Новые импульсы консерватизму, как теории и практике, были даны очередным зигзагом в развитии капитализма.

B середине 70-х годов буржуазное общество вступило в полосу нового обострения общего кризиса капитализма. Резко ухудшилась ситуация в экономической сфере: замедлились темпы роста производства, циклические кризисы стали протекать значительно острее, чем в предыдущие десятилетия, резко обострилась конкурентная борьба на мировых рынках, значительно выросли бюджетные дефициты и размеры международной задолженности, нарушилась устойчивость финансовой системы как на национальном, так и на международном уровне. Ускорившаяся в этих условиях технологическая перестройка производственных механизмов повлекла за собой быстрое увеличение массовой безработицы ¹.

Под влиянием подобного развития усилились сдвиги в социальной структуре общества. Их крайне болезненные формы были усугублены политикой господствующего класса, который попытался использовать сложившуюся обстановку для того, чтобы забрать обратно многие из уступок, сделанных под давлением рабочего класса в предшествующие десятилетия.

Результатом всего этого было, с одной стороны, обострение социальной напряженности, углубление общественно-политической дифференциации в странах развитого капитализма, а с другой — растерянность и дезориентация значительной части населения, потерявшей веру в «старых богов». Тем самым возникли благоприятные условия для оживления консерватизма.

От «консервативной волны» к сдвигам

в идеологических структурах

Первые признаки оживления консерватизма появились еще до того, как обострение экономических и социальных противоречий в зоне развитого капитализма стало непреложным фактом. Подобное опережение вполне объяснимо. Абстрактное осмысление действительности нередко обгоняет ее реальное движение, ибо может опереться на только что наметившиеся тенденции, которые станут господствующими лишь впоследствии. B данном же случае существовал дополнительный стимулятор, способствовавший активизации консервативной мысли. Им был быстрый подъем, а затем не менее стремительный крах левого радикализма, наиболее четко выразившегося в молодежных, прежде всего студенческих, волнениях конца 60-х — начала 70-х годов. Разочарование в леворадикальных идеях, страх перед эксцессами ультралевых удобрили почву для охранительских взглядов. B рядах властителей дум буржуазного общества наметилась тенденция к смене вех. Интеллектуалы, провозглашавшие себя одни ярко-красными, другие — бледно-розовыми, стали облачаться в черные одежды. Переход с левых позиций на правые перестал быть исключением. Проявившиеся при этом различия состояли лишь в том, что в одних случаях этот переход совершался быстро и до конца, а в других — замедленно и частично.

Особенно четко эта тенденция проявилась в Соединенных Штатах Америки с возникновением нового неоконсервативного течения, группировавшегося вокруг журналов «Комментари» и «Паблик интерест»². Большинство его представителей (Д. Белл, Д. M. Мойнихен, H. Глейзер, И. Кристол, Дж. Коулмен и др.) ассоциировалось до того времени с либеральными и даже леволиберальными взглядами и было более или менее тесно связано с левым крылом демократической партии.

Наиболее заметное выступление представителей этого течения пришлось на 1975 г. и было связано с выходом двух специальных номеров «Комментари» и «Паблик интерест», содержавших один — материалы симпозиума о современном состоянии американской политики, а другой — статьи, посвященные 200-летию США. Эти публикации и содержали главное кредо обновленного американского неоконсерватизма *.

Еще раньше оживление консерватизма началось в Федеративной Республике Германии.

Одним из первых симптомов такого оживления явилась более интенсивная, чем прежде, публикация послед- ййх работ доживавших свой век «корифеев» западногерманского консерватизма, и прежде всего А. Гелена и Э. Юнгера.

B 60-е годы Гелен своей критикой институтов, сложившихся и действующих в капиталистическом обществе, в известной степени способствовал формировапию взглядов «новых левых» как в ФРГ, так и за ее пределами. Однако по мере изменения общественной ситуации его аргументация стала во все большей степени играть ыа руку консервативным силам, поставившим себе на службу и авторитет, приобретенный в свое время автором на совсем другой общественно-политической почве.

Особенно импонировало консерваторам активно враждебное отношение Гелена к принцинам и идеалам Просвещения. Распад общественных институтов, свойственный современному капитализму, ou объяснял господством идей Просвещения, с одной стороны, и иудейско-христианского монотеизма — с другой. Оба эти фактора, утверждал он, в значительной степени развязали тот негативный исторический процесс, который «все определил заново: переделал, устранил или разрушил жизненные формы, идеалы и представления о нормах» \ Соответственно в качестве средства, способного предотвратить распад общественных отношений, Гелен предлагал внести в них элемент «контрпросвещения», учитывающий «негативизм разума» и «деструктивизм интеллекта».

Современную стадию общества А. Гелен определял как «постисторию», т. e. некий заключительный этап развития, когда, по существу, нет уже места социальным переменам как таковым⁶.

Последние рассуждения Гелена опираются на по- прежнему свойственный ему антропологический подход, специально приспособленный к потребностям общественного развития конца 60-х — начала 70-х годов. Он, в частности, исходил из того, что современный человек особенно подвержеп тяжкому давлению необходимости самостоятельно принимать решения. Поэтому ему нужна разгрузка, функцию которой призваны выполнять традиционные «священные» институты, сдерживающие и контролирующие природу человека и освобождающие его от тяжкой необходимости решать все самому. Разрушение этих институтов, эмансипация индивида от традиционных авторитетов государства, церкви и семьи, происшедшие, по мнению А. Гелена, в послевоенные десятилетия, привели к тому, что индивид, ощущая страх перед стремительным развитием общества, тоскует по порядку, который гарантировал бы ему стабильность и безопасность. Из этого, согласно Гелену, следует, что охранительные тенденции, проявляющиеся в обществе, вызваны не конъюнктурой, а отражают сущностные характеристики человека.

Кризис институтов буржуазного общества Гелен объяснял тем, что они приобрели деструктивный характер, повинны в отчуждении людей от государства, не «спасают» их друг от друга и не гарантируют им порядка и стабильности. Поэтому необходимо вернуть институтам первоначальный охрапительный смысл; тогда общество стабилизируется, достигнув состояния, где не будет места социальным переменам, опасным для человека⁷.

Последние писания Э. Юнгера были, в свою очередь, посвящены критике прогресса как такового. Путь, по которому движется человечество, утверждал престарелый бард германского шовинизма, завел в трясину. Все, что происходит вокруг современного человека, никуда не годится. Ha земном шаре не осталось белых пятеп. И это очень плохо, ибо лишило человека возможности проявить свои лучшие качества искателя и авантюриста. Изобретения заменили собой откровения, а это, в свою очередь, способствовало исчезновению божественного начала. Дух живого творчества испарился, поскольку интуицию заменила вычислительная машина. Даже война потеряла «свое героическое начало». B войнах XX в. солдата с его «этическим ореолом» вытеснил техник.

Первопричина такого хода событий, согласно Юпгеру,— высокомерный и самодовольный человеческий разум, который автор символически окрестил Прометеем. Именно он повел людей по кривой дороге ложного мудрствования и несчастий. Ведь повсюду, где ступает нога Прометея, земля начинает полыхать и дымиться ⁸.

Однако главную струю в оживлении западногерманского консерватизма внесли не стенания «корифеев», а публицистическая активность относительно молодых теоретиков, в первые ряды которых выдвинулся Г.-К. Кальтепбруннер. Уже в 1972 г. под его редакцией был выпущен сборник неоконсервативных «эссе» «Реконструкция консерватизма» *. Вслед за ним вышли одна за другой книги «Консерватизм в международном плане», «Консервативный вызов», а затем «Трудный консерватизм»