Письмо первое

C напряженным вниманием и возрастающим интересом прочитал я в «Русском мире» ряд статей, в которых определяется наше теперешнее тяжелое положение и указываются средства, как из него выйти. Эти статьи, по своей обдуманности и цоследовательности мыслей, резко выдаются посреди невольной пустоты теперешней русской периодической печати.

B том, что «Русский мир» является в настоящем случае официозным органом правительства, особенно утверждает меня поразительное согласие мыслей, развиваемых в статьях, со стремлениями, которые начали обнаруживаться в нашей администрации и законодательстве еще года за три до 4 апреля 1866 г. и которые с этого несчастного дня стали выступать все яснее и яснее. Общий их смысл, как и программы, обнародованной в «Русском мире», есть отрицание преобразований бО-х годов. B упомянутых статьях этой газеты недвусмысленно, с едва сдерживаемой досадой и горечью, говорится о порядке дел, созданном у нас со времени освобождения крестьян, о крестьянском и земском самоуправлении, о мировой юстиции, о местной администрации и бюрократии. Автор статей уверен, что сделанные у нас преобразования «были в некоторых частях своих слишком теоретичны, а потому не вполне совпадали с естественным течением русской истории»; что «выработанный историей русский культурный слой был во многих отношениях пожертвован отвлеченным идеям бессословности, т.

Вывод из такого обзора элементов русской жизни и управления, из этой критики преобразований шестидесятых годов, вытекает сам собою. Дворянство есть единственное наше учреждение культурное, связное и наследственное, и в этом смысле оно должно быть привилегированным слоем, должно занимать подобающее место в государственном устройстве, служить ядром русской политической и общественной жизнй, не захватывая ее, впрочем, в свою исключительную собственность (№ 108). Bce земское самоуправление, властные гражданские должности, суд и военная служба должны находиться в дворянских руках «если и не исключительно, то более чем преимущественно» (№ 134). Такого привилегированного положения наше дворянство достойно вполне. «К нему власть могла всегда, по всякому поводу, отнестись со всяким разумным требованием, в полной уверенности, что это требование будет исполнено немедленно и с сочувствием, хотя бы вынуждало K большим жертвам» (№ 157). Ho это сословие должно быть преобразовано. Надобно «чтоб доступ в него снизу был не слишком затруднен и открывался не только лицам, повышающимся в государственной службе, но и другим культурным званиям; чтобы ряды его раздвигались для известных размеров и видов богатства и для умственных заслуг, чтобы достойные люди из культурной среды могли лично группироваться около потомственной привилегии» (№ 108). Дворянству в новом составе и обязательно служилому, представляющему известный ценз (для потомственных дворян не менее 1000 рублей годового дохода, для прочих членов сословия гораздо выше) с присоединением качеств (значительного чина, высокой ученой степени), должны быть исключительно переданы в уездах вся власть, все местное земское самоуправление (№ 108, 111): сельская полиция, тюрьма, надзор за неблагонадежными людьми, сбор податей. Ему же должно принадлежать управление волостями. Должности волостного начальника и мирового судьи соединяются в одном лице. B эту должность избираются местные помещики, живущие B волости или близ нее, а головы из крестьян суть их помощники. Полицейская власть переходит к начальникам волостей (№ 115). Теперешнее земское самоуправление в уездах и губерниях упраздняется и заменяется дворянским, с устранением в уездах коронной администрации от всякого вмешательства в земские дела. Роль администрации ограничивается в уездах утверждением или назначением должностных лиц из местных жителей (эти лица могут быть увольняемы OT должности только по Высочайшему повелению), преследованием виновных перед судом и приостановлением мер, несогласных с видами правительства, впредь до решения свыше (№ 115).

Соответственно с этими атрибутами, дворянство организуется весьма сильно. Оно имеет право избирать в должности по своему усмотрению, «без всякой навязанной ему мерки». Оно может всякого принимать в свою среду и всякого исключать, причем выражается желание, чтоб исключение из числа избирателей «отзывалось и на других его правах». Лицо, хотя бы и удовлетворяющее всем требованиям закона, принимается избирателями в свою среду не иначе, как голосованием. Отменено такое голосование может быть только верховною властью. (Здесь, конечно, говорится об отдельных случаях, а не об общей мере.) C тем вместе избирательный ценз по образованию совершенно прекращается (№ 115). Bce властные должности занимаются дворянами, с исключением приказных; точно так же дворяне никогда не опускаются до приказных должностей (№ 134). Губернский предводитель дворянства пользуется совещательным голосом в «высшей правительственной среде». Губернские съезды дворянства имеют право ходатайствовать пред верховною властью о желательных изменениях в законах и пользуются «потребной свободой» взаимных сношений (№ 120). Высшие гражданские должности в службе замещаются земскими деятелями, сначала хотя бы в областях (№ 134). Этими мерами исполнится требование автора, чтобы «направление дел было изъято из рук канцелярских учреждений». «Уравновесить две силы — бюрократическую и земскую,— происходящие из различных источников, выражающие совсем иные отношения правительства к народу, даже другой возраст государства, вносящие в общее дело дух прямо противоположный,— совершенно невозможно». Из этого автор последовательно выводит, что центр тяжести должен быть перенесен из чиновничества в общество (№ 237). Согласно с тем рекомендуется сокращать по возможности бюрократические учреждения, а сбережения обратить на пользу земства назначением бесплатным земским должностям пособия от государства «в полезных размерах» (№ 134). При таком значении, роли и власти дворянства, оно, разумеется, должно отличаться от массы народной и от «перерастающих чернорабочий слой» степенью своего образования. Наука в полном ее значении должна стать привилегией высшего сословия; черни же, простому народу, остается в удел одна грамотность; а перерастающим чернорабочий слой — одно техническое и ремесленное обучение. C этою целью правительственные стипендии, раздаваемые ныне «кому попало, должны быть обращены исключительно на образование дворянства, а прочим сословиям должно быть предоставлено не более одной стипендии на классическую гимназию» (№ 126).

Всякому, кто хоть сколько-нибудь следил за тем, что у нас делается со времени освобождения крестьян, эта программа коротко знакома; нового в ней только то, что она теперь впервые распубликована во всеобщее известие, по всем видимостям с одобрения правительства[24].

Бывший министр внутренних дел, родоначальник теперешнего направления нашей внутренней политики, и на словах, и в своих распоряжениях неуклонно проводил ту же программу. C 1863 r., когда мирное разрешение крепостного вопроса стало несомненным, он громко начал выражать глубокое презрение к губерниям, в которых, к их несчастью, дворянства или почти, или вовсе нет; он систематически стал разрушать и убил институт мировых посредников, который на своих плечах вынес мирный исход освобождения крестьян. Где только мог, статс-секретарь Валуев правдами и неправдами урезывал права бывших помещичьих крестьян на земли, бесспорно и исстари им принадлежащие, нередко уступленные или проданные им их бывшими владельцами. Bce статьи Положения 19 февраля, которые можно было толковать в пользу и против крестьян, он постоянно толковал во вред им, в пользу помещиков. Выбором губернаторов и членов губернских по крестьянским делам присутствий, насколько от него зависело, он дал другой оборот ходу крестьянского дела на местах, ослабил и исказил дух Положений 19 февраля. Достаточно было выразить дворянский образ мыслей в смысле программы «Русского мира», заявить ненависть и презрение к крестьянам, чтобы попасть в члены губернских присутствий и в губернаторы; сочувствие же к крестьянам преследовалось бывшим министром внутренних дел как признак политической неблагонадежности и антимонархического образа мыслей. Где только статс-секретарь Валуев мог выразить свое недоброжелательство к крестьянам, он его выражал самым недвусмысленным образом. C каким-то непонятным злорадством он относился даже к голодающим мужикам. Всем памятны его действия во время голода в Архангельской губернии. Единомышленники его пошли далее: они систематически выморили голодом половину Холмского уезда Псковской губернии. Такой образ действий с голодающими крестьянами, по-видимому, возведен в административный принцип, судя по недавним распоряжениям самарского губернатора Климова.

Тот же взгляд и та же система проводились бывшим министром внутренних дел и в цензурном управлении. Он не брезгал никакими средствами, чтоб подавить в нашей печати выражение направления, благоприятного крестьянам, и искусственно создавал органы, поддерживавшие программу, обнародованную теперь в «Русском мире». Одна петербургская газета, за свое дворянское направление сильно читавшаяся в западных губерниях, получила субсидии; редакции другой газеты, лишенной за сочувствие к преобразованиям 60-х годов права бесцензурной выписки иностранных газет и журналов, дано знать, что она преследуется за сочувствие к мужикам; ей предлагалось написать хоть одну статью в пользу дворянства, чтобы получить назад все отнятые у нее права. Бывшим министром внутренних дел создана «Весть», всем памятный орган крупных землевладельцев. Передовые статьи этой газеты, поразительно сходные с программой «Русского мира», как известно, внушались министерством внутренних дел, нередко составлялись в самом министерстве и даже выносились прямо из кабинета министра. Редактор «Вести» В. Д. Скаря- тин² был деятельным членом Холмского земства, получившего в России печальную известность заморением голодною смертью половины мужиков Холмского уезда. Всякое сочувствие к крестьянам, всякое хотя бы самое умеренное и справедливое порицание дворянства в газете навлекало на себя предостережение, приостановку или прекращение издания. Славянофильские органы подвергались одной судьбе с прочими, и программа «Русского мира» объясняет, почему они ставились на одну доску со своими врагами. Вина их заключается только в том, что они выражали большое сочувствие к мужикам.

Всесословные земские учреждения, народившиеся при статс-секретаре Валуеве³ и по странной игре случая вверенные его опеке и покровительству,— не избегли участи мировых учреждений и печати. Бывший министр внутренних дел не скрывал глубокого к ним нерасположения, и не будучи в силах переустроить их по-своему, убил их административными и законодательными мерами. Новый порядок обложения купечества сборами в пользу земства, новый порядок делопроизводства в его собраниях, огромные права, предоставленные их председателям, и, к довершению всего, подчинение земств цензуре губернаторов, рядом с крайне недоброжелательным отношением последних и министерства к земским учреждениям и их ходатайствам, что выражалось на каждом шагу в единичных действиях и в общих распоряжениях,— все это задушило всесословную земскую жизнь и деятельность почти в самую минуту их зарождения.

Что касается до мысли о различных степенях обучения для различных слоев общества и об открытии одному привилегированному сословию доступа к высшему образованию, то она деятельно и явно проводится теперешним министром народного просвещения. Под благовидным предлогом усиления классического образования поступление в университеты и медицинскую академию до того затруднено, что они пустеют по недостатку учащихся, а из гимназий воспитанники тысячами выбрасываются на улицу и за неимением занятий, не зная куда деваться и что начать, идут пополнить ряды разносителей прокламаций и возмутительных брошюр. Ученье до того горько, что юноши и дети, не дожидаясь его сладких плодов, вешаются, застреливаются, топятся. Ho граф Толстой гораздо последовательнее своих товарищей по министерству, и не спешит сделать мужиков грамотными. Деньги, отпускаемые государством, идут не на открытие новых школ и поддержание существующих, а на размножение инспекторов. Многие из них вместо того, чтобы способствовать увеличению числа училищ, по возможности мешают их открытию и пользуются всякими предлогами, чтобы закрывать те, какие есть[25].

Обстоятельства благоприятствовали придворной партии в проведении программы, обнародованной в «Русском мире». Прошлое царствование, из страха революции, задавило, с 1849 r., университеты, гимназии, литературу и всякое выражение самостоятельной мысли в чем бы то ни было. Слабые зачатки серьезного и солидного знания, насажденные с таким трудом графом Уваровым, были, вследствие того, истреблены. Изучение науки заменилось чтением запрещенных брошюр; место просвещенной мысли, невозможной без некоторой свободы, заступила самая поверхностная болтовня обо всем на свете. C таким отсутствием солидного знания и большим запасом либеральных фраз натолкнулись мы на восточную войну и перешли в нынешнее царствование. Унизительный мир и внутренние непорядки, завещанные новому времени, не могли не накопить много горечи в сердцах людей. C переменой царствования ожили надежды на лучшее будущее; мысли дано несколько простора; в публике и правительственных сферах стали громко говорить о необходимости коренных реформ и поднят был вопрос об освобождении крестьян. При таком положении дел после долгого, искусственного застоя брожение умов не могло не быть сильным, и как везде и всегда не обошлось без прискорбных увлечений и крайностей, которые были тем естественнее, что мы встретили новое время с большим запасом горечи и с крайне слабым запасом знания, мысли и практической опытности. Важные интересы общественные, материальные и нравственные, затронутые освобождением крестьян, еще усилили брожение; а вдобавок одновременно с тем подготовлялось Польское восстание, разразившееся в начале 1863 г.

Известная клика, состоявшая из горсти людей, ловко воспользовалась этими обстоятельствами. Брожение истолковано ею в глазах власти как революционное движение. При помощи искусной подтасовки, люди, сочувствовавшие преобразованиям, смешаны в один разряд с увлекавшимися юношами. Мало-помалу вопрос был чудовищно извращен: кто сочувствовал новым порядкам, вводимым правительством, тот стал слыть за революционера, противника верховной власти; а те, которые противились преобразованиям, выданы за друзей порядка и правительства.

Сначала партия, группировавшаяся около бывшего министра внутренних дел, действовала осторожно, исподтишка. Необходимость преобразований была слишком очевидна, чтобы можно было вдруг уверить власть в их зловредности. Передергивать надо было исподволь, пользуясь увлечениями прессы и юношества, а между тем под рукой подбирать единомышленников. Крупные землевладельцы, захваченные врасплох освобождением крестьян, возможности которого не верили до конца, представляли для видов клики самую удобную среду и самый обильный материал. Статс-секретарь Валуев ласкал их, вместе с ними порицал реформы, доддерживал в этом слое надежды на лучшее будущее видами на последующую отмену ненавистных преобразований и на введение конституции в дворянском смысле. Подзадоренные и поддержанные им, крупные землевладельцы ораторствовали в земских и дворянских собраниях, а министр внутренних дел пользовался их красноречием, чтобы дискредитировать в глазах власти пользу реформ вообще и земских учреждений в особенности.

Ho один в поле не воин, говорит пословица. Чтоб придворная партия могла организоваться и забрать власть в свои руки, ей нужно было захватить все министерские портфели. Мысль эта проводилась в высших сферах под тем благовидным предлогом, что правительство при министерстве, состоящем из лиц с различными взглядами и направлениями, не имеет необходимого единства и силы, что нужно министерство однородное, нечто вроде европейского министерского совета, с премьером во главе. Злосчастное 4 апреля 1866 г. подошло как нельзя больше кстати для этих целей. Благодаря ему почти однородное министерство образовалось в смысле придворной партии. Два чрезвычайно важных поста — шефа жандармов и министра народного просвещения — замещены ее членами. Мало- помалу в ее же руки перешли министерства юстиции, путей сообщения и государственных имуществ. Министерство внутренних дел еще прежде замещено было, после выхода статс-секретаря Валуева, членом той же клики. Таким образом, мечта о компактном министерстве почти осуществилась.

Пополнив свои ряды и скомпрометировав окончательно в глазах власти и преобразования 60-х годов, и людей, которые их провели и поддерживали, наполнив администрацию исключительно своими приверженцами, задавив всякое выражение мнений в печати, партия могла считать свое положение обеспеченным и действовать открытее и решительнее. План ее, проступавший сначала только в отдельных чертах, созрел вполне для осуществления, и было уже приступлено к его исполнению. Знаменитая комиссия для исследования положения сельского хозяйства в России должна была подготовить введение дворянской конституции сверху, а программа «Русского мира», новосозданного органа клики после падения «Вести», очевидно, была предназначена к тому, чтоб подготовить публику к выработанному графом Шуваловым⁴, может быть, при содействии редакции «Московских Ведомостей», проекту преобразования местного управления в империи в том же дворянском смысле. Выход его и графа Бобринского⁵ из министерства, кажется, приостановил осуществление этих планов. Надолго или навсегда — это' покажет время.

Ниже я разберу основания программы «Русского мира» и данные, на которые она опирается. Ho какова бы она ни была, несомненно, что она служит только предлогом для чисто личных видов клики. Чтобы B этом убедиться, стоит только сравнить слова с делами. Придворная партия ненавидит бюрократию будто бы за то, что с нею несовместимы гражданская и политическая свободы. Судя по программе, водворение во власти крупного землевладения должно начать в России эру законности, возможной свободы, личных гарантий, просвещения. Ho вот уж десять лет, что власть находится почти нераздельно в руках партии, которая проводит эту либеральную программу, и что же мы видим? Никогда, со времен Бирона⁶, такой нестерпимый гнет не тяготел над Россией, никогда личность не была менее обеспечена, произвол администрации не царил так безнаказанно, литература и мысль не были в таких тисках, школа и воспитание — в таком жалком положении! Мы дошли до того, что сожалеем о прошлом царствовании! Литература и наука сочли бы за благодеяние восстановление предварительной цензуры. Оказывается на поверку, что ненавистная бюрократия, какова она ни есть, все-таки менее притеснительна, произвольна и беспощадна, чем придворная клика, у которой либеральные фразы и конституция не сходят с языка.

Ничто не развращает так народа в корень, как двуличность правительства. Живой этому пример мы видим на Франции. C укреплением в России придворной партии, с легкой руки статс-секретаря Валуева, ложь и обман всосались как яд в нашу администрацию, по образцу Второй французской империи. C 1863 г. наше правительство исподволь, но неудержимо, разделывает то, что сделано в первую половину нынешнего царствования. Если бы правительство прямо, открыто, честно заявило новую программу, то всякий по крайней мере знал бы, чего она хочет, и мог сообразно с тем действовать. Ho придворная клика, забрав власть в свои руки, не смела этого сделать. Она действовала втихомолку, как тать ночью, как министры Второй империи, служащие образцом нашим. Bce законы удержаны — они по букве действуют; все учреждения с виду оставлены без перемены; а на деле, в силу циркуляров, тайных приказов и личных инструкций, нигде не записанных, смысл и дух законов и учреждений стал совсем другой, противоположный первоначальному назначению и букве. Te, которые живут в Петербурге и имеют возможность знать лично или по слухам то, что происходит в правительственных сферах, давно уже видят эту перемену и отлично понимают, что у нас теперь больше, чем когда-нибудь, закон — мертвая буква, которую само правительство ни в грош не ставит. Ho поистине ужасно положение частных лиц и чиновников, живущих в провинции, в глуши, и до которых не долетают слухи о том, что во вторую половину нынешнего царствования вменяется в преступление и преследуется то, что предписывается законами, изданными в первую половину, как долг верноподданного. Особенно беспомощно в этом отношении положение темной массы мужиков и полуграмотных или безграмотных маленьких людей. Ha эти слои общества лицемерие и двуличность правительства действуют самым губительным, растлевающим образом. Человек уверен, что исполняет свой долг, следуя закону; непосвященный в программу клики, он воображает, что этим обеспечивает за собою место и кусок хлеба для себя и семьи; а его именно за точное выполнение закона и выгоняют из службы! У нас и без того мало уважения к закону, и в этом наше несчастие, а теперешняя правительственная система искореняет в массах и тот небольшой страх перед законом, какой уцелел каким-то чудом при наших порядках. Преследование за исполнение закона, ненавистного придворной клике, конечно, делается не прямо; противное было бы и рискованно, да и слишком наивно; а к тому же цель как нельзя лучше достигается косвенными путями. Виноватого в исполнении закона обходят наградами, к нему придираются, ошибки его раздуваются в преступление по должности, начальство ему не благоволит, его оскорбляют. Если все это не действует и перевести или выгнать его из службы, C некоторою благовидностью, никак нельзя, то есть еще весьма удобный случай от него отделаться: упраздняется место, которое он занимает. Так уволены многие неприятные бывшему министру внутренних дел мировые посредники, пока нельзя было, как впоследствии, устранять их от должности без церемоний и помимо Сената. Напротив, лица, приятные министерству, удерживаются на службе, несмотря на вопиющие дела. Придворная партия, искусная в интригах, умеет только клеветать на бюрократию, подкапываться под то, что другие делают, разрушать обдуманные учреждения. Создать она ничего не умеет. Получив в свои руки власть, она оказывается неспособною завести хотя бы только правильный ход административной машины. Ee это и мало интересует, она этим не занимается, предоставляя делам идти, как они себе хотят. Никто теперь и не управляет делами. Мы живем в полной анархии. Деятельно ведутся только интриги.

Последствия такого образа действий придворной клики и лицемерного нарушения ею закона, служащего людям и руководством в поступках, и ограждением их личного и материального положения, не замедлили обнаружиться. Бесправие, небывалый хаос в администрации, необеспеченность никого и ни в чем, безнаказанность самых наглых нарушений прав, медленность в удовлетворении несомненных и законнейших требований,— все это производит всеобщие неудовольствие и ропот, которые раздаются все громче. Правительство потеряло всякое уважение и всякое доверие. B его справедливость и мудрость никто больше не верит. Самое горестное то, что интриги клики, о которых огромное большинство не имеет понятия, вызывают охлаждение и недоверие не к ней, а к верховной власти, которую она представляет, именем которой действует. Пишущий эти строки не раз имел, к глубокому прискорбию, случай лично удостовериться, что простой народ, до сих пор свято чтивший имя царя, считавший его земным богом, теперь, видимо, к нему охладевает и ему приписывает тяжесть своего положения. Положение его, действительно, стало в последнее время нестерпимо тяжело. Никто о темной массе не заботится, не к кому ей обратиться за добрым словом и помощью; всякий только пользуется ее невежеством и спешит поживиться на ее счет. Губернаторы, исправники, мировые посредники взыскивают с народа подати с беспощадностью татарских баскаков, не обращая внимания на средства и удобства плательщиков, не соблюдая правил, установленных законом в обеспечение за недоимщиком по крайней мере возможно выгодной продажи его имущества на уплату недоимки. Розги при взыскании податей в таком же ходу, как при блаженной памяти окружных государственных имуществ. Губернаторы не только не смотрят за тем, чтоб исправники и посредники не выходили из границ закона, но ни о чем больше и не говорят им, как о беспощадном взыскании податей во что бы то ни стало. Как же не роптать темным массам, с которых правительство тянет последнее, не заботясь больше ни о чем.

Точно хищная орда напустилась эта клика на Россию, легкомысленно раздражая всех и все и рассчитывая на испытанное долготерпение русского народа. Ho и оно, как все на свете, вероятно, тоже имеет свои пределы. Если у нас нельзя ожидать революции, то возможны, как показывает история, смутные времена, вызываемые интригами и бесправием олигархов. Такие времена бывали безобразнее всяких революций.

Всего прискорбнее то, что кары, насланные на Россию с воцарением придворных интриганов, делаются во имя исторических и политических софизмов, которые и опровергать-то совестно,— так они отзываются мудростью гвардейского офицерства, нашедшего продажного или уж чересчур наивного книжника и писаку, чтоб придать нелепостям грамотную форму и уснастить их блестками мнимой учености, столь дешевой в наше время. Политические мечтания придворной клики не имеют курса в России, кроме тесного петербургского кружка и немногочисленных его приверженцев в Москве и кое-где в провинции. Восхищаться ими и строить на них свои надежды и планы могут только остзейские бароны и польские паны, живущие староевропейскими, а не русскими преданиями.

B статьях «Русского мира» не раз провозглашается, что воспитательный период нашей истории кончился. K несчастию, это не так. Стоит вникнуть в программу и высказанные ею мотивы, чтобы в этом убедиться. Соображения, на которых программа построена, взяты не из живой русской действительности и не из ее прошедшего, а из иностранных, преимущественно английских книг. Автор программы горько упрекает нашу так называемую левую сторону мнений в том, что она продолжает пережевывать заграничные взгляды. Ho программа грешит тем же и столько же, если не больше. Положительно или отрицательно, мы продолжаем и по сей день пробавляться европейскими образцами и системами, точно так же, как и встарь. Программа «Русского мира» есть такое же книжное измышление, с помощью иностранных представлений, как наши теории на манер Фурье и европейских союзов рабочих, и не имеет с положением дел в России ничего общего. Случайное сходство отрывочных фактов, которое можно отыскать, обращаясь куда угодно,— в Азию и С.-Американские Штаты, к диким племенам и просвещенным народам,— одинаково сбивает с толку автора статей «Русского мира» с нашими несчастными юношами, спасающимися от латыни в бакунинские объятия.

Отрицательная сторона статей «Чем нам быть?» во многом очень справедлива, хотя она могла бы быть полнее и коснуться многого, что обойдено автором благоразумным молчанием, отчасти страха ради иудейска, а еще больше ввиду специальной цели газеты. Мы действительно обезличены, мы и в самом деле в разброде, особенно наши мнения. Теперь не назовешь двух людей, которые были бы согласны между собою, хотя бы в существенных пунктах. Вся Россия, как справедливо выражается автор, представляет какой-то студень — нечто вроде моллюска или даже протоплазмы. Ничто у нас не сложилось, не скристаллизировалось; есть только намеки на элементы и органы общественной жизни, но ничего выработанного, определившегося нет. По таким намекам можно догадываться скорее о том, чего у нас не будет, чем о том, во что сложится и определится наше общественное и политическое тело, очевидно, новой формации, не подходящее ни под один из известных типов. Bce это так. Отсюда следует, кажется, вывести, что надо, не мудрствуя лукаво, приглядываться к жизни этого политического и общественного эмбриона, чутко и зорко следить за его собственными наклонностями и расположениями и осторожно им удовлетворять, не предрешая ничего. Так диктует здравый смысл и в воспитании детей, о которых мы тоже не знаем, что из них выйдет впоследствии. Всякие деспотические, крутые меры, заранее составленные программы воспитания народов и людей именно по этой причине уже изгнаны из политики и педагогии. До сих пор нас гнули и крутили то на византийский, то на польский, то на голландский, шведский, остзейский, немецкий, французский и английский лады. C провозглашенным окончанием воспитательного периода все это должно бы кончиться. B первые десять лет нынешнего царствования похоже было на то, что, измученные и изломанные на разные заграничные лады, мы наконец начнем жить сами по себе, на свой собственный лад. Ho эта надежда не исполнилась. Автор программы подогревает старый соус и приглашает, по книжным соображениям, сочинить привилегированный класс в уездах на манер английского и предоставить исключительно ему всю нашу будущую судьбу и развитие, с устранением всесословности и коронной администрации. Исторически данное ядро такого класса он находит в нашем дворянстве. Вот тема, вот исходная мысль. Без воссоздания наследственного и привилегированного дворянства в новом составе, с политическими правами, нет нам, по мнению автора, никакого спасения, а от воссоздания его он ожидает для нас всякого благополучия. Вся ошибка наших реформ, в 60-х годах, заключается, как он уверяет, в том, что дворянство было ими распугано, разогнано и уничтожено как сословие.

Ho когда же, спрашивается, в продолжение всей русской истории, наше дворянство обнаруживало хотя бы тень связной, совокупной общественной жизни? B Новгороде и Пскове, в Прибалтийском и Западном краях, в малороссийском казачестве и Польше мы видели и отчасти видим и теперь высшие классы, действующие сообща, связно, преследующие известные политические и общественные цели. Ho собственно в России, в бывшем Московском государстве, в теперешних внутренних губерниях, никогда не было ничего похожего. Существование у нас аристократических элементов автор отрицает, но зародыши дворянского сословия ему кажутся несомненными. Ho где эти зародыши? Автор жалуется, что видит дворян, но не видит дворянства. Таков, однако, сверху донизу весь русский быт. У нас были бояре и не было никогда боярства; были, есть и будут духовные, купцы, мещане, ремесленники, крестьяне, но никогда не было и, по-видимому, не будет духовенства, купечества, мещанства, крестьянства в смысле действительных сословий. Bce наши разряды, не исключая дворянства, означали род занятий, общую повинность, тягло или службу, но никогда не имели они значения общественного организма, общественной формации с задатками политической или общественной связной жизни. Это было совершенно невозможно по самому способу образования русского государства и по свойству нашей верховной власти. Автора сбивают с толку сословные формы, заимствованные из Европы, в которые нас одели в XVIII веке, вместе с камзолом, треугольной шляпой и шпагой. Одно время нам действительно казалось, что новая одежда пристала нам как раз к лицу, но это было недоразумение, которое произошло только оттого, что мы переряживались как малолетние дети, не понимая хорошенько, что делаем, и которое разъяснилось очень скоро. Оказалось, что мы соединяли с новым костюмом совсем не то понятие, какое он собою выражал, и вносили в него свое, доморощенное. Как только мы стали сколько-нибудь понимать себя, тотчас же сделалось ясным глубокое противоречие между навязанным или навеянным и естественным, тем, что мы есть на самом деле. Нет ни одного мыслящего, просвещенного русского человека, который, будучи знаком с политическими и общественными вопросами, чувствовал бы себя легко и свободно в своем сословном, так называемом общественном разряде. Никому эти разряды не по сердцу, никто в них не укладывается, всех они тяготят и теснят. От богатого дворянина до крестьянина, все вкусившие от плода образованности относятся отрицательно, иронически, чуть не враждебно к сословной среде, в которой родились и из которой спешат выбраться. Нет, мы по природе не тот народ, который умеет жить посословно или поразрядно. Стоит взглянуть на нашу литературу всех времен: про какой общественный разряд, про какое сословное общество она отзывалась иначе, как с злой иронией? Это потому, что ни одно из наших сословий или званий, созданных законом или родом занятий, никуда не годится в смысле общественной единицы, организованного общества, хотя в каждом из них можно встретить весьма достойных, вполне развитых, образованных, порядочных и честных людей.

Наше дворянство не составляет исключения из этого общего правила. И до Петра Великого⁷, когда оно было замкнутым, служилым разрядом, разделенным на множество наследственных «чинов», и после Петра, когда оно преобразовано по европейскому образцу в высшее сословие, наследственное же, но пополнявшееся выслугой и пожалованием, наше дворянство выставляло много почетных, достойных и талантливых людей на всех поприщах. Наполняя и после отмены обязательной службы, по привычке и преданию, высшие и средние государственные, гражданские и военные должности, большинство дворянства волей-кеволей приняло европейские обычаи и нравы и стало причастно европейской образованности. B качестве служилого класса и будучи сравнительно наиболее просвещенной средой, оно было главным представителем и деятелем преобразования. Ho никогда, ни разу, от начала до наших дней, дворянство не играло этой видной и почетной роли как сословие, как общественная единица, даже не как собрание губернских или уездных общественных групп, а всегда, постоянно как среда, из которой выходит образованное, деятельное меньшинство, честно и преданно служившее своему отечеству и делу образования; но служило оно не в духе той среды, из которой вышло, а напротив, наперекор, вопреки ей. Это меньшинство в деятельности своей никогда не выражало дух, желания, стремления дворянского сословия, а напротив — дух, требования и стремления государства, которого они были слугами, которое их возвышало, обогащало и поддерживало.

Co времен Петра III⁸ и Екатерины II⁹ до последних преобразований дворянство, можно сказать, держало в своих руках Россию. Половина империи была им закрепощена, местная полиция и местный суд принадлежали также ему; коронная администрация, сверху донизу, состояла почти исключительно из дворян. Bce высшие и средние должности и места в войске занимались тоже почти исключительно дворянами. Будь в дворянской среде хоть тень связности, хоть малейшая наклонность сложиться в общественную или политическую единицу, это бы сказалось в чем-нибудь. Оно сказалось в упорном, цепком отстаивании крепостного права; но на попытки организоваться в общественное тело, с политическим оттенком, занять более или менее самостоятельное место посреди других элементов, укрепить за собою и по возможности развить свои корпоративные права как общественной единицы,— на все это через долгую историю нашего дворянства нет и намека. Остзейцы, поляки и ополяченные дворяне западных губерний воспользовались своими правами и положением совсем иначе. Я и не думаю ставить нашему дворянству в укор, что оно не походило на остзейское или польское; слава Богу, что оно таким не было. Я только доказываю, что оно играло у нас роль как среда, а не как политический и даже не как общественный элемент,— как слой, а не как организм, даже не как зародыш организма. Эти бесспорные факты опровергают теорию «Русского мира» в самом корне. То, из чего не могло развиться политического или общественного тела при самых благоприятных обстоятельствах, не может сложиться в такое тело, когда дует совсем другой ветер. Поляки тоже все еще надеются восстановить свое государство. Ho если они не сумели или не смогли сохранить его, когда оно существовало, то как мечтать им об этом теперь, когда оно пало? To же самое и по тем же причинам можно сказать и «Русскому миру», мечтающему у нас о дворянстве в смысле политического или общественного сословия. Мысль эта — книжная, выдуманная с пером в руке, а не живая, вызванная действительными фактами и потребностями. Bo имя ее можно делать у нас много бед, замедлить наше общественное развитие, затемнить на время наше сознание, сбить с толку власть и правительство, отвлечь их от их прямой задачи и дела, но создать из этой мысли что-нибудь на пользу России никак нельзя. Чего природа, жизнь, история не дали, того никакие человеческие усилия не дадут. Мы можем только развить, воспитывать, совершенствовать существующее; создавать небывалое из ничего не в нашей власти.

Мы, русские,— большие самохвалы и краснобаи, но нельзя сказать, чтоб мы были особенно изобретательны. Наладим песню и тянем ее веки, все одну и ту же. Кто-нибудь один выдумает красное словцо, зная, что оно только вполовину правда, или даже вовсе неправда, и другие сто лет будут его повторять. Кто-то сочинил, очевидно, на французский манер, что «дворянство есть опора престола и отечества», что «государь — первый дворянин», что «дворянство за царя и отечество кровь свою проливало», и вот все мы повторяем эти фразы всласть, и что всего забавнее, повторяем в уверенности, что в них заключается нечто, исключительно принадлежащее дворянству, составляющее предмет только его гордости, чести и славы. Ho опору отечества и престола, сколько известно, составляют и купцы, и мужики, и чиновники, и духовные, по крайней мере столько же, сколько и дворянство; кровь свою проливают за царя и отечество, уж конечно, не одни дворяне, а феодальное представление о царе-дворянине вовсе нам чуждо. B народной сказке сказывается, что Иван Грозный¹⁰ был крестьянский царень Ванюха, выбранный на царство в Москве, но о царе-дворянине нет ни малейшего понятия в народе. Царь у нас для всех сословий и званий царь, а не для одних дворян. Дворянству, как служилому классу, было естественно и удобно оттирать другие звания и выставлять на вид свои заслуги преимущественно перед всеми прочими. Ho ведь в сущности ни власть, ни сами дворяне не принимают этих фраз за чистые деньги. Обе стороны отлично понимают, что в устах дворянства такие уверения не больше как самохвальство и не без расчета на царские милости, а со стороны власти — простой комплимент, из которого ничего не следует. Смешно и странно, когда люди мыслящие и ученые вдруг принимают эти фразы за нечто серьезное, верят им, как выражениям будто бы действительных фактов. Выставляют, например, заслуги дворянства как сословия в спасении отечества в 1812 г. Ho ведь не одно же дворянство спасло Россию! Спасали его все, от мала до велика, от царя до последнего мужика. Какая же тут особенная заслуга дворянства? Теперь вошло в моду говорить и повторять, что дворянство совершило беспримерный в истории подвиг самоотвержения, уничтожив собственными руками крепостное право в лице мировых посредников и принеся на алтарь отечества свое материальное благосостояние. Подождали бы по крайней мере, пока вымрет поколение, видевшее своими глазами, как происходило освобождение крестьян, и тогда бы пустили в ход эту само- хвальную фразу! Освобождение крепостных, как и все великие преобразования в России, совершено незаметным меньшинством, в ту минуту, когда власть была расположена это сделать. Дворянство как сословие было тут решительно ни при чем. Что касается огромного большинства дворян, то они всегда относились к этому преобразованию крайне враждебно, мешали ему сколько было возможно и при Александре I¹¹, и при Николае¹², и в нынешнее царствование. Оно, это большинство, сколько могло, тормозило освобождение, урезывало землю у крестьян на местах, урезывало цифры их надела в государственном совете, уступило царской воле крайне неохотно и до сих пор продолжает вздыхать по крепостном праве, где и когда может срывая душу на мужике. Дворяне, освоившиеся со свободою крестьян, примирившиеся с новым положением дел, и теперь еще далеко не составляют большинства. Ссылаются на то, что главные деятели реформы были, в огромном большинстве, дворяне; это бесспорно; но при этом забывают, что деятели эти составили в дворянстве незаметное меньшинство, что они были для дворянства предметом ненависти, что это меньшинство призвано было к отмене крепостного права не по выбору или назначению самого дворянства, а по выбору и назначению власти и правительства, которое заботилось о том, чтобы в члены губернских присутствий и мировые посредники попали люди, расположенные к делу; но и это, при всем старании, удалось не вполне,— так незначительно было меньшинство, сочувствующее освобождению. Последствия блистательно доказывают справедливость того, что я говорю. Когда бывший министр внутренних дел, враждебно относящийся к отмене крепостного права не на остзейский манер и по направлению своему вполне выражающий стремления и надежды большинства дворянства, не только перестал поддерживать меньшинство, но начал его теснить и преследовать, оно исчезло, затерялось в массе. Bce знают, каковы были новые мировые посредники в сравнении с первыми и до какой степени в их руках дело освобождения исказилось в самом своем основании. Нет, не дворянское сословие самоотверженно и великодушно отказалось от крепостного права! Деятели освобождения призваны были правительством из меньшинства дворянской среды, заявившего себя против крепостного права и вследствие того ставшего предметом преследований со стороны огромного большинства дворянского сословия. Между тем и другим, я надеюсь, большая разница.

B «Русском мире» говорится и повторяется, что преобразования 60-х годов уничтожили дворянство, распустили его в восьмидесятимиллионной массе мужиков; что дворянство, распуганное и разогнанное из своих поместий, разбежалось в города и за границу, забросив свои владения и хозяйства. Bce это будто бы сделалось к прискорбию крестьян, которые и теперь больше верят своим местным помещикам, чем чиновникам и своим выборным. Из этих уверений выходит, что реформы местного быта, совершенные в нынешнее царствование, были совсем не нужны, не вызывались никакими потребностями. Сельское хозяйство процветало, дворяне жили в своих поместьях, мужики были исполнены к ним доверия, ходили к ним судиться. Словом, все обстояло благополучно,— и вдруг, НИ C того, ни с сего начались реформы (подразумевается, конечно, по наущению злоумышленников, врагов дворянства и власти), которые все это благополучие поставили вверх дном вопреки народным желаниям, ко вреду мужиков и хозяйства и к разорению помещиков. Отсюда начало всех зол, абсентеизм просвещенного сословия, упадок сельского хозяйства, о котором так много и так красноречиво умеет рассказывать статс- секретарь Валуев, и господство невежественной черни в провинциях, невозможное и нестерпимое для культурных слоев.

Я понимаю, что известная клика находит расчет нашептывать все это власти и по возможности вставлять ей очки дворянского большинства. Власть не знает России и судит по бумагам, которые клика ей докладывает. Ho зато она, эта клика, до сих пор благоразумно не публиковала своих докладов и всячески старается довести печать до немоты, боясь, чтобы нескромные ее разоблачения не порвали хитро сплетенных нитей ее лжи и интриги. Ho видно, с нею случилось по пословице: кого Бог хочет наказать, у того разум отымет. B уверенности, что положение и власть ее совершенно упрочились, она зарвалась и проболталась. Самонадеянность клики до того выросла и развилась, что она решилась выступить со своими лживыми уверениями и обманами печатно. Теперь механика этой лжи благодаря «Русскому миру» у всех на глазах, и всякий мог бы уличить в ней придворных интриганов у нас дома, не прибегая к заграничным печатным станкам, если б наша печать не была обречена на молчание. Всякий ребенок знает, что теперь, как до реформ 60-х годов, дворянство остается во главе местного управления; что суд и заведование мужиками, сосредоточенные в руках мировых судей-дворян и мировых посредников, тоже дворян, по-прежнему удержаны за дворянством; что дворянская организация осталась нетронутой; что уезд-

ные земские управы почти все, а губернские — все без исключения, где только есть дворянство, составлены из дворян; что председатели земских собраний, с огромными полномочиями, какими они облечены по инициативе бывшего министра внутренних дел, суть предводители дворянства; что где только есть дворяне, там крестьянство не занимает должностей и не играет ни малейшей роли, а если выборные его и попробуют заявить свое мнение, несогласное с мнением дворянского большинства, то придворная клика тотчас же ссылает их административным порядком, как было еще недавно с Молиным в Самаре. K крайнему сожалению, крестьянство и до сих пор не играет в нашем местном самоуправлении никакой роли; вся власть еще безраздельно сосредоточена в руках дворянства, которое распоряжается ею как хочет, раздает места, делает раскладку повинностей, судит и рядит. Если бы крестьянство не было совершенно пассивно, то, может быть, в некоторых уездах и люди выбирались бы лучше, и земские деньги на постройку зданий и починку дорог расходовались бы разумнее и бережливее, и на сельские школы отпускалось бы их больше, и раскладки повинностей производились бы уравнительнее и справедливее. Есть, без сомнения, и такие местности, где несмотря на то, что всеми делами орудует одно дворянство, дела идут по возможности хорошо, разумно и справедливо. Ho здесь и там все зависит от того, каково дворянство, которое, повторяю, и по закону, и на факте, соединяет в своих руках всю власть. Где же, спрашивается, растворение культурного слоя в мужицкой массе? Где господство, или хоть преобладание черни в местном управлении? Утверждать это могут одни недобросовестные люди или круглые невежды, не имеющие понятия о том, что делается в России. Будь в дворянстве хоть тень связности, о которой мечтает «Русский мир» и во имя которой придворная клика опрокидывает реформы 60-х годов, оно, при теперешней деятельной и сильной поддержке со стороны правительства, давно бы сложилось в сильнейшую сословную корпорацию, вредную и опасную по своему духу и для народа, и для власти, как в Польше. K счастью нашему, в нашем дворянстве нет и не было даже и тени связности; дворянство, как сословие, продолжает падать, и в смысле привилегированного класса, конечно, никогда более не восстановится, чтобы ни делала котерия наших выродившихся олигархов.

Абсентеизм дворянства на местах и упадок помещичьих хозяйств — факты несомненные, но смысл их совсем не тот, какой придает им «Русский мир».

B конце минувшего царствования и начале нынешнего абсентеизм за границу был невозможен, потому что выезд за пределы империи был чрезвычайно затруднен сперва мерами правительства, потом войной, а после войны тем, что драконовские правила о поездках за границу смягчались мало-помалу. Ho главное — мы ожили надеждами, нам представилось, что дела будет довольно у себя, а чтоб его делать, надо было оставаться и жить дома. Первая половина нынешнего царствования вполне оправдывала этот взгляд, и абсентеизма не было. Ho когда произошел поворот в правительстве, когда оно начало мало-помалу разделывать реформы, стеснять дарованные права, и земство, и печать, тогда все, что было горячо, принялось за дело, за работу, охладело, махнуло рукой и разбрелось куда попало. He для чего оставаться на местах. Кроме того, провинции опустели и потому, что большинство дворян оказалось вполне неспособным заняться хозяйством дельно и серьезно,— что в нем укоренилась привычка, воспитанная крепостным правом, жить на дармовщинку и жуировать, не обременяя себя мыслью и трудом, ЧТО OHO необыкновенно легкомысленно и беззаботно, как все праздные люди, отнеслось к новому положению вещей, созданному отменой крепостного права. Мы подсмеивались над ветреностью поляков, не замечая, что сами не уступаем им в этом ни на волос. Вся разница в том, что польское дворянство, располагавшее судьбами Польши, погубило ее; наше же дворянство, не имея, к счастью, политических прав, погубило только самое себя. Неуменье дворян делать что-либо, совершенная их несостоятельность и беспомощность вошли у простого народа в пословицу. He по средствам роскошь, самые беспутные затеи и мотовство дворянского класса всем известны и памятны. Везде банки и поземельный кредит обогатили людей, дали им средства уплатить долги, улучшить свое хозяйство, удвоить и утроить свое состояние; только у нас они разорили дворянство, ввели его в неоплатные долги. Понятно, что при таких условиях отнятие дарового труда разорило большинство дворян. Выкупные свидетельства вместо того, чтоб идти на улучшение хозяйства, на постановку его на новую ногу, сообразно с изменившимися условиями, были прожиты в городах и за границей, съедены и пропиты, проиграны в карты, употреблены на балы, женщин, наряды. Вот что распугало и разогнало большинство дворян из провинций, а вовсе не введение нашей смирной и безгласной черни в местные земства.

Я говорил до сих пор о безобидном, добродушном, хотя и легкомысленном, не приготовленном к труду большинстве дворян. Затем немало было и таких, которых реформы 60-х годов действительно выжили из их имений. He умея свыкнуться с отменой крепостного права, с тем, что уж нельзя тиранствовать над дворовыми и мужиками, некоторая часть дворянства срывала сердце на рабочих, всячески теснила, обсчитывала народ, не скрывала к нему презрения и ненависти и вызвала отместку: к таким дворянам не шли на работу и в службу, им делали все во вред, наконец, с отчаянья и злобы поджигали их дома, житницы и усадьбы. Эта часть дворянства жалуется и теперь на новые порядки, разоряется и кричит, что в провинции нельзя от них жить.

Ho кроме этих видов абсентеизма существует у нас еще один, политический, о котором «Русский мир» мудро молчит. Иные дворяне и живут по деревням, хозяйничают, ладят с народом, приспособились к новым порядкам, не жалуются на них,— но систематически воздерживаются от всякого участия в местных общественных делах и управления с тех пор, как придворная клика начала царствовать в России, преследовать людей независимых и поддерживать большинство, враждебное совершившимся реформам. Эта, теперь подавленная и устранившаяся от дел часть дворянства, составляющая незаметное меньшинство, талантливая, честная, независимая, мыслящая, всплывет опять, как только царство олигархов кончится, и явится спрос на живые силы, которые теперь всячески оттираются на задний план. Эта часть дворянства ясно понимает, что создать высшее привилегированное наследственное сословие по рецепту «Русского мира» и дать ему общественные и политические права — значит окончательно сдать массы народа в руки худшей части населения — разбогатевших кулаков, железнодорожных тузов, бывших откупщиков, взяточников, награбивших себе состояние, словом, всякого рода проходимцев, нагревших себе руки около казны, народа, или по акционерным делам, на бирже и в спекуляциях. Таково было бы большинство проектируемого программою «Русского мира» дворянства, о котором эта газета уверяет, что народ больше верит ему, чем коронным чиновникам. Народ, раздавленный поборами, которые против прежнего увеличились в пять и в восемь раз и взыскиваются с небывалой жестокостью, не верит больше никому и ничему, даже самой власти, в которую он еще недавно слепо верил. Он видит, что освобождение не облегчило его участи, а напротив, скорей ее ухудшило. Прежние посредники, защищавшие его права и интересы, заменились людьми или совершенно безучастными к его доле, или обратившими свою власть в помещичью, худшего сорта; он видит, как при взыскании с него податёй и недоимков продается его имущество за бесценок, благодаря совершенному бессердечию полиции; как с легкой руки бывшего тульского губернатора Шид- ловского взыскание недоимков, вопреки закону и справедливости, обращается на бабьи сарафаны и бабью собственность; он видит, как помещики и их приказчики совершенно безнаказанно обижают и теснят его, и ему не к кому обращаться за помощью. B крестьянине мало-помалу складывается убеждение, что вся администрация, казенная и общественная, дворянская и земская, только для того и существует, чтобы обирать его, а для защиты его, бедного и темного человека, нет никого.

Вот плоды той внутренней политики, какая у нас водворилась с воцарением придворной клики. Bo имя химеры классического образования наши университеты падают, и молодежь, толпами выгоняемая из них и из гимназий, обращается в безумных пропагандистов бессмысленных брошюр и прокламаций. Bo имя химеры привилегированного дворянства искажаются великие реформы нынешнего царствования, и нашему развитию насильственно дается искусственное направление, противное тысячелетнему ходу русской истории, ослабляются власть и доверие к ней народа, устраняется из администрации просвещенное меньшинство, которое во все наши лучшие эпохи шло впереди и стояло на первом плане, подавляется русская мысль, налагается печать молчания на наши уста. Неужели это может долго продолжаться, и неужели можно защищать такой порядок дел, как пытается «Русский мир»? Этому не хотелось бы верить! Наука, мысль, теория идут на службу олигархии только в эпохи разложения государства и народов. Мы, надо надеяться, еще не дошли до этой степени упадка. Пока мы, по-видимому, только испорченные, очень дурно воспитанные дети, а не развращенный, изверившийся в себе народ.