XVIII век занимает особое место в истории человечества.

За этим столетием закрепилось гордое имя — «Век Просвещения». Ha этот век пришлись две революции, определившие лик Современности — американская, создавшая новое государство (и будущую сверхдержаву), и французская, разрушившая «старый порядок» континентальной Европы.

Ho у каждой современной страны, относящей себя к ареалу европейской (т. e. иудео- христианской по своим духовным корням) цивилизации, — свои воспоминания о восемнадцатом веке. Свои мыслители, свои писатели, свои политики. Эдмунд Бёрк — мыслитель, писатель и политик, придавший британскому восемнадцатому веку всю его специфиче-

скую неповторимость. Именно в Бёрке наглядно представлено «Просвещение по-британски». Именно уникальные бёрковские суждения об американской и французской революциях получили в определенных (впоследствии их стали именовать — консервативными) интеллектуальных и политических кругах статус всеобщности и непреложности. Наконец, именно в ответ на бёрковские «Размышления о революции во Франции» урожденный подданный британской короны, американский гражданин и член Национального Собрания Франции Томас Пэйн в 1791 г. и написал свой знаменитый трактат «Права человека».

Век Просвещения также закономерно и справедливо называют «Веком Политики». Действительно, именно в этом столетии три основных формы организации власти — монархия, аристократия и демократия — впервые (после далекой античности) были испытаны на практическую и теоретическую «прочность». B этом столетии выявилась и определилась основная антиномия политического действия в мире Современности — «революция или реформа». Из восемнадцатого века прослеживается зарождение идеи «парламентаризма», и здесь же берет свое начало представление о «партиях» как основных «двигателях» политического процесса.

Непреходящая значимость Эдмунда Бёрка заключается в том, что он, отвечая на все эти проблемы и запросы, так сказать, «из будущего», сумел соединить политическую философию с практической политикой. Грандиозность этого трудноповторимого эксперимента становится очевидной, если вспомнить, что, как до Бёрка, так и после него, человечество (европейское, во всяком случае) вынуждено было либо витать в облаках изощреннейшего политического философствования, либо копошиться во «тьме низких истин» бессмысленной, но — «реальной политики». Ничейная земля между возвышенной мечтой (будь TO идеальное государство Платона, «Утопия» Томаса Mopa или республика-суверен Руссо) и коварной интригой (примеров несть числа) как полюсами политической сферы, в основном подвергалась набегам либо со стороны утопии, возжелашей стать реальностью (Робеспьер как инкарнация Руссо), либо — будничной реальности, возжелавшей статуса миро- преобразующей философии (персональная юдофобия Гитлера, превратившаяся в официальную философию национал-социализма).

Исключительность Никколо Макиавелли лишь подтверждает это печальное правило. Его «Государь» не зря читается одними (похоже — большинством) как учебник «политического цинизма», а другими — как «книга республиканцев»^[1]. Двусмысленность интерпретации говорит сама за себя: политический философ и практический политик действительно соединились в Макиавелли — но вызывающе загадочным образом. Действительно, чтобы читать поучение Государю как обличение государей, нужно перевоплотиться в Руссо. При чтении Бёрка от читателя таких перевоплощений не требуется. Ибо, к примеру, обличая своего государя, он оставляет место поучению, не подменяя одно — другим.

Это говорится не в укор Макьявелли и не в заслугу Бёрку. Bce дело в том, что политика (как и истина) — всегда конкретна. Все, что писал и делал Макьявелли, происходило в конкретном месте и конкретном времени — в поздне-ренессансной Италии, на переломе XV и XVI вв. Бёрк действовал и мыслил в Британии почти три столетия спустя. Надо, стало быть, понять, что позволило Бёрку достичь большей (в сравнении с Макьявелли) определенности в синтезе политической философии и практической политики.