Раймунд Агильский 14 и 15 июля 1099 г.

(1099 г.)

Когда наступил день^[36], назначенный для последней борьбы (то есть 14 июля, четверг, под стенами Иерусалима), христиане начали приступ. Но вот что нужно заметить прежде всего: по мнению многих, которое разделяем и мы, внутри города (Иерусалима), находилось в то время до 60 тысяч человек, способных носить оружие, сверх малолетних и женщин, число которых было огромно.

Едва наши начали угрожать башням и стенам, как со всех сторон полетели камни, пущенные из машин, и бесчисленная туча стрел. Но служители Божии перенесли терпеливо это бедствие, решившись в своей твердой вере или пасть, или отомстить врагу за себя в этот день. И так сражались без малейших признаков победы. Когда наши приблизились к стенам со своими машинами, осажденные начали бросать не только камни и стрелы, но и зажженное дерево, и пуки соломы; потом они начали кидать в машины обрубками деревьев, густо намазанными смолой, воском и серой и завернутыми в горящие хлопья и тряпки; кроме того, эти обрубки были унизаны со всех сторон гвоздями, так что, куда бы они ни упали, везде зацеплялись и зажигали. Осажденные бросали таким образом дерево и солому с тем, чтобы, по крайней мере, пламя остановило тех, кого не удерживали ни мечи, ни высокие стены, ни глубокие рвы. В этот день (14 июля) дрались от восхода до заката солнца и дрались так изумительно, что едва ли, думаю, было когда-нибудь и что-нибудь более изумительного. Мы еще продолжали призывать всемогущего Бога, нашего руководи-

РАЙМУНД АГИЛЬСКИЙ (RAIMONDUS DE AGILES. Конец XI - начало XII в.). Он

был каноником (canonicus Podiensis) кафедральной церкви в Пюи, что в Велэ (Puy in Velay), когда в 1095 г западные христиане приняли крест на соборе в Клермоне; судя по его званию дьякона, он был тогда еще молод и сопровождал своего епископа, знаменитого Адемара, во время похода. На пути его поставили священником, а после он сделался капелланом Раймунда, графа Тулузского. Во время осады Антиохии, в 1097 г, как объясняет сам автор, он решился вместе с Понтием из Баладуна, рыцарем из свиты графа, описать все виденное ими. Но, вероятно, Понтий был только рассказчиком, а писал сам Раймунд, как ему позволяло время при остановках на марше. Понтий умер в 1099 г при осаде Арки, и Раймунд продолжал один свой труд. Рассказав о взятии Иерусалима, Раймунд на двух страницах (издание Бонгара) излагает коротко историю избрания в короли Иерусалима Готфрида Лотарингского и ссору его с Раймундом Тулузским за башню Давида, которая окончилась тем, что Готфрид одержал верх, и Раймунд Тулузский вместе с нашим автором удалился в Иерихон для омовения в водах Иордана; этим событием, случившимся в конце июля, автор заключает свою «Историю франков, завоевавших Иерусалим, от 1095 до 1099 г.». Неизвестно, возвратился ли он в Европу, или умер в Палестине; какое-то неизвестное лицо продолжило его труд до битвы при Аскалоне, в августе того же года.

Издание: единственное у Bongars. Gesta Dei per Francos,1611, с. 139-183. Переводы: у Guisot. Collection, XXI, с. 227-397 (Par., 1824). Критика: в «Geschichte des ersten Kreuzzugs», H. von Sybel. Dusseldorf, 1841, с. 15 и след.

теля, исполненные доверия к его милосердию, когда наступила ночь и удвоила страх в обоих враждебных лагерях. Сарацины опасались, чтобы наши не овладели городом во время ночи или, по крайней мере, чтобы они на следующий день, одолев преграды и засыпав рвы, не проникли тем легче на стены. Наши же, со своей стороны, боялись только одного, а именно - чтобы сарацины не нашли какого-нибудь средства поджечь придвинутые к ним машины и вследствие того взять верх. Вот потому с обеих сторон наблюдали друг за другом, трудились и были поглощены заботами, которые прогоняли всякий сон. Одни были исполнены положительной надежды, других волновал страх. Одни с охотой трудились над делом Божьим, чтобы взять город; другие, сражаясь за закон Магомета (Bahumeth), против воли вынуждались к защите. Вы не поверите тем громадным усилиям всякого рода, которые были сделаны в эту ночь с обеих сторон. С наступлением утра (15 июля) нашими овладел такой жар, что они приблизились к самым стенам и пододвинули свои машины. Сарацины же противопоставили на каждую нашу машину по девять и по десять своих, и таким образом наделали огромных препятствий нашему предприятию. Между тем это был именно девятый день, на который один священник указал, как на день взятия города. Впрочем, зачем останавливаться на этом. Наши машины были все уже переломаны от бесчисленных ударов камнями, пущенных в них, и наши люди падали под бременем усталости. Но нам еще оставалось непреодолимое милосердие Божие, которое не было никогда побеждено и которое всегда ниспосылается в свое время среди величайших бедствий.

Но вот один случай, который я не должен пройти молчанием. Когда две женщины старались заколдовать одну из наших камнеметательных машин, камень, пущенный с силой, попал в них и раздавил их вместе с тремя детьми; таким образом, этот удар, выпустив из них дух, предотвратил чары.

Около полудня наши пришли в совершенный беспорядок от усталости и отчаяния, которое ими овладело; у каждого из них было на руках по нескольку противников, стены же были крепки и высоки, а неприятель имел в свою пользу много средств и благоприятных обстоятельств, которые помогали ему защищаться и бороться с нами. В минуту такого изнеможения наших и возвышения противников, проявилось посреди нас Божеское милосердие, которое превратило нашу печаль в радость, и да не отвратится она от нас никогда! Когда некоторые из наших уже совещались об отводе машин, из которых одни были сожжены, другие переломаны, явился какой- то рыцарь со стороны Масличной горы (de monte Oliveti) со щитом на руке и, щитом махая тем, которые были с графом (Тулузским), и другим прочим, приглашал их войти в город. Кто это был за рыцарь, мы не могли разведать. При этом виде наши, уже совершенно истомленные, воодушевились и побежали к стенам, одни неся лестницы, другие набрасывая веревки. Несколько юношей зажгли стрелы и с огнем пустили их в мешки, которыми сарацины обложили укрепления, воздвигнутые против деревянной башни, принадлежавшей герцогу и двум графам. Были же эти мешки (culcitrae) набиты хлопкой (gambasio). Когда огонь принялся, защищавшие тот пункт обратились в бегство. После того герцог и те, которые находились с ним, живо откинули щит, который прикрывал переднюю часть деревянной башни^[37] сверху донизу, и, употребив этот щит вместо моста, бросились с мужественной отвагой, чтобы проникнуть в город. Танкред и герцог Лотарингский вошли первые, и количество крови, пролитой ими в этот день, превышает всякое вероятие. Все другие вторглись вслед за ними, и сарацины не могли больше ничего сделать.

Но вот что удивительно: когда французы считали город взятым, сарацины продолжали сопротивляться тем, которые были с графом, как будто бы они никогда не были побеждены. Между тем наши уже овладели башнями и укреплениями, и оттуда можно было видеть много изумительного. У сарацин одни были поражены насмерть, и участь таких была самая лучшая; другие, пронзенные стрелами, вынуждены были броситься с высоты башен, а многие, настрадавшись, кидались в огонь и сгорали. По улицам и площадям валялись обрубленные головы, руки и ноги. Пешие и рыцари должны были на каждом шагу натыкаться на труп. Но все это еще ничего. Пойдем в храм Соломона, где сарацины имели обычай отправлять торжественно свое богослужение. Что там произошло! Если мы скажем только правду, то и тогда превзойдем всякое вероятие. Достаточно сказать одно, что в храме и портике Соломона ездили верхом в крови по колено всаднику и под уздцы лошади. Справедливо и чудно Божеское правосудие, которое желало, чтобы то место было облито кровью тех, которые столь долгое время оскверняли его богохульством. Когда город был наполнен трупами и кровью, несколько сарацин бросились в башню Давида и, прося графа Раймунда обеспечить им жизнь своей десницей, сдали ему это укрепление.

После взятия города прекрасно было видеть, с каким благочестием пилигримы отправились к Гробу Господню, как они рукоплескали, предавались радостному восторгу и воспевали новый гимн Богу. Их сердце приносило Господу, победившему и восторжествовавшему, дань хвалений, которые невозможно описать. Новый день, новые чувства восторга, новая и непроходящая радость, наконец, заключение и исполнение предприятия и народных обетов; все это внушало христианам и новые слова, и новые песнопения. В этот день, прославленный навсегда, на веки веков, все наше горе и наша усталость изменились в радость и восторг; этот день, говорю я, был утверждением христианства и погибелью язычества, возобновлением нашей веры, «днем, который сотворил Господь, восторжествуем и возвеселимся в оный» (Псал., 117, 24), ибо в этот день Господь прославил и благословил народ свой.

В этот день многие христиане видели Аде- мара, епископа Пюи (умершего еще в Антиохии), в городе, а большое число свидетельствует, что он первый взошел на стены и пригласил своих спутников и народ следовать за ним. В этот же день апостолы, изгнанные из Иерусалима, рассеялись по всему миру; и в этот же день дети апостолов снова завоевали их город и их отечество для Бога и своих отцов. Этот день сделал знаменитыми июльские Иды (то есть 15-е число) на славу и хвалу имени Христа, который молитвами своей церкви отдал город, обещанный их отцам и ныне врученный детям с неизменным благословением. В этот день мы служили воскресную службу, потому что тот, кто могущественно воскрес из среды мертвых, воскресил и нас в тот день своей благодатью. Но сказанного об этом довольно!

Hist. Franc. qui ceper. Hierusal. a. 1095-99.

Изд. Bongars, 1611, с. 177-179.