Консервативное учение о государстве и праве К. Шмитта

К. Шмитт (1888 - 1985), немецкий мыслитель XX в. стал известен в России только после крушения СССР, и преимущественно узкому кругу философов, политологов и юристов. В большинстве, оценки личности и творчества Карла Шмитта в отечественной и зарубежной литературе далеко не радужные.

Карл Шмитт родился в 1888 г. в немецком городе Плеттенбер- ге в католической семье. Его отец работал в качестве управляющего медицинской страховой компании. К. Шмитт учился в католическом пансионе и государственной гимназии и по достижении совершеннолетия он решил заниматься филологией. Однако, по настоянии дяди он связал себя с юриспруденцией, поступи в Берлинский университет, а потом перебравшись в Мюнхен и Страсбург. В 1910 г. он защитил диссертацию «О вине и ее видах». В 1915 г. он успешно сдал экзамен на должность асессора и в этом же году добровольцем записал в Баварский пехотный полк, но на фронт он так и не попал.

В 1925 г. он вступил во второй брак, после того как первый брак был аннулирован. На этот брак он не получил согласия церкви, за что и был отлучен от церкви. Во втором браке у него родилась единственная дочь.

В 1933 г. он вступил в НСДАП и в качестве юриста сотрудничал с нацистами, за что надолго сохранил за собой образ нацистского юриста. За поддержку нацистов он получил кафедры в Берлинском университете. В 1934 г. он издает работу «Фюрер защищает право», в которой отыскивает основания для политических убийств соперников нацистов. Хотя назвать отношения Шмитта и нацистов нельзя назвать идиллическими. В 1936 г. за симпатии к католицизму и сотрудничество с еврейскими учеными он был подвергнут нападкам со стороны СС и только благодаря Герингу с его заступничеством интеллектуалов К. Шмитта оставили в покое. После окончания войн он был интернирован и только в 1947 г. вышел на свободу. В Нюрнберге он допрашивался в качестве свидетеля, а США пытались даже привлечь его к ответственности за теоретическое оправдание гитлеровской политики в виде концепции больших пространств, в которых государства реализуют свои амбиции развития, но не допускают вмешательства в них других стран. Заместитель государственного обвинителя США на Нюрнбергском процессе Роберт В. Кемпер обвинил его «в участии в подготовке агрессивной войны». К 1945 г. относится работа К. Шмитта «Преступление агрессивной войны в международном праве и основополагающий принцип «нет преступления без наказания, нет наказания без закона». В этой работе он юридически обосновывал недопустимость привлечения промышленников и предпринимателей к ответственности за военные преступления.

После освобождения К. Шмитт был ограничен в возможности заниматься преподаванием и до 1952 г. находился на содержание родственников. Лишь в 1952 г. ему была назначена пенсия. В то же время на родине он подвергался травле за связь с нацистами, хотя в идейном плане он продолжал оказывать серьезное влияние на философскую, политическую и социологическую мысль Европы.

Последние исследования его биографии показывают, что в своих убеждениях он оставался на консервативных позициях и по убеждениям был далек от национал-социализма. Его политическую позицию наглядно демонстрирует то, что он поддерживал проект возможной диктатуры генерала Шляйхера, который провалился, а сам генерал был убит. Во время борьбы двух партий за власть генерал должен был стать диктатором и обеспечить порядок в Германии на традиционных основаниях. Генерал Шляхер выдвигался консервативными кругами Германии, с которыми сотрудничал Карл Шмитт. А.Ф. Филиппов сотрудничество К. Шмитта с нацистами после провала консервативного возврата считает его ошибкой в оценке реальности. К. Шмитт решил остаться в нацистской Германии с победившей силой, чтобы пытаться оказывать влияние на политический процесс^[262]. Фактически он выбрал меньшее из зол в виде Гитлера, еще не подозревая о последствиях. Ведь именно он разрабатывал проекты недопущения Гитлера к власти путем введения авторитарной диктатуры. Но, Президент Германии и основные политически силы не поддержали это движение. Столкнувшись с победой нацистов как фактом, он смирился с ней. Хотя без заступничества со стороны Г еринга вряд ли он бы долго оставался в Германии на свободе, а не в концлагере. Хотя, конечно, многое из наследия Шмитта непосредственно юридически обосновывало нацистскую политику: антилиберализм, доктрина «больших пространств», идея диктатуры и т.п.

К. Шмитт был автором целого ряда фундаментальных работ по праву и государствоведению, которые до сих пор влияют на теоретические построения европейских консервативных интеллектуалов: «Политический романтизм» (1919 г.), «Диктатура» (1921 г.), «Политическая теология» (1922 г.), «Духовно-историческое состояние современного парламентаризма» (1923 г.), «Понятие политического» 1927 г.), «Номос земли» (1950 г.), «Теория партизана» (1963 г.) и др. Огромный массив составляет несколько тысяч писем К. Шмитта к ведущим мыслителям Европы. Очень высоко было влияние идей К. Шмитта во время диктатуры Франко в Испании.

К ведущим началам политико-правовой философии К. Шмитта можно отнести следующие.

Во-первых, К. Шмитт развитие государственно-правового устройства в Европе в течение последних столетий рассматривает как последовательную секуляризацию политики, права, этики и в целом общества. На смену христианского мировоззрения с идей сверхъестественного (чуда) в политику приходит идея всевластия монархии. На смену Бога приходит абсолютная монархия с правом тотального вмешательства в любые общественные дела. С идеей либерализма сначала внедряются начала народной власти и управления с помощью закона как технического регулятора, а потом с атеизмом, отрицанием Бога распространяется отрицание власти вообще.

Для К. Шмитта выходом из такого исторического тупика либеральной демократии и анархизма является только диктатура, которая в условиях деградации парламентской демократии, политического бессилия и всеобщей анархии, будет способной обеспечить выживание и порядок. Как и многие другие консерваторы К. Шмитт давно потерял надежду на то, что возможна реанимация монархии, поскольку идея монархии уже давно отвергнута и мертва в национальной сознании. Только диктатор в критическом для общества состоянии может вернуть мир, стабильность и безопасность. Главную причину светскости государства и секуляризации европейской жизни К. Шмитт сводил к конфессиональной вражде, религиозным войнам. Порядок в обществе мог быть обеспечен лишь секуляризацией власти, которая стала нейтральной по отношению ко всем церквям и конфессиям.

Так, в работе «Номос земли» правовед отмечает: «государственность - это отнюдь не всеобщее, действительное во все времена и для всех наров понятие, а обусловленное эпохой, конкретноисторическое явление. Абсолютно ни с чем не сравнимая, уникальная историческая особенность того, что в специфическом смысле можно назвать «государством», заключается в том, что это государство было своего рода локомотивом секуляризации. Поэтому образование международно-правовых понятий этой эпохи вращается вокруг одной- единственной оси: суверенного территориального государства. Новая величина - «государство» - вытесняет сакральную империю и императорскую власть Средневековья; она ликвидирует также и международно-правовую potestasspirtualis папы и пытается превратить христианскую церковь в инструмент своих полицейских акций и своей политики... Король, т.е. получивший сакральную санкцию на свою деятельность носитель короны превращается в суверенного главу государ- ства»²⁸¹.

Во-вторых, К. Шмитт разработал доктрину деционизма (политического решения) в понимании сущности государственной власти. Для консервативного правоведа государство обнаруживает свою природу не в нормальных обстоятельствах, а в кризисные периоды. Юридические нормы, которые действуют в обычных условиях, оказываются непригодными в условиях чрезвычайной обстановки. Тогда государство своими политическими решениями обеспечивает без нормативной основы порядок и безопасность. Такие решения и формируют новое право, которое действует до следующего кризиса.

По мнению К. Шмитта, такой деционизм (принятие решения) проистекает не из произвольных и искусственных решений, а их самого духа народа, исторической ситуации, условий внешней, природной среды и других факторов. Иными словами, в политическом решении проявляется народный дух, народ сам творит порядок и определяет новые, чрезвычайные нормы права. Фактически идея политического решения порождает перед народом экзистенциальный вопрос - вопрос существования и бытия. А.Г. Дугин с учетом доктрины деционизма видит в выборе России парадигмы развития - выбор пути своего существования. В 1994 г. А. Г. Дугин писал: «Если воля народа сможет утвердить самую себя и свой национальный выбор в этот драматический момент, сможет ясно определить своих и чужих, обозначить друзей и врагов, вырвать у истории свое политическое самоутверждение - тогда Решение русского государства и русского народа будет его собственным, историческим, экзистенциальным решением, ставящим печать верности под тысячелетиями духовного народостроительства, империорстроительства, а значит, и будущее у нас будет Русским»²⁸².

В своем доктрине «исключительных обстоятельств» К. Шмитт продемонстрировал ограниченность позитивистского отношения к праву как комплексу норм права, исходящих от власти. Именно факт, жизненные обстоятельства рождают суверенное решение властителя и формируют содержание права. Тем более в таких критических ситуациях право как таковое отсутствует и появляется в итоге разрешения кризиса суверенным решением.

Разграничение К. Шмиттом суверенной диктатуры и комиссарской диктатуры (диктатуры по поручению) позволяет определить суверенный центр принятия решения. Если комиссарская диктатура зависит от воли назначившего диктатора суверена, то он не может считаться полновластной. Только в суверенной диктатуре диктатор несет в себе всю полноту власти и не принимает ее от другого носителя власти. Теория деционизма позволяет точно определить суверена - это тот, кто принимает окончательное политическое решение в чрезвычайной ситуации. Деционизм вполне пригоден в сфере практической политике, поскольку позволяет увидеть суверенный центр принятия решения и определить наличие суверенитета в конкретном государстве (например, его отсутствие в колониях, протекторах, зависимых в экономическом и политическом отношении государств).

В-третьих, К. Шмитт является автором определения политики как сферы различения своих и чужих. Только такое различение идентифицирует государство и определяет национальную идентичность. К. Шмитт пророчески предсказал консолидацию современных государств по принципу оппозиции «свои-чужие». Борьба с внешним врагом, «чужим» стала решающим фактором отождествления человека с государством и сплочения народных масс под началом государственной власти. В современных условиях разделение на врагов и друзей непосредственно используется в международной политике и к нему часто прибегают для консолидации общества (например, правительство США удерживает легитимность и обосновывает имперские амбиции именно таким различением своих и врагов). Перед образом внешнего врага нация мобилизуется и оказывает поддержку правительству, не взирая не существующие разногласия и недовольство властью.

В-четвертых, К. Шмитт стал создателем новой концепции в международном праве «больших пространств». По этой доктрине государства имеют право на внешнюю экспансию в те территории, которые являются местом их геополитического притяжения, реализации национальных интересов. При этом все третьи страны не должны вмешиваться с интервенциями в это большое пространство. В данной доктрине К. Шмитт возрождал по сути дела империостроительство и юридически обосновывал право Германии, которая потеряла свои колонии, на захват новых территорий. При этом «большие пространства» ведут к трансформации самих государств от средств обеспечения порядка и организации к освоению новых территорий. В качестве одного из прецедентов «большого пространства» К. Шмитт приводит доктрину Монро, которая первоначально воплощала независимость американских государств и невмешательство в их политику. Со временем доктрина Монро приобрела дополнительный элемент: право на расширение своего жизненного пространства.

В третьем рейхе К. Шмитт увидел возможность воплощения в жизнь инстинкта «большого пространства», своеобразного второго рождения империи. По поводу возможной судьбы Г ермании он писал: «Сегодня возник могущественный Г ерманский рейх. Из слабого и бессильного центра Европы возник сильный и неприкосновенный центр Европы, который в состоянии оказать воздействие на средне- и восточно-европейское пространство своей великой политической идеей, уважением каждого народа как жизненной действительности, определяемой родом и происхождением, кровью и почвой и отклонить вмешательство чуждых пространству и ненародных сил. Дело фюрера присвоило идее нашего рейха политическую действительность, историческую истину и великое международно-правовое будущее»²⁸³.

В-пятых, интерес представляет взгляд К. Шмитт на сущность закона как средства пространственного деления и организации сообщества людей. К. Шмитт выступает против позитивистского толкования закона как правил долженствования, которые уже в XX в. стали вызвать нормомахию - борьбу против волюнтаризма законодателя.

Правовед предложил вернуть утраченный смысл термину закон, восходя к греческому слову номос. Номос в греческом языке означал раздел захваченной земли. Закон, номос рождался в процессе освоения земли и ее распределения. В работе «Номос земли» он отмечал: «Nomos же происходит от глагола nemein, означающего как «разделять», так и «пасти». Поэтому номос - это тот непосредственный образ, который делает пространственно зримым политический и социальный порядок того или иного народа, первое измерение и размежевание пастбища, т.е. захват земли и заключенный в нем, вытекающий из него конкретный порядок; говоря словами Канта: «закон разделения того, что находится на земле, на мое и твое»; или, если мы используем другое тосное, на этот раз английское, выражение: radicaltitle. Номос - это мера, в соответствии с определенным порядком делящая поверхность Земли и ее локализующая, а также заданная этой мерой форма политического, социального и религиозного порядка. В акте захвата земли, в основании города или колонии становится зримым тот номос, руководствуясь которым делается оседлым, т.е. привязывается к определенной местности тот или иной народ, племя или отдельная группа,

а определенный участок земли становится своего рода силовым полем

284

устанавливающегося порядка»^[263].

Соответственно, по мысли правоведа закон (номос) земли определяет характер устройства общества и зависит от взгляда на земное пространство. После эпохи великих географических открытий изменилось пространственное понимание земли и постепенно стало формироваться общее международное право, которые в перспективе может преобразоваться в мировое право.

В-шестых, К. Шмитт стоит у истоков типологии государств на государства суши и государства моря с точки зрения господствующего пространственного мировоззрения. В доглобальную эпоху доминировали государства суши и их законом был захват и освоения земли, а море считалось свободным. В позднее время после открытия Америки море стало включаться в сфере освоения, но при этом стало резко заметным разделение на континентальные державы суши и империи моря. Империи моря изначально отличались экспансией и стремились к обеспечению свободы в морском пространстве и морских коммуникациях. Державы суши же, напротив, продолжали стремится к террито- ральному захвату и разделу территорий. Империи моря (талассо- кратии) стремятся из господства на море обеспечить господство в морской торговле и потому ратуют за ликвидацию границ и препон и на суше. Державы моря, которые чаще всего имеют островное положение (Англия, США), претендуют на мировое господство и создание общего мирового права на основе принципов свободы моря и свободы морской торговли с гарантиями доступности проливов для держав моря.

О роли Англии как соединения суши и моря К. Шмитт писал следующее: «Остров Англия оставался частью этой составляющей центр планетарного порядка Европы, но одновременно он отделился от Европейского континента, и Англия заняла всемирно-историческую промежуточную позицию, в течение более чем трех столетий пребывая ofEurope, notinEurope. Великое равновесие суши и моря обусловливало равновесие континентальных государств по отношению друг к другу, но одновременно препятствовало установлению морского равновесия между морскими державами»^[264].

Весьма интересную часть наследия К. Шмитта составляет критика парламентской демократии, которая во многом и сегодня остается актуальной и используется неоконсерваторами, например, французским мыслителем А. Бенуа.

В первую очередь К. Шмитт отмечает первоначальные доводы в оправдание парламентаризма, которые продолжают использоваться до сих пор. Так, одна из целей парламентаризма в борьбе против монархической власти была в осуществлении политического отбора наиболее лучших и компетентных руководителей. Однако, К. Шмитт парирует этот довод ссылками на политическую практику, где на деле парламент не показывает отбора политической элиты: «Но способен ли парламент на самом деле образовывать политическую элиту, очень сомнительно. Сегодня, пожалуй, на это инструмент отбора не будут возлагать такие надежды... Но дело обстоит еще хуже и почти уничтожающе для тех надежд: в некоторых государствах парламентаризм уже привел к тому, что все общественные дела превращаются в объекты добычи и компромисса между партиями и их приспешниками, а политика, очень далекая от того, чтобы быть делом элиты, стала весьма презираемым делом весьма презираемого класса людей»^[265].

Среди заметных невооруженному взгляду недостатков парламентаризма К. Шмит называл следующие.

1. Подмена дискуссии как средства достижения политической истины и компромисса партийным монизмом в идеологии. На практике дискуссия в рамках партии, особенно в условиях голосованиях за законопроекты минимальна. Более того, партийная дисциплина вынуждает депутата отказываться даже от собственного политического мнения. Партии же в свою очередь представляют социальноэкономические силы в обществе, а не весь народ. По словам К. Шмитта «аргумент в подлинном смысле, который характерен для настоящей дискуссии, исчезает. На его место в переговорах партии приходит целеустремленный расчет интересов и силовых шансов»^[266].

2. Механицизм парламентского принятия решений, основанного исключительно на математическом большинстве голосов. Соответственно, не убеждение в своей правоте играет роль, а умение получить большинство голосов или политических сторонников.

3. К. Шмитт одним из первых увидел в демократизме и парламентаризме черты тоталитаризма. Идея равенства, требование общей воли в форме закона ведут к гомогенности и единодушию. Все различия, плюрализм попросту невозможен практически, поскольку парализует деятельность парламента.

4. К. Шмитт отмечает мифологию народного выбора парламентарием в связи с использование инструмента пропаганды и медийных технологий. Он отмечает в предвыборных технологиях манипулирование общественным мнением и фактически указывает на управляемую демократию. Выбор за народ делают политические силы через средства массовой информации, которые зомбируют общественное мнение и делают его управляемым и прогнозируемым, заданным для власти. Сущность такой системы управления К. Шмитт описывает так: «народ путем правильного воспитания можно привести к тому, что он правильно осознает свою собственную волю, правильно ее формирует и правильное выражает. Это практически не значит ничего иного, как если воспитатель идентифицирует, по крайней мере, временно свою волю с волей народа; не говоря уже о том, что содержание того, что будет хотеть воспитанник, тоже будет определено воспитателем»^[267].

5. К. Шмитт показывает трансформацию демократической власти в аристократическую или технократическую. От народной власти в скором времени после реформ ничего не остается, власть переходит в руки избранной части парламентариев. Вот что он пишет: «когда только представителям истинной демократии предоставляются политические права, и в то же самое мгновение возникает новая аристократия - старое социологическое явление, которое повторяется в каждой революции и появляется вовсе не только с социалистами ноября 1918 г., а всюду в 1848 г. демонстрировало так называемых «старых, настоящих республиканцев»).

В целом К. Шмитт критикует парламентскую демократию за нереалистичность прямого народного правления и подмену народного суверенитета суверенитетом парламента и правительства: «собственно, решать должен был весь народ во всей своей реальной совокупности, как это было изначально, когда еще все члены общины могли собираться под деревенской липой; но по практическим причинам сегодня невозможно встречаться всем в одно время в одном месте; также невозможно и опрашивать всех из-за каждой подробности; поэтому разумно было помочь себе с выбранным комитетом доверенных лиц, и вот это как раз и есть парламент. Таким образом, возникает известная иерархия: парламент - это комитет народа, правительство - это комитет парламента. Вследствие этого идея парламентаризма появляется как нечто демократическое по своей сущности. Но вопреки всей одновременности и всем своим связям с демократическими идеями идея парламентаризма таковой не является, как не восходит она к быстроте с точки зрения практического рассмотрения. Если по практическим и техническим причинам вместо народа решения принимают доверенные лица народа, то и одно единственное доверенное лицо народа тоже может принимать решения от его имени, и такая аргументация, не прекращая при этом оставаться демократической, оправдала бы анти-

vy 289

парламентский цезаризм»^[268].

Помимо приведенных претензий по адресу парламентаризма К. Шмитт приводит целый ряд других недостатков:

- господство партий;

- неделовая, субъективная кадровая политика партии;

- «правительство любителей»;

- постоянный правительственные кризисы;

- бесцельность и банальность выступлений в парламенте;

- снижающийся уровень парламентских манер;

- ведущие к упадку методы парламентской обструкции;

- злоупотребление парламентских иммунитетом и привилегиями.

5.3.