§ 2. Смерть как проявление мужества

Опираясь на фольклорные данные, мы постараемся здесь выяснить и описать ментальные установки на смерть у народов Карачаево-Черкесской Республики. Так, у черкесов говорят: "ГъащІэм и кІыхьагъыр зыми ищІэркьым" (220.

Не надо обожествлять умершего: "Къамылъху лІэжыркъым", т.е. не­рожденный не умирает, т.е. мы все земные люди: времени своей смерти, сво­его часа исхода, своего отпущенного срока никто не знает. Поэтому адыги мудро заявляют: "Къыщалъхунур зэримыщІэм хуэдэу, щылІэжынури зы- ми ищІэркъым", т.е. как никто не знает, как он родится, так никто и не знает, когда он умрет (220. 111-113).

Мертвого с живым не сравнивают, это сущности разных измерений, говорят адыги заявляя: "ЛІар псэум пащІэркъым". Смерть не выбирает: ста­рый или молодой, возраст его жертвы ему безразличен. Отсюда: "ЛІэныгъэр жьыгъэ щІэлагъэкъым", т.е. смерть не связывают со старческим возрастом. По ментальности адыгов, смерть - неделимая доля: "ЛІэныгъэр Іыхьэ мыгуэшщ". Кто выживет от болезней, кто не умрет, тот станет мужчиной, го­ворили адыги, заявляя: "МылІэр лІы мэхъу" (220. 113, 114).

Говоря о бренности тела, говорили и о бренности души: "Нэри хьэхущи, псэри хьэхущ", т.е. буквально: и глаз, и душа взяты в долг. И нет живого, кому не предстоит смерть: "Псэ зиІэм, ажал иІэщ", т.е. у ко­го душа есть, у того и смерть есть.

Чем социальная смерть при жизни, лучше физическая смерть, считали горцы.

О сложности жизни говорит пословица: "Сымаджэр къанэри, щІэупщІа-кІуэр лІащ", т.е. больной остался жив, а навестивший, проведав­ший умер. О жизнелюбии адыгов говорит поговорка: "Упсэуху уогугъэ", т.е. пока живой надеешься, что здоровье вернется. Жизнь человека не есть сплошное веселье: "ЦІыхум и дунейр гуфІэгъуэ зэпыту ихьыркъым", - гово­рит мудрость горцев. И лучше умереть достойно, чем жить без чести:

"ЩыІэкІей нэхърэ кІуэдыкІафІэ".

Различая образы мышления молодых и старых, пословица адыгов го­ворит: "ЩІэр къэхъунум щІэнэцІурэ жьы мэхъу, жьыр блэкІам щІэнакІэурэ мэлІэж", т.е. молодость в ожидании будущего стареет, старый, иронизируя над прошлым, умирает (220. 120, 122). История есть смена поколений, и эту диалектику ухватывает пословица адыгов: "ЩІэр къокІуэ, жьыр мэкІуэж", т.е. новое идет, рождается, старое уходит, умирает. От смерти нигде не спря­чешься, и потому говорят: "Ажалым пхъуантэ кІуэцІми укъыщигъуэтынщ", т.е. смерть найдет и в сундуке.

Безрассудно сильно предаваться горю по-адыгским и, вообще, по гор­ским обычаям, не следовало, так как это выглядело бы как ханжество и ли­цемерие. И потому говорили: "Бгъеям куэдрэ укІэлъымыгъыжь", т.е. вслед оплаканному больше не плачь (220. 122-125). А в критические ситуации го­рец подбадривал себя: "Е улІэн, е улІын", т.е. или умрешь, или станешь муж­чиной. Выразить соболезнование - означало для горцев оказать уважение и к умершему, и к его семье, и потому говорят: "ЛІэныгъэр зэи жьы хъуркъым", т.е. выразить соболезнование никогда не поздно. Что может быть страшнее смерти? Оказывается, существуют вещи страшнее смерти:

а) это жизнь на войне;

б) позор.

Вторая улавливается адыгским менталитетом: "ЛІэныгъэм нэхърэ емыкІум фІэлІыкІ", т.е. позор хуже смерти. И чтобы этого не случилось, надо понимать, что "лІэныгъэм лІыгъэ хэлъщ", т.е. умереть достойно - мужество, или: "ЛІыхъужьыр зэ лІэгъуэщи, къэрабгъэр тІэу лІэгъуэщ"(220. 129-134). Пародоксально, но факт, что у черкесов смысл прожитого оценивается через форму выражения горя после смерти: "Укьыщальхуам псори гуфІащ, ущылІэкІэ зыхуэбгъагъыжыфмэ", т.е. узнать, что после твоего рождения все радовались можно, если ты после своей смерти заставил всех поплакать. О различии между смертью человека и животного говорит меткая пословица адыгов: "ЦІыхур лІэмэ и цІэр къонэри, выр лІэмэ и фэр къонэ", т.е. если умирает человек, остается его имя, а если вол пал, остается лишь его кожа. И даже приговоренному к смерти люди дают последнее слово: "ЯукІынри ягъ- эпсэлъэж". Смерть не друг, захочет - не спрашивает, т.е., все равно от нее вежливости не жди: "Ажалыр ныбжьэгъукъым, къыпхуеймэ

къоупщІыркъым", - говорят адыги (220. 141-170).

Никто не хочет, не любит могилы: "Кхъахэ хъуари кхъэм ехъуап- сэркъым", т.е. и дряхлый не жаждет могилы. И даже на кладбище не спря­чешься от смерти, говорят адыги: "Кхъэм зыщызгъэпщкІури кхъэм йокІуэлІэж". Умирающий адыг-герой часто просил: "Вложите мое имя в пес­ню как вечный подарок, как вечное имя мне". И соответственно близко к этому звучит пословица: "Мывэ сыныр мэкІуэдыж, мыкІуэдыжыр уэрэдщ", т.е. и надгробный камень исчезает, лишь песня не исчезает.

Адыги отождествляли смерть и ведьму, и потому интересна послови­ца: "Удыр и щхъухьым ехьыж", т.е. ведьма погибает (умирает) от своего же зелья.

А между тем земля нас всех приберет: "ЩІы фІыцІэм щІэмыхьэжын

щыІэ-къым", - "все будут в черной земле" (220. 170-182).

Живой человек - деятельное существо, он имеет и врагов, и друзей, его и бранят, и хвалят. Потому и существуют у адыгов пословица: "Ямыубри бэным дэлъри зэхуэдэщ", т.е. тот, кого не бранят, подобен тому, кто в гробу лежит. Или от себя добавим: "Упсэумэ ныбжэгъуи жэгъуэгъуи уиІэнущ, мыпсэужращ зыри зимыІэжри, зыми хуэмейжыр", т.е. если будешь жив, бу­дешь иметь и друзей, и врагов, и лишь у неживого никого нет, и ему ничего не нужно. Или: "ЩІым щІэлъращ зи цІэ жамыІэжыр, упсэуху уи цІэр яІуэтэнущ: фыкІэми, ІейкІэми", т.е. не склоняют имя лишь лежащего под землей, имя живого, пока он жив, склоняют или по-хорошему, или по- плохому, т.е. он приковывает к себе внимание, с ним считаются.

Несколько по-иному (смещены акценты) смотрят на смерть абазины. Так они говорят: "Какова жизнь, такова и смерть", если бедным прожил жизнь, то и смерть тяжелую принял, в нищете и умер. И, вообще, не стоит обольщаться жизнью: она всего лишь в долг нам дается. Для умершего и те, кто его любил, и те, кто его ненавидел, становятся ему одинаковы (220. 213, 223, 225), т.е. умерший бесчувственен к живым; покойник равнодушен и к нам, любившем его живым. "Пока жив человек, он надеется, лишь покойник ни на что и ни на кого не надеется", - говорят фаталистично, безысходно аба­зины. Не для всех смерть катастрофа: "Аджв йпсра аджв йзымшрапІ", т.е. смерть одного может стать счастьем для других (т.е. рабов, наследников, ес­ли умер деспот и т.д.). Абазинский менталитет четко улавливает, что от смерти нет спасения: "Апсра акІвмызтын ъазагІва змам гьаъам", т.е. от вся­кой болезни есть лекарство, только от смерти нет. И, вообще, все мы стано­вимся равны после смерти. И даже форма смерти важна, а потому, "Кто не боится смерти, того и пуля не берет; и смерть требует мужества".

Как и абхазы, и адыги, абазины просят величать живого, но имя умершего громко не произносить, т.е. не надо теребить его душу на том све­те, надо дать ему покой. И потому они говорят: "Апсы днарыскІьата абза угІайыхъ", т.е. отодвинь мертвого, а живого приблизь (220. 226-234). Не плачь ханжески много. И даже если искренне переживаешь, не горюй, тре­бовала ментальность абазин, заявляя: "Апсы дыгьгІабзагылхуам", т.е. умер­ший не встанет. Презирая жадных говорили: "Апсынамхъа апсы йпыц ыцІихпГ, т.е. жадный даже у мертвого зуб вырвет.

Имея ввиду рыцарство мужчин, их твердость духа, абазины заявляют: "У мужчины слезы дороже, чем кровь", т.е. телесная рана - ничто по сравне­нию с душевной. О безнадежно больном или ленивом говорили: "Дыгьду- нейым дгьахратым", т.е. не жилец этого и того света. Об умершем поэтично заявляли, что луч его угас: "Инур цатІ". О живущем, с трудом цепляющемся за жизнь, говорили: "Йпсы напІыла йымапГ, т.е. душу свою держит руками, т.е. едва жив. Или говорили: "душу свою держит сжав зубами". Как и все че­ловечество, абазины придерживаются правила: "Йпсыз йычвгьа гьырхІвум", т.е. о покойнике плохо не говорят, так как это неэтично, или так не мстят. Если плохо будешь говорить об умершем, он может тебя забрать на тот свет, считали абазины. Считалось также, что плохие слова имеют возвратную си­лу, и они могут погубить того, из чьих уст, они вышли. Плохо об умершем не

говорили исходя из:

а) уважения к умершему;

б) необходимости соблюдения правил приличия;

в) боязни мести со стороны мертвеца.

Отсюда, о покойнике говорили: бог ему судья.

И кому бог дал душу, говорили абазины, тот смертен: "Псы зхъу ад- жьаль йымапІ" т. е. кому дана жизнь, тому не миновать смерть. (220. 235­261). Но абазин не оставляла мысль, что "если бы каждый знал свои недос­татки, не было бы смерти". Как и у черкесов, для абазин истинна мысль: "смерть придет - и в сундуке тебя найдет"(220. 261-264). Чем потерять свое лицо, чем опозориться, лучше умереть, утверждает абазинская пословица: "Унапа ухъыцІра ацкІыс упсрыквын рыцІа йагъьпІ"(220. 267). Вместе с тем, никто не стремился побыстрее попасть на тот свет, и потому абазины гово­рили: "умрешь, никто не воскресит", т.е. ни у кого в природе нет ни сил, ни способностей воскрешать. И даже накопленные богатства не помогут: "ум­решь - все останется". Но на свете останутся как наследство потомки и дела. И особенно долгую жизнь будут иметь умные, метко сказанные слова, и по­тому абазины замечали: "Ахъата псрыгьи, ажва гьпсуам", т.е. человек уми­рает, а слова его остаются. Вечно в цене не золото, а дело рук простых лю­дей, именно крестьянский урожай не даст никому умереть. И потому верна мысль: "Имевший золото умер с голоду, а имевший урожай спасся". Когда умирает человек, женщины плачут, но как плачут? Притворно или искренне? В этом смысле интересна мысль абазин: "Смерть князя - притворный плач крепостных", т.е. умер деспот, и разносится по округе мнимый ритуальный, фальшивый плач подчиненных.

И обращая внимание на жадных потомков, наследников умерше­го, абазины говорят: "Смерть буйвола - пир собакам" (220. 267-286), т.е. по-собачьи жадно они растаскивают (делят) наследство. Абазины четко улавливают что существует 2 вида смерти: смерть физическая и смерть социальная. Страшнее всего социальная смерть. Такое могло произойти и с живым человеком. И потому говорили: "Ушбзу упсра ацІкІыс айчва гьаъам", т.е. нет ничего страшнее, чем умереть живым. О том, кто умер физически и о котором быстро забыли, говорили, что он дважды умер: "ГІванпсра далашватІ", т.е. он быстро выпал из социальной памяти.

Ногайцы же обращают наше внимание на то, что тема смерти непри­ятна для живущих, и потому, когда говоришь о мертвых, радость живых убывает, но тем не менее, если "джигит умирает, слава о нем остается"(220. 305, 353). Люди, при жизни не нашедшие общего языка, и после смерти друг друга не поймут. И потому, по-ногайскому менталитету, есть установка: "Не уважающие друг друга при жизни, после смерти не плачут". И здесь, в данном случае важна этическая сторона поведения: "веление совести на этом свете сильнее, чем муки ада на том свете" (220. 355, 357).

По карачаевским ментальным установкам, смелый умирает один раз, трусливый тысячу раз, вообще "хомух" - трус погибает раньше своей смерти. И потому есть призыв: "Лучше умереть, совершив подвиг, чем погибнуть от трусости" (220. 17-19), или: "Настоящий мужчина рождается для родной земли (села), а умирает за народ". Осмысливая такое грозное явление, как война, карачаевцы замечают: "войны без смерти не бывает", но "человек с человеком не умрет" (не даст умереть во взаимопомощи) (220. 19-24). Говоря о форме смерти, карачаевцы мудро замечают: "Кто умирает не своей смер­тью, тот умирает дважды", или: "Аман адам аман елюр", т.е. плохой человек умрет плохой смертью (220. 24, 25). Нет и не было на свете бессмертного, а потому: "однажды родившийся, однажды и умрет", и "мертвый без савана (похорон - М.Ш.) не останется". И при этом бесцеремонно являясь, "смерть приходит не спрашивая". Но честное имя, "честь сильнее смер­ти", и после смерти хорошего человека остается его доброе имя (220. 27­28). Как и другие народы, карачаевцы ясно осознают, что от смерти не убежишь, если "аджал" - смерть, рок пришел, от него спасения нет, от­срочку он не дает. И потому: "Осият аджал келтирмез", т.е. завещание (предписанное богом, судьбой, роком) смерти не приносит (220. 30), т.е. человек может написать завещание, но смерть может посмеяться над ним и не прийти, т.е. завещание автоматически смерти не приносит. Но может появиться социальная смерть при живом теле. При этом состояние может быть таким, что "тело есть, души нет". Но для горца опаснее дру­гая форма социальной смерти: "позор жены - смерти подобен для муж­чины", т.е. мужчина будет везде высмеян, не принимаем ни в какие об­щества, если на жене его будет висеть позор, т.е. это вдвойне позорно для мужчины. И потому лучше душа гортань прорвет, чем имя потускне­ет.

А вообще, мечты, ожидания, грезы (так далеки и высоки они) на вер­шине горы, а смерть (вот она здесь) на плечах, т.е. ангел смерти подстерегает нас в любую минуту. И что остается после смерти? "После смерти скотины кости останутся, человек умрет - останутся дела (220. 31, 52, 62, 71, 74, 77.), говорят горцы.

Таким образом, исследуя афоризмы народов КЧР, мы замечаем, что все горские народы имеют сходные ментальные установки, где важны и форма смерти, и честь, и имя после смерти. И сама смерть воспринимается как неотвратимое явление. Но у наших народов нет устрашающих образов смерти. Смерть есть как бы продолжение дел на Земле, но она вершится с более героическим усилием, с собранностью в великую минуту напряжения. Считалось, что форма смерти зависит от морального поведения человека на земле, что доброго человека ожидает благородная форма кончины, а злого - недобрая. При всем при этом для всех горцев смерть есть форма проявления мужества. Но горцами очень болезненно и как позорное явление восприни­малась социальная смерть. Людей, находящихся в этом состоянии, горцы третировали. Хотя и жалели, но подвергали остракизму духа, вежливо отка­зывали в чести, не хотели быть с ними в одном обществе.