божеств), дионисиев (праздников в честь Бахуса) и мистерий Аттики выбирают наилучших поваров. Дым от ужинов в честь Сераписа пробуждает тех, кто напуган пожарами, а между тем только и разговоров, что об ужинах христиан.

Само название наших ужинов объясняет достаточно их значение: они называются αγαπη, что в переводе с греческого значит - человеколюбие. Пусть они нам дорого стоят, но мы вознаграждаемся уверенностью делать добро; мы облегчаем тем участь бедных; но не собираем, как вы, паразитов, которые гордятся тем, что продают свою свободу и приходят отъедаться за вашими столами, оплачивая лестью. Мы обходимся с бедными как с людьми, на которых провидение обращает свои взоры с особенной любовью.

Вы видите, как честна цель наших ужинов: все, что за ними происходит, соответствует тому, чем руководствуется религия; на них не допускаются ни подлость, ни бесстыдство; за стол не садятся иначе, как помолившись Богу. Едят настолько, насколько голодны; пьют столько, сколько то прилично людям чистой нравственности; насыщаются так, чтобы осталась возможность молиться перед сном; при разговорах имеют в виду, что их слышит Бог.

Вымыв руки и засветив лампады, каждый приглашается воспеть хвалу Богу или словами, заимствованными из Святого Писания, или теми, какие кто составил. То αγαπη только можно увидеть, как христиане пьют. Из-за стола встают не для того, чтобы идти делать беспорядки, оскорбления и убийства, но скромно и с приличием; это скорее выход из школы добродетели, нежели из столовой залы.

Осуждайте, преследуйте наши собрания, если они имеют что-нибудь общее с опасными и преступными обществами, если им можно сделать общий упрек с обыкновенными партиями. Собирались ли мы когда-нибудь для того, чтобы вредить кому бы то ни было? Соединены ли мы, или разделены, вместе, или поодиночке, мы никого не оскорбляем, никому не вредим.

Собрание людей благодетельных, добродетельных, благочестивых и невинных не есть партия: это - сенат; имя партии более прилично обществу тех, которые преследуют добрых людей и громко требуют их крови под предлогом, что христиане виновники всех общественных бедствий. Жалкий предлог! Если Тибр разлился, если Нил не разлился, если случилась засуха, землетрясение, голод, язва, все тотчас же кричат: «Христиан на съедение львам!» Как! Всех христиан - львам?

Но скажите мне, прошу вас: до Тиберия, следовательно, до Рождества Христова, земля, города никогда не испытывали величайших несчастий? Не говорит ли нам история, что острова Делос, Родос и Кос были потоплены со многими тысячами людей? Платон уверяет, что Атлантический океан занял большую часть материка Азии и Африки. Землетрясение высушило Коринфское море. Волны оторвали часть Лукании от Италии и образовали остров Сицилию. Такие перевороты не обошлись без гибели множества людей. Где же тогда были, не говорю христиане, презирающие ваших богов, но сами ваши боги, когда потоп залил всю землю, или, по крайней мере, ее равнины, как свидетельствует о том Платон?..

Нам делают и другой упрек: говорят, что мы совершенно бесполезны для общественной деятельности. Как это возможно? Мы живем с вами, имеем ту же пищу, ту же одежду, то же хозяйство, те же нужды, мы вовсе не похожи на браминов и индейских гимнософистов (мудрецов): мы не удаляемся в леса и не бежим из общества людей. Мы помним, что мы всем обязаны благости Бога, Творца вселенной; мы ничего не отвергаем из того, что он сделал из нас; но мы боимся преувеличения и злоупотребления. Мы с вами на ваших площадях, рынках, в ваших банях, лавках, гостиницах, торжищах, и во всех местах, необходимых в отношениях жизни. Мы с вами плаваем, сражаемся, обрабатываем землю, торгуем, промышляем для вашего же употребления. Я не понимаю, каким образом мы можем быть бесполезными для вас, если мы живем вместе с вами и тратим деньги с пользой для вас.

Если я не посещаю ваших церемоний, то в эти дни я не перестаю жить. Я не принимаю ванны ночью во время сатурналий, чтобы не терять вместе и ночи, и следующего дня; я принимаю ванну в приличный час, чтобы не заморозить кровь в жилах: после смерти мне еще представится случай выйти из воды синим и окоченелым. Я не ем публично на празднике Бахуса; но где бы я ни ел, мне подают то же, что и вам. Я не покупаю цветочных венков, и что вам за дело, как я употребляю цветы? Я предпочитаю видеть их живыми, не связанными вместе для венка или для букета. Даже и венки я люблю подносить к носу, и прошу извинения у тех, кто носит их на голове, и, вероятно, имеет орган обоняния в волосах. Мы не посещаем спектаклей, но когда мне нужно что-нибудь из того, что там продается, я охотнее покупаю то в лавке. Это правда, что мы не покупаем ладан: если арабы могут жаловаться на то, что сабеяне знают, что мы покупаем более дорогие ароматы и в большем количестве для погребения мертвых, нежели те, которые вы теряете для обкуривания ваших богов.

«По крайней мере,- говорите вы,- нельзя отвергать того, что по милости христиан доходы храмов уменьшаются каждый день». Кто теперь кладет в кружки? Но мы не так богаты, чтобы давать и людям, и богам; притом мы считаем себя обязанными давать только тем, которые просят. Пусть ваш Юпитер протянет руку, мы и ему подадим. Наконец, мы раздаем на улице денег больше, нежели вы жертвуете на храмы. Ваша казна не должна отзываться с особенной похвалой о христианах? Если исследовать, сколько страдают общественные налоги от ваших обманов и ложной оценки, и принять во внимание, что христиане платят казне с той честностью, которая не позволяет им сделать ущерба кому бы то ни было, то всякий увидит, что это последнее вознаграждает вполне тот недочет в храмах, по поводу которого нас обвиняют.

Надобно, однако, сознаться, что есть люди, которые основательно считают христиан бесполезными для общественной деятельности. Но что это за люди? Низкие люди, их презренные рабы, грабители, убийцы, отравители, шарлатаны, гадатели, предвещатели, астрологи: выгодно быть бесполезным для такого рода людей. Итак, если справедливо, что наше общество вредит вашим порокам, то, согласитесь, оно вознаграждает вас в другом. Считаете ли вы маловыгодным иметь среди себя людей, не говорю изгоняющих злых духов и молящихся за вас истинному Богу, но людей, которых вы можете ни в чем не опасаться?

Действительная утрата, невозместимая потеря для государства, и на что никто не обращает внимания: людей добродетельных, безукоризненных преследуют и умерщвляют каждый день. Обращаюсь к свидетельству ваших списков: вы, которые судите ежедневно заключенных, осуждаете такое множество людей виновных во всевозможных преступлениях, убийц, мошенников, святотатцев, обольстителей, - скажите, есть ли между ними хоть один христианин? Или из тех, кто виновен перед вами как христианин, замешан ли он в тех преступлениях? Итак, вашими переполнены тюрьмы, ими откармливаются животные; их криком оглашаются рудники; из них составляют группы, предназначенные для спектаклей. Между ними нет ни одного христианина, или такой и взят только за то, что он христианин; он уже не христианин, если только повинен за другое какое-нибудь преступление...

Притом какой закон может быть назван более мудрым: тот ли, который говорит: не убей! или тот, который предписывает: не предавайся гневу? В котором больше совершенства - в запрещающем прелюбодеяние, или даже и мысленный соблазн, дурные поступки, или даже и дурные слова, оскорбление ближнего, или и саму защиту от оскорбления? И заметьте, что ваши законы заимствованы еще из хорошего древнего и божественного закона. Мы знаем, в какое время жил Моисей.

Но, повторяю еще раз, как ничтожны все человеческие постановления! Их можно всегда обойти; страсти и крайность всегда могут их нарушить, да и само наказание, которым они угрожают, столь кратковременно! Во всяком случае, оно не простирается за пределы жизни. Вот почему Эпикур презирал боли и мучения. «Если боль легка,- говорил он,- ее можно вынести; если она жестока, то непродолжительна». Мы, судимые всевидящим Богом, зная, что наши наказания вечны, одни можем считаться по-

Добрый пастырь. Статуя из Рима. Мрамор. III в.

истине добродетельными: мы знаем, что такое добродетель, и знаем, что наказание порока не кратковременно, но вечно. Мы боимся верховного божества, которого должен бояться и тот, кто судит людей, боящихся Бога; мы боимся Бога, а не проконсула.

Я заканчиваю защиту христианства от возводимых на него обвинений; кто хочет меня в этом опровергнуть, пусть тот отложит свое красноречие в сторону и выскажет свои доводы с той простотой и откровенностью, которой я подал пример.

Но некоторые, даже и убедившись собственным опытом в превосходстве христианства, все еще продолжают настаивать на том, что в нем нет ничего божественного, что это такая же философская школа, как и многие другие. «Философы,- говорят они нам,- учат, как и вы: как и вы, проповедуют невинность, справедливость, терпение, воздержание, чистоту нравов». Но, спросим мы их в свою очередь, если наше учение есть не больше, как философская школа, то почему же мы не пользуемся той же свободой слова, которой пользуются представители других школ? Если их школы похожи на нашу, то почему их не принуждают к тому, к чему принуждают нас, и за отказ от чего осуждают на смерть? В самом деле, какого философа вы принуждаете к жертвоприношениям, к клятве богам, к зажиганию лампад среди белого дня? Философам все позволено: они открыто нападают на поклонение вашим богам, они пишут против вашего суеверия, и вы им рукоплещете; большая часть из них вооружает вас против императоров, и вы это допускаете; вместо того, чтобы отдать их на съедение зверям, вы награждаете их и воздвигаете им статуи. Впрочем, вы имеете на то основание: они называют себя философами, а не христианами; от имени философа злые духи не убегают. Что я говорю?! Философы ставят даже злых духов на второе место после богов; если мой дух мне позволит, говорит

Сократ. Этот философ, провидевший отчасти истину, потому что отвергал существование духов, тем не менее приказал принести петуха в жертву Эскулапу, вероятно, из признательности к его отцу, Аполлону, оракул которого назвал Сократа мудрейшим из людей. Но какое безумие хвалить мудрость того, кто не признавал богов?!

Есть и другая причина, почему христиан преследуют, а философам покровительствуют. Чем истина суровее, тем более возмущает против себя тот, кто ее проповедует во всей наготе. Вернейшее средство нравиться врагам истины - ослаблять и искажать ее: это именно и делают философы, которые хвалятся тем, что учат истине, а на деле заботятся о своей популярности. Напротив, христиане, имея в виду спасение души, стремятся достигнуть истины и проповедуют ее во всей чистоте. Итак, философов нельзя сравнивать, как вы думаете, с христианами, ни в их учении, ни в чистоте нравов. Фалес, этот великий мудрец, мог ли он дать какой-нибудь положительный ответ Крезу на его вопрос о божестве, несмотря на то, что он взял себе несколько времени подумать? У христиан последний ремесленник не только знает Бога, но и другого научит познавать; он ответит на все вопросы о Творце вселенной, между тем как Платон уверял, что это трудно знать, и не следует даже говорить о том с простым народом.

Apologet. XXXV-XLVI.