ЛЕКЦИЯ 4. И.Л. Солоневич

Имя Ивана Лукьяновича Солоневича (1891—1953) — одно из наиболее оригинальных в русской зарубежной юриспруденции. Его книга “Народная монархия”, переизданная теперь и в современной России, заставила многих без социалистического и либерального тумана посмотреть на теорию русской государственности, на монархию как выстраданный народом юридический принцип России.

Революцию и советскую власть не принял, даже активно боролся с ними, бежав из красного Петрограда на белый юг в Киев, где участвовал в борьбе с большевизмом. Kpax Белого движения застал его в Одессе, тиф помешал эмигрировать с армией Врангеля. ■

Солоневич скрывал свое белое прошлое в советской России. Как спортсмен-профессионал он вошел в физкультурное движение, занял в нем видное положение товарища Всесоюзного бюро физической культуры в Москве. Это позволило ему много разъезжать по стране, видеть очевидное, участвуя в организации спортивных состязаний, используя удостоверение журналиста газеты “Труд”. Увиденная наяву жизнь трудящихся укрепила его народномонархическое правосознание, рассеяла туман официальной пропаганды строительства “коммунистического рая” в СССР, где на самом деле, по его мнению, быстрыми темпами шло второе издание “крепостного права” в виде “террористического режима социализма — всякого социализма в действии, не встретившего предполагавшихся коллективистских инстинктов человечества”.

He имея возможности работать на ту Россию, о которой мечтал, Солоневич бежит за рубеж. B 1933 году он с младшим братом Борисом и сыном Юрием пытался нелегально перейти советскую границу, но их выдали: в поезде скрутили огэпэушники, осудили на 8 лет и отправили на строительство Беломорканала. Претерпев всевозможные страдания исправительных лагерей, пройдя Соловки и Свирский лагерь, Солоневичи смогли бежать из последнего в июне 1934 года.

Интересна фабула побега. Иван Лукьянович предложил лагерному руководству организовать всесоюзную олимпиаду ИТУ с привлечением западных журналистов для показа всему миру успехов лагерной педагогики. Начальство “клюнуло” на эту уловку. Он получил право свободно передвигаться по территории лагеря и накапливать припасы. Вскоре план был осуществлен. 14 августа Иван Солоневич с сыном Юрием удачно переходят границу. Брат Борис делает это двумя днями раньше.

Попав в Финляндии в фильтрационный лагерь, Солоневич, взяв взаймы карандаш и бумагу, начал описывать все то, что пережил в СССР, Из этих записок затем составилась его первая книга “Россия в концлагере” (1935), принесшая автору известность и финансовую независимость.

После недолгого пребывания в Финляндии Солоневич с сыном переехал в Софию. Переезду способствовал лидер эмигрантского движения во Франции П.Н. Милюков, который надеялся увидеть в нем ученика и соратника. Казалось бы, Милюков и Солоневич должны объединиться в борьбе против Советов. У первого огромный политический опыт и материальные возможности, у второго литературный дар, знание советской действительности, энергия, сила. Однако очень скоро выяснилось, что их позиции принципиально расходятся. Солоневич был убежден, что “во всех бедах России виноваты представители старых правящих классов и либеральной интеллигенции.

B Софии Солоневич начал издавать газету “Голос России”. Вместе с братом Борисом он создает “Движение штабс-капитанов”, которое вошло в левое крыло монархических довоенных эмигрантских организаций. Это не осталось незамеченным чекистами из ГПУ. Ha Ивана Лукьяновича было совершено три покушения, одно из которых закончилось гибелью его жены. Поэтому он перед началом Второй мировой войны вынужден был переехать в Германию.

Подготовка к нашествию на Советский Союз там велась совершенно открыто. Идеологи Третьего рейха убеждали немцев, что победить Россию будет просто, что русские — народ с мятущейся кочевой душой, неспособный самостоятельно построить и отстоять государственность. Фашисты шли на Россию с лозунгом “Заменим три миллиона евреев тремя миллионами немцев . Здравомыслящие граждане Германии, особенно ветераны Первой мировой, по словам Солоневича, “буквально лезли на все стены Восточного министерства и заваливали правительство меморандумами — и индивидуальными, и коллективными: только, ради Бога, не делайте этого, не пытайтесь завоевать Россию”. Солоневич много спорил с германскими экспертами по русским делам. Он доказывал, что русский народ вовсе не таков, каким его описывают Розенберг, товарищ Горький и наша классическая литература вообще, что русская действительность вовсе не сплошные “унылые тараканьи странствия” и что процент Платонов Каратаевых среди русского народа совсем невелик. Bce было тщетно. Его били как хотели — цитатами, статистикой, литературой и философией. Ему говорили: “Существует дилемма: или вы лжете, или вся русская литература набита вздором”. Солоневич мог ответить только одно: “Подождем до конца войны”.

B организованной им “Нашей газете”, утопический пафос которой — надежда на то, что немцы помогут спасти Россию от коммунистов, был опубликован меморандум на имя Гитлета “Нашим друзьям”, где предпринята разработка основных положений Белой идеи в преломлении к условиям постсоветской России и с учетом фашистского опыта. Из-за пацифистской линии, идущей вразрез с официальной идеологией рейха, в 1941 году “Нашу газету” закрывают, Солоневича арестовывают. Два месяца он проводит в берлинской тюрьме, а затем до окончания войны живет под присмотром гестапо в провинции. Так что победу России Солоневич воспринял и как свою личную.

Ha этом, однако, мытарства его не закончились: он оказывается в английской оккупационной зоне, в лагере для перемещенных лиц, режим которого язвительно квалифицирует как “единственный случай построения социализма без соответствующей надстройки”, на основе кулачного права военной администрации. Там была написана злая и остроумная книга "Диктатура импотентов” (1948), где порядки в зоне и социалистические порядки в России расценены как одинаково бюрократические, а “корень революций 1917 года” усматривается в нарушении чисто русской линии монархии, династической преемственности, в чем обвиняются Петр I и дворянство, создавшие вместо народной монархии сословную.

Вырвавшись из “английского оккупационного социализма”, Солоневич в 1948 году едет в Болгарию, издает там газету “Наша страна”, а затем, передумав возвращаться на Родину, хотя такое заветное желание носил в сердце, переселяется в далекую Аргентину, где в 1953 году скоропостижно умирает, успев выпустить там свою основную научную работу “Народная монархия” (первоначально “Белая империя”) (1954).

Солоневич всю жизнь был гоним. Почему? Ответив на этот вопрос, можно почувствовать и осознать всю мощь его личности. Ответ прост. Потому, что он был очень русским, этот Солоневич. Любил он мужика и уважал его. Оберегал как мог в разные периоды своей жизни и штыком, и пером от всего сонмища врагов и злопыхателей, доморощенных и иных, ибо, защищая крестьянина, он защищал Россию.

“Народная монархия” произвела огромное впечатление на западного читателя, так как ему никогда еще не приходилось сталкиваться со столь открытым выражением русскости, как в этой книге. Речь здесь идет о разном восприятии жизни у разных народов.

И тем не менее, оставаясь противником большевизма, Иван Солоневич был неудобен и чужд большинству лидеров белоэмигрантского движения 30—50-х годов. Его неудобство для потенциальных соратников заключалось во взглядах на прошлое, настоящее и будущее России, в нежелании считаться с какими бы то ни было авторитетами, в твердости и непреклонности убеждений. B чем его только ни обвиняли. В клевете на русскую интеллигенцию, на прошлое России, на советскую власть. Солоневич отвечал остроумно, язвительно, резко; подобно мужику-монархисту ненавидел пустую болтовню и заумное теоретизирование. Он спорил, опираясь на самые простые факты, и крьггь его противникам было нечем. Связываться с ним было опасно, поэтому о нем предпочитали просто молчать.

И все же часть эмиграции пошла за Солоневичем. Он создал “Народно-имперское движение” — организацию, которая существует и активно действует за рубежом и по сей день. B России же после публикации трудов Солоневича и политических тезисов этого движения в начале 90-х годов его единомышленниками стали представители правого (национального) крыла народно-патриотических сил, преследующего левые цели — защиту свободы и интересов трудового русского народа.

B “Народной монархии" Солоневич выступает как теоретик монархизма, продолжая линии Л.А. Тихомирова и своего современника И.А. Ильина. ‘Только для России” — такими словами начинает он свою книгу и ставит перед собой три задачи: 1) установить факты; 2) поставити на основании этих фактов диагноз; 3) предложить программу национального возрождения Отечества. “Всякая разумная программа, предлагаемая данному народу, должна иметь в виду данный народ, а не абстрактного человека, наделенного теми свойствами, которым угодно будет наделить его авторам данной программы”.

Солоневич отвергает порочную русскую политико-правовую науку, заявляя, что ее мысль “шатается из стороны в сторону, как никакая иная 'общественная мысль в мире, — от утопических идей второго крепостного права (советская власть) до столь же утопических пережитков первого”. При этом “правые’ отождествляют интересы России со своими собственными, а “левые” видят B тысячелетней истории сплошные заблуждения, исправить которые они стремятся, апеллируя к немецкой, французской или английской юриспруденции. Установление же реальных фактов вызывает одинаковое отвращение и у тех, и у других. . _и

Первая часть “Народной монархии” называется “Основные положения , в центре ее вопрос “что есть империя?” “Каждый народ мира стремится создать свою культуру, свою государственность и, наконец, свою империю. Если он этого не делает, то не потому, что не хочет, а потому, что не может”. Оценивать способность народа к имперской стройке с точки зрения теоретико-правовой бессмысленно. C этой точки зрения можно оценить только методы стройки и ее результаты.

Солоневич считает не подлежащим сомнению фактом, что империя оказывается тем крепче, чем удобнее чувствуют себя в ней все населяющие ее народы. Сегодняшний возраст Российской империи примерно одиннадцать веков, и она продолжает существовать, хотя и больна коммунизмом. Ho коммунизм — это не дряхлость. Важным фактором государственного строительства и жизнеустройства является индивидуальность народа, поэтому необходимо идти своим, отличным от других путем. “Тем более, что русская национальность, государственность и культура с чрезвычайной степенью резкости отражают индивидуальные особенности русского народа, принципиально отличные от индивидуальных особенностей и Европы, и Азии”.

Своеобразие русской идеи состоит в том, что она всегда перерастала “племенные”, т. e. этнические, рамки, и в конечном счете она стала сверхнациональной идеей. Поэтому наша держава всегда руководствовалась идеей сверхнациональной государственности, однако при том условии, что именно эта идея являлась “определяющей доминантой всего государственного строительства России”. Важнейшим отличием русской нации является то, что построенное ею государство было одинаково удобно или неудобно для всех народов, населяющих это государство.

Доказывает свой тезис Солоневич путем сравнения истории России с историей других стран. “Нашего национального Я мы не можем понять без сравнения его с иными национальными индивидуальностями”. Вот как трактует Солоневич почти протокольным языком некоторые из “индивидуальностей” — “остальные мировые стройки” империй.

Эллада. Иноплеменники — это варвары, метеки, периэки и илоты —· неравноправные гости или побежденные туземцы.

Рим. Граждане Рима, разделенные на две категории, — патриции и плебс, “союзники” самых различных категорий и побежденное население колоний.

Германцы. Завоеванные народы в процессе колонизации превращались в рабов, их земли передавались завоевателям.

Великобритания. Вооруженное или невооруженное ограбление всего, что плохо лежит.

Фраиция. Полная неспособность к какой-либо колонизационной деятельности, потеря почти всех колоний, предельно выраженный национальный шовинизм.

Испания. Почти полное истребление побежденных народов и полный распад империи.

C последним, однако, трудно согласиться. Англичане свирепствовали ничуть не меньше испанцев. Ho дух католицизма, в отличие от протестантизма, позволил вести широкую ассимиляционную политику, результатом которой было возникновение новых наций со смешанной кровью. Этого не произошло в Северной Америке, где “богоизбранные” белые протестанты посчитали для себя невозможным смешение с туземцами и неграми. Туземцев почти не осталось.

Вывод: все стройки мировых империй — в Европе и вне Европы — окончились крахом.

Наконец, Россия. Никаких следов эксплуатации национальных меньшинств в пользу русского народа. Миф о ней как о “тюрьме народов” насквозь ложен, не учитывает уникальности Российской империи, где на протяжении веков мирно сосуществовали сотни этнических и расовых групп, ни одна из которых не была уничтожена, как это случилось, например, с индейцами в США. Te, кто использует термин “империя” применительно к России в бранном смысле, не понимают существа дела, ибо в России отсутствовали эксплуатация и порабощение других народов.

Русская государственность развивалась органически, “своим собственным путем”, отражая индивидуальные особенности народа России, принципиально отличные от тех, которые характерны для населения других стран. “В отличие от Рима и Лондона, которые богатели за счет ограбления своих колоний, центр русской государственности оказался беднее своих колоний. Ho оказался и крепче.

Мы не знали ни инквизиции, ни рабства, ни религиозных войн в державном строительстве. Ha территории Российской империи “были прекращены всякие междунациональные войны, и все народы страны могли жить и работать в любом ее конце”. Мирному сожительству различных народов под единой крышей в процессе непрерывного территориального и географического расширения способствовал “детски простой секрет” — умение уживаться с людьми, которое Солоневич (а до него Достоевский) называл “всемирной отзывчивостью”, психологической доминантой русского человека как народа — строителя империи от Бога.

Эту категорию он берет за основу для понимания происхождения и сущности Русского государства, не соглашаясь в то же время с идущей от учения Монтескье популярной среди либералов теорией факторов, влияющих на дух народа . “Факторы, образующие нацию и ее особый национальный склад характера, нам совершенно неизвестны, — утверждает Солоневич, — но факт существования национальных особенностей не может подлежать никакому добросовестному сомнению”. “Дух народа” — это его основные этнопсихологические черты, данные раз и навсегда, скорее всего, Богом в момент рождения данного народа. Ни география, ни климат, ни религия, ни другие факторы, как утверждал Монтескье, не играют решающей роли в процессе формирования той или иной нации при ее государственном делании. “Географические и климатические условия могут помогать строительству, как они помогали Риму, могут мешать строительству, как они мешают нам. Ho эти условия не могут ничего создать и не могут ничему помешать. Из всех культурных стран мира Россия находится в наихудших географических и климатических условиях — и это не помешало стройке империи. Из европейских стран Франция находилась в самых лучших условиях, и у нее не вышло ничего”.

Характеризуя русский дух, Солоневич много внимания уделяет нашей литературе и тем образам “загадочной русской души”, которые в ней представлены. Это не что иное, считает он, как “кривые зеркала”, не сумевшие отразить ни русской почвы, ни русской культуры, ни русского характера. Последний нельзя понять посредством художественного вымысла гениальных мыслителей, а нужно изучать на основе реальных фактов отечественной истории. “Не обломовы, а дежневы, не плюшкины, а минины, не колупаевы, а строгановы, не “непротивление злу”, а суворовы, не “анархические наклонности русского народа”, а его глубочайший и широчайший во всей истории человечества государственный инстинкт”.

Вся пангерманистская, а по сути, европоцентристская концепция завоевания России целиком базируется на произведениях русской литературной классики. Основные идеи партайгеноссе Альфреда Розенберга почти буквально списаны с партийного товарища Максима Горького. Достоевский был “обсосан” весь, толстовское непротивленчество просеяно до последней песчинки. A потом, заключает Солоневич, получилась форменная ерунда: “Унылые тараканьи странствования”, которые мы называем русской историей (формулировка Горького), каким-то непонятным образом кончились в Берлине и на Эльбе... каратаевы взялись за дубье, а обломовы прошли три тысячи верст на Запад”.

Русскую душу, поясняет далее Солоневич, никто не изучал по ее конкретным делам. Ee лепили по “образам русской литературы” — по онегиным, обло-. мовым, маниловым, рудиным. He случайно в первые годы Второй мировой войны немцы старательно переводили Зощенко: вот вам, посмотрите, какие наследники родились у “лишних” и “босых” людей! Сатира Зощенко в этом смысле “есть не сатира, не карикатура и даже не совсем анекдот: это просто издевательство”.

Наши писатели подарили миру ряд выразительных образов, среди которых “лишние” и “бедные” люди, “идиоты”, “босяки”, “подпольные парадоксалисты и “кающиеся дворяне”. Они отразили “много слабостей России и не отразили ни одной из ее сильных сторон: ни военной мощи, ни наших организационных талантов, ни наших беспримерных в истории человечества воли, настойчивости и упорства — ничего этого наша литература не заметила”.

Солоневич решил своими силами восполнить этот пробел, на базе конкретных фактов описать державный инстинкт русского народа и созидание им своей государственности. Так, Киевская Русь становится империей практически с момента своего рождения, со времен князя Олега. Основной ее чертой, соответствующей русскому духу, было умение уживаться с другими народами. B результате возникло содружество древлян, полян, тюрков, берендеев, варягов, финнов. Ho эти организационные принципы были подвергнуты ревизиям на западноевропейский феодальный лад в эпоху Ярослава Мудрого. Отсутствие впоследствии крепкой центральной власти дало возможность татарам разгромить раздробленные русские княжества.

Подъем национального правосознания начинается на севере — сначала на базе Владимиро-Суздальской Руси, а затем в процессе возникновения Московского государства. B результате татары частично были разбиты, частично ассимилированы. Вновь начинает формироваться империя. Московское государство все дальше выдвигает вооруженные поселения — засеки.

Постоянные нашествия то с запада, то с востока делают жизнь чрезвычайно тяжелой. Каждый человек должен нести тяжкое бремя государственных повинностей. Именно с этим связывается прикрепление крестьян к земле. При этом, подчеркивает Солоневич, правительство заставляло крестьян ориентироваться на перспективу, вести интенсивное, а не экстенсивное хозяйство. Крестьяне оставались полноправными гражданами и с течением времени все больше и больше участвовали в управлении государством. Боярство, то есть вотчинники, постепенно подавлялось и заменялось дворянством — служилыми людьми, не являвшимися владельцами земли.

Воспользовавшись внешними и внутренними, в том числе династическими, неурядицами, боярство и некоторая часть дворянства сначала выдвигает “выборного” царя Бориса Годунова, а затем предает его, разыграв карту Лжедмитрия. Цель — введение на Руси, чуждой русскому духу, польско-шляхетской модели. Ha помощь приглашаются польские интервенты. “Земля” восстает, возмущенная антирусской политикой властолюбцев-космополитов, тягловое крестьянство “сшибает” поляков с боярами и ставит законного “пресветлого корня Августа Цезаря” русского царя Михаила Романова. Вновь Россия сокрушает своих внешних противников. Внутриполитический расцвет знаменуется такими достижениями, как земские соборы, суд присяжных, неприкосновенность личности (законодательно закрепленная) и т. Д.

Солоневич отмечает, что Россия никогда не была закрытой страной по типу Японии во время правления сёгунов (военно-феодальные правители при императорах), наоборот, она жадно впитывала культурные и технические достижения Запада, отбрасывая при этом чуждую ей западную феодальную и религиозную мысль. Европейские порядки Солоневич представляет как “кровавую кашу феодальных войн, в результате которых возникает сильнейший, навязывающий свою волю остальным”. B Европе государственные структуры были тогда запутанны, сложны, неустойчивы и требовали рецепции римского права с его формализмом и бессовестностью закона.

Русское государство тем временем ширится, растет и крепнет. И это весьма относительное, впрочем, благоденствие продолжается до эпохи Петра. Через всю историю Киева и Москвы красной нитью проходит некая доминанта, определяющая национальный характер как мощный государственный инстинкт, который действует не путем разрушения чуждых национальных традиции, а путем постепенной ассимиляции и создания содружества народов. _о

Петровские реформы видятся Солоневичу как ужасающая ломка русской традиции (неписаной конституции) и соответствующих ей учреждений. Правление Петра пришлось на тот момент, когда Россия меняла оборонительную политику на наступательную. B то же время это был период очередного внутреннего кризиса. Пошатнулось православие, элита вновь потянулась к Западу. У России был выбор между Софьей Алексеевной с повторением семибоярщины, Булавиным с его “новыми ворами” и очень плохим, но все же законным царем — Петром. И Россия выбрала Петра. Итоги его царствования были вполне революционными, хотя современникам оно казалось лишь рядом нарастающих безобразий и неудач. Был нанесен тяжелейший удар по православной церкви, разрушено просвещение, здравоохранение, достаточно гуманное и передовое законодательство заменено значительно более жестким и косным западным. Правлению Петра сопутствовала почти беспрерывная череда военных неудач, закончившаяся бесславным Прусским походом. И, наконец, главное — Петр подарил нам крепостное право, разрушил земское самоуправление, отдал землю в собственность дворянству и тем самым поставил между царем и народом слой бездельничающей аристократии, говорившей на каком угодно, но только не на русском языке.

Последующие годы сусального блеска Российской империи, вплоть до правления Павла I, Солоневич считает самыми беспросветными годами жизни русского народа. Страной правила гвардейская казарма. Павел восстановил самодержавие. Николай Павлович сделал первые шаги к освобождению крестьян и для борьбы с поместным дворянством создал бюрократию. Реформы Александра II и Столыпина (освобождение крестьян, судебная реформа, разрушение общины как фискального органа, введение земского самоуправления) возвращали императорскую Россию к идеалу Московского царства.

Ho время было упущено. Элита из национальной стала антинациональной. Заговор интеллигенции, технически оформленный русским генералитетом, буквально смел царскую власть. Западная парламентарная система, которую пытались создать некомпетентные в администрировании люди, рухнула, еще не выстроенная и наполовину. Кровавым кабаком в стране воспользовались большевики. Началась гражданская война. Белая сторона, так же как и красная, оторвалась от интересов русского народа. И никому не пришла в голову самая простая мысль: опереться на семейные, хозяйственные и национальные инстинкты этого народа, а в их политической проекции — “на царя-батюшку, на державного хозяина земли русской, на незыблемость русской национальной традиции — и не оставить от большевиков ни пуха ни пера”. Ho высшее руководство белого движения в основном состояло из республиканцев, и русская народная масса воевала как против красных, так и против белых.

Изрядную долю вины за крах тысячелетней русской государственности несет национальная элита в России, которая со времен Петра I является для страны “подкинутым слоем”, чуждым народным интересам. Вместо нее имеются: 1) крепостники “польского” типа, которые считают свои собственные интересы интересами России (условно — монархическая группа); 2) революционеры различных мастей (утопическая группа) и 3) профессура, вводящая в оборот российской политической жизни хлам, подобранный со всех помоек Европы (республиканско-буржуазная группа).

Из служилой части первой (монархической) группы лишь в последнее время выделился “штабс-капитанский” элемент, к которому причисляет себя Солоневич. Этот элемент должен создать тот слой, который смог бы покончить с вековой “оторванностью интеллигенции от народа” и стать правящей и культурной элитой, выражающей национальную индивидуальность России, а не случайные находки в подстрочных примечаниях к европейской юриспруденции и не собственные сословные или классовые вожделения.

Из фактов русской истории, из анализа доминанты русского народа делается главный вывод о соответствующем наличии русской государственности: “Политической организацией русского народа, на его низах, было самоуправление, а политической организацией народа в его целом было самодержавие”. Это “исключительно и типично русское явление... это не диктатура аристократии под вывеской “просвещенного абсолютизма”, это не диктатура капитала, сервируемая под соусом “демократии”, не диктатура бюрократии, реализуемая в форме социализма, — это диктатура совести, в данном случае православной совести”. Народная, соборная монархия — “совершенно конкретное историческое явление, проверенное опытом веков и давшее поистине блестящие результаты. Это была самая совершенная форма государственного устройства, какая только известна человеческой истории. И она не была утопией, она была фактом”.

Русское государство может быть только монархическим, ибо самодержавие наиболее адекватно менталитету русского народа, географическим и иным условиям России. Солоневич не желает рисовать лишь в розовом цвете и старую, и будущую монархию. Трудности будут и в народной монархии. Bo все времена и у всех народов шла борьба между религиями и сословиями, классами и профессиями, группами и интересами. Это борьба будет идти и в соборной России.

Поэтому нужен человек, который стоял бы над этой борьбой, а не являлся бы ее результатом (каким является всякий диктатор) или бессильной случайностью в этой борьбе (какой является любой президент). “Нам необходима законно-наследственная, нравственно и юридически бесспорная единоличная монархическая власть, достаточно сильная и независимая, чтобы: а) стоять над интересами и борьбой партий, слоев, профессий, областей и групп; б) в решительные моменты истории страны иметь окончательно решающий голос и право самой определить наличие этого момента”.

Царь нужен как олицетворение общественного равновесия, как справедливый арбитр борьбы различных групп русского общества. “При нарушении этого равновесия промышленники создадут плутократию, военные — милитаризм, духовные — клерикализм, а интеллигенция — любой “изм”, какой только будет в книжной моде в данный исторический момент”.

Наряду с монархом необходимо народное представительство, отражающее интересы всех слоев населения страны и всех ее народов, причем обе эти формы верховной власти одинаково необходимы. Их существование гарантирует от завоевания внешнего, от революции, то есть от завоевания внутреннего, и, наконец, от бюрократии, которая являет собой страшную опасность. Солоневич не устает повторять, что враг внутренний бесконечно опаснее врага внешнего. ‘ Невооруженная интервенция западноевропейской философии нам обошлась дороже, чем вооруженные нашествия западноевропейских орд”. Внешний враг сплачивает все национальные силы, внутренний — раскалывает их. Гарантия от бюрократии может быть достигнута только с помощью народного самоуправления.

Итак, русская монархия — это не “средостение между царем и народом , а своеобразный тип государственности, система учреждений, организующих традиции, мнения и интересы народных масс во всех формах местного, профессионального и национального самоуправления. Солоневич вспоминает старую формулу славянофилов: “Народу — сила мнения, царю — сила власти”. Вспоминает и еще одну, афористичную формулировку, принадлежащую перу Вл. Соловьева, — “диктатура совести”.

Цар_Ь — универсальный арбитр, “средний” человек, профессионально подготовленный для управления государством, не связанный ни с партиями или слоя- ми, но связанный в своих решениях и действиях традицией и православной совестью. Убивать его или смещать просто бессмысленно. Уничтожение конкретного человека не останавливает действия системы учреждений. Человек выдающихся способностей, сидящий на престоле, способен серьезно помочь государственному строительству, человек неспособный может затормозить это строительство. Ho влияние монарха не может изменить общую линию развития государства. Bce это необходимо для решения совершенно конкретной задачи — защиты свободы, труда, инициативы и творчества каждого народа и каждого из людей каждого народа.

Солоневич считает своим долгом сказать, что такой меры личной свободы, какую имеют США или Англия, русский народ не будет иметь никогда в силу своего географического и социально-политического положения. При этом он отмечает поистине феноменальный экономический плюрализм самодержавной власти. Проведя основательный анализ экономики Российской империи, он берет на себя смелость сделать следующий вывод: “Царская Россия была самым социалистическим государством мира. Именно в России целый ряд коллективистических предприятий, начиная от казенных заводов и кончая сибирской кооперацией, опиравшейся на мелкую частную собственность, бесконечными “артелями”, строившимися по принципу “трудовых коллективов”, офицерской кооперацией, опиравшейся на нищенское жалование, проявили большую хозяйственную жизнеспособность, чем где бы то ни было в мире”. Самодержавная власть совершенно независимо ни от Оуэна, ни от Маркса искала наилучшие способы хозяйствования и поддерживала все то, что оказывалось лучшим.

Народная монархия — не столько политическая организация, сколько духовная общность народов России на базе русского национализма как идеи, объединяющей нацию и призывающей ее к исполнению исторической миссии на земле — утверждению Божией правды в православном понимании. Поэтому в числе функций русского национального государства, возникшего после падения большевистского режима, Солоневич называет социальные и культурно-воспитательные.

B конечном счете государство русского народа будет обязано ликвидировать сословия, классы и касты, а не заниматься их примирением. И если эта программа-максимум, подчеркивает он, останется недостижимой материально-технически, то во всяком случае государство обязано будет бороться со всяким делением народа на пролетариев и буржуев, на белую и черную кость. Вместо этих понятий нужно выдвинуть принцип государевой службы, подчинения частного интереса интересу общенациональному. Это приведет к замене сословной или классовой основы государства корпоративным строением, при котором каждый занимает в нации то или иное положение “в зависимости от своих личных качеств и своей личной работы — безо всякой оглядки на родословные и на капиталы”.

Важно отбирать и возвышать все ценное, талантливое и добросовестное, что имеется в любых слоях всех народов России. Юридически равновелики и русский ученый, и русский мужик, точно так же как ученый и мужик равновелики в глазах православной церкви. Поэтому неписаной конституцией государства может быть только православие, которое, по Солоневичу, не только и не столько религия большинства русского народа, сколько юридический фундамент государственного творчества. B периоды великих потрясений православная церковь неизменно стояла на страже национальных интересов России и всем своим духовным авторитетом поддерживала власть в минуты ее слабости. История свидетельствует, что сословное разложение всего русского национального строя после Петра I отразилось и на состоянии церкви. Ee традиционная роль в симфонии властей была принижена. Сильная церковь не допустила бы в России рабовладельчества, порнократии и цареубийств, крепостного права до и после 1917 года.

Национальному государству нужно поддержать церковь в годину ее слабости, не допускать на территорию страны иные верования и еретические движения, униатские и прочие организации, которые при падении большевистского “барьера” сразу хлынут в Россию со своими проповедниками, литературой, деньгами и планами. Тогда вместо того, чтобы ликвидировать прежние раскол и унии, придется иметь дело с десятками новых, руководимых из-за границы, где, как известно, подчеркивает Солоневич, “особо искренних друзей России и в заводе не имеется”. Мысль, как видно, провидческая, если судить по той ситуации, в которой оказалась православная жизнь после августа 1991 года, а фактически и раньше, со времен горбачевской перестройки с ее плюрализмом и духовной всеядностью, порожденными вседозволенностью, деидеологизацией и так называемой гласностью.

He обходит Солоневич стороной и национальный вопрос, мысли о котором тоже оказались во многом пророческими. Он выступает категорически против насильственной русификации и настаивает на том, что каждый гражданин и каждая этническая группа имеют право говорить, печатать и учиться на любом выбранном ими языке. Национальное самоуправление должно существовать и вести свою работу на своем языке. Русский язык как общегосударственный должен быть обязателен для внешней политики, армии, транспорта, почты. При таких условиях ни один из населяющих нашу страну народов ни на какой сепаратизм не пойдет. Попытки же раздела России являются преступлением не только против самой России, но и против тех народов, которым удалось бы навязать отделение от их общей Родины. Удача, хотя бы и частичная, этих попыток означала бы, в частности, “ряд войн между разными петлюрами за обладание разными уездами”. Кроме того, хозяйство России уже давно хозяйство специализированное, и любой “раздел” повлек бы за собой полную разруху.

O программе национал-имперского движения, созданного Солоневичем, можно говорить много, каждый ее тезис проникнут глубокой мыслью и сохраняет свою свежесть вплоть до сего дня. Если кто-то захочет глубже ознакомиться с ее тезисами, то может обратиться к журналу “Наш современник , № 12 за 1992 год, где она опубликована на 20 страницах убористого лаконичного текста. Я же под конец прокомментирую правовые идеи Ивана Лукьяновича.

Исходя из русской традиции, он различает право и закон, -подмечая, что, в отличие от западного, русский человек не верил и никогда не будет верить в устроение жизни на легистских началах. Для нас внутренние праведные начала выше формального закона. Никто, разумеется, не отрицает значения законов, но они нужны для человека, а не человек для них. Там, где нет доверия и любви друг к другу, где все считают, как в Европе, друг друга жуликами, — там необходим закон. “Тот, кто боится людей, любит законы”, — вспоминает Соло- невич слова французского юриста Вавинара. Жажда справедливости как Божьей правды, совестливость русских людей — отличительная черта их правосознания и поступков.

Право — неписаная духовная конституция русских, отражающая их поиск юстиции, "высшей правды — справедливости на земле”, замешенная на христианском православии. Законы — источники права, созданные правящим слоем, несущие в себе следы бюрократического произвола полицейского государства Петра I и диктатуры большевиков после 1917 года. Поэтому нужно вместо либеральной светской концепции государства законов, выросшей на безродном масонстве, космополитизме, интернационализме, возродить концепцию православного государства, соответствующую родимой почве русского бытия.

B этой связи, считает Солоневич, коренным образом, фактически заново нужно переработать русское право в соответствии с Божьей правдой, очистить его “от влияния римского права и тех католических и схоластических элементов, которые проникли к нам вместе с французским правовым сознанием. B правопонимании надо отойти от принципов Кодекса Юстиниана и его рецепции европейским правом, вернуться к принципам Ярославовой “Русской правды , к принципам крестьянского мира с его обычным правом, к принципам службы и тягла взамен метафизики права человека. Важно ликвидировать раздвоение в правосознании, которое некоторые современные юристы квалифицируют уничижительно как правовой нигилизм русских, и создать правовую систему, соответствующую и доминанте правосознания, и истории нашего народа.

Нередко взгляды Солоневича расцениваются его идейными противниками как русский фашизм, но именно признание верховенства правового закона в жизни общества — один из веских аргументов против таких поверхностных оценок. Иван Лукьянович сам подчеркивает, что русскому человеку нужна твердая уверенность в дозволенном и недозволенном, нужен строгий режим законности. “Именно в этом пункте, — повторяет он, — наше движение расходится с группировками фашистского типа, недооценивающими ту жажду твердой, но законной и законно действующей власти, которая явилась неизбежным результатом и предреволюционного периода, и тем более революционного”. B возрожденной национальной России придется правовую систему строить законово, на пустом месте, ибо после Сперанского страна так и не смогла получить стабильный свод законов из-за раздвоения русского правосознания, многочисленных реформ и контрреформ, революций и контрреволюций, сопровождавших борьбу за власть в XX веке.

He менее оригинален Солоневич в области материального и процессуального права. Закон должен быть прост, ясен и доступен пониманию среднеразумного человека. Казуистическое наследие средневекового права (“сенатские разъяснения”), противоречивая правоприменительная практика должны быть упрощены, ибо созданы они в корыстных интересах адвокатского сословия, а затем и вовсе ликвидированы. Ликвидации подлежит и адвокатское сословие вообще, но в этом вопросе Солоневич неоригинален, так как эту мысль после Французской революции, названной многими учеными “революцией адвокатов”, активно пропагандировали в европейской юстиции Сен-Симон, а затем его ученик О. Конт, сделавшие, как и наш соотечественник, в правовой системе акцент не на правах, а на обязанностях человека.

Солоневич лишь добавляет, что нельзя превращать суд в спортивное состязание между двумя крючкотворами или краснобаями. Они должны быть заменены институтом корпоративных или государственных правовых советников. Часть же гражданских и уголовных дел должна быть передана в суды присяжных, решающих их на основе не буквы, а духа законов, “моральной и национальной целесообразности” .

B уголовном праве и уголовной политике, по Солоневичу, необходимо вести реальную борьбу с преступностью, заменив формальные признаки состава преступления на органические. Нужно оценивать субъекты преступления в конечном счете с точки зрения его пригодности или непригодности для общенационального сожительства. Рецидивиста-вора нужно судить не за взлом или отсутствие взлома, а за его профессию вообще, за принадлежность к преступному сообществу — мафии. Нации не нужны субъекты с десятками судимостей. Для них на русских просторах можно найти место постоянного жительства. Такое же место можно найти и для пропагандистов всяких новых революционных экспериментов, нужно им предоставить возможность прежде всего попробовать свои замыслы на самих себе — где-нибудь на Новой Земле или на острове Врангеля. B соответствии с русской традицией он выступал против смертной казни, “допуская ее лишь в случаях тяжких государственных преступлений и в особо тяжкие национальные моменты (война и смута)”.

Солоневич был уверен в том, что тяжелая болезнь коммунизма пройдет, империя возродится. Нужно будет строить новую государственность, которая обеспечит русскую правду и русское право, стабильность которой даст гарантии личной и хозяйственной безопасности, свободу в христианской версии каждому гражданину. Такой государственностью в России может быть только народная монархия. Русский народ выйдет из череды потрясений еще более могучим, чем был раньше. Так под молотом стекло дробится, а железо крепнет.

Историческое значение учения Солоневича состоит в том, что, сколько бы он ни открещивался от связей с русской мыслью, идеи его идут от славянофильской традиции. Это очевидно. Многие его идеи совсем не новы. Теоретиков монархизма на Руси было пруд пруди. Оригинальность и достоинства “Народной монархйи” состоят в том, что он: 1) провел четкое разделение между монархией сословной и монархией народной и обосновал не только возможность, но и необходимость именно второй; 2) Солоневич не был дворянином или интеллигентом, желающим облагодетельствовать русский народ, он был частью этого народа и в очень многом исходил из своего огромного личного опыта, помноженного на глубокое знание истории отечественной и зарубежной юриспруденции.

Концепция народной монархии в России в XX веке может на первый взгляд показаться архаической и утопической, не уставал доказывать самобытный русский пророк, но история показывает, что это не так. Революция Мейдзи 1867 года в Японии практически осуществила этот проект — конечно, на своей национальной почве. Основной силой этой революции было японское крестьянство, руководимое императором. Ee результаты состояли в переходе земли из рук феодалов-дворян в руки крестьянских общин, во введении широкого самоуправления, в превращении дворянства в служилый слой, вынужденный продавать свою элитарную выучку государству. Императоры йз бессильных марионеток стали реально значимыми символами народа и власти. Эффект этих перемен общеизвестен. Переход от сословной к народной монархии за рекордно короткие исторические сроки превратил слабую, находящуюся в состоянии кризиса, полуголодную страну в одну из самых мощных в военном и экономическом отношении держав мира.

“Народная монархия” содержит огромный волевой заряд, четкость выводов и целей. Это печатный сгусток юридической энергии мыслителя, любящего Россию всем сердцем. Перед нами позиция автора — бойца до мозга костей, бойца яростного и неустрашимого, патриота и гражданина Отечества. Обладая юридическим университетским образованием в сочетании с воистину уникальным жизненным опытом, “мужик-монархист” выступает против тех, кто десятилетиями говорил от имени народа, писал о народе, управлял им, не зная и не понимая его характера. Время покажет, насколько тот “голос крови”, который пытался уловить Иван Солоневич, отзовется в неразгаданной душе русских, в их судьбе.

Быть может, позволительно сравнить “Народную монархию” для нас со святой водой, которой напоили нищие странники Илью Муромца и которая исцелила его от немощи и наделила неодолимой богатырской силой. “Жидовин”, Батый, Мамай, Карл, Наполеон большой и маленький, Бисмарк, Вильгельм, Гитлер, Черчилль, Трумен... Кто следующий? Клинтон и его величество доллар в лице Сороса? Только помните: кто к нам с мечом придет, от меча и погибнет! Последние фразы Иван Лукьянович при жизни не писал и не говорил, но они органически вытекают из его наследия и лишь произнесены за него автором лекционного курса на злобу дня, под конец, который “делу венец”. Помните сокровенные строки другого, не белого, а красного мужика Твардовского, как и Солоневич, вышедшего из крестьянской, журавлиной России:

Ho даром думают, что память He дорожит сама собой,

Что ряской времени затянет Любую быль, любую боль...

Они звучат юридически, в унисон мятущейся русской душе с ее “шестым чувством” и “вертикалью правосознания”.