Смех и общественная стратификация.

Статусные, иму­щественные, образовательные, властные различия групп и лично­стей оказывают несомненное влияние на систему их социальных и культурных ролей, а следовательно, на характер восприятия и со­здания комического.

123

Исторически смех, выраженный в обрядах, ритуалах и празднич­ной жизни, служил противовесом социальному неравенству, нивели­руя сословные и кастовые различия. Утопические интенции смеха моделировали всеобщее, хотя и временное равенство, принижая высших и возвышая ничтожных. Особенно показательны праздники в условиях кастового устройства. Так, М. Мариотт пишет об индийском холи — ежегодном деревенском торжестве, посвящен­ном богу Кришне: «…то был порядок, прямо противоположный соци­альным и ритуальным принципам обыденной жизни. Каждый бунтарский акт во время холи подразумевал какие-то противополож­ные, позитивные правила из повседневной социальной жизни в дерев­не. Кто эти улыбающиеся мужчины, которых так безжалостно бьют по головам женщины? Это самые зажиточные крестьяне из брахманов, а бьющие… — это жены батраков из низких каст, ре­месленников или слуг — наложницы и кухарки своих жертв»¹. Нечто подобное происходило и на римских сатурналиях, где рабы играли роль хозяев, а хозяева — рабов, на средневековых карнавалах с пародированием священнослужителей и т. д. При этом можно заметить прямое соответствие между жесткостью и устой­чивостью социальной структуры, с одной стороны, и степенью свободы во время праздника — с другой.

Жесткость и иерархичность структур подчинения со временем приобретала все более мягкие и скрытые формы: европейская циви­лизация постепенно отказывалась и от утративших функциональность смеховых эгалитарных обрядов. Тем не менее смех сохранил это уто­пическое стремление к равенству и упразднению властных раз­личий — оно переместилось в область литературных произведений, анекдотов, народной сатиры, шуток и т. д. Объект смеха в большин­стве случаев представлен как некто наделенный властью — глава государства, чиновник, лицо высшего сословия, богатый человек, уче­ный или священник (последние как лица, обладающие духовной вла­стью). При этом задачей смеха всегда было принижение образа вла­сти, низведение его на один уровень с обычной жизнью, что снимает с него всякий сакральный и пафосный налет, освобождает от подсозна­тельного или сознательного страха перед высшим авторитетом. Сле­дует заметить, что комизм развенчания — следствие не только генети-че-ской символики равенства, но и самой техники смешного — чем пафоснее и выше объект смеха, тем сильнее он ударяется об обыден­ность при своем падении, чем трепетнее мы думаем о нем, тем избы­точнее будет понимание его ничтожества.

Подобные тенденции развенчания священного можно увидеть в феномене классового смеха в интерпретации марксистской филосо­фии. Смех над отжившими формами социальных отношений здесь вписан в историю общества: его пики приходятся на кризисные пери-

¹ Цит. по: Тэрнер В. Символ и ритуал. М., 1983. С. 248. 124

оды смены формаций, когда уходящий класс пытается удержать ускользающую власть. Демиургом смеха здесь предстает сам объек­тивный ход истории: «хитрость истории» по Марксу проистекает «не из остроумия отдельных лиц, а из комичности самих ситуаций»¹ . Иначе говоря, такой смех есть прежде всего порождение определенных соци­альных условий, за долгое время подготовивших атмосферу для вос­приятия комического — высветив углубившиеся противоречия и по­казав смехотворность старого миропорядка. Так, смех над богами еще за несколько столетий до Лукиана воспринимался бы как циничное святотатство: потребовалось время для коренных изменений в обще­ственном сознании для создания и восприятия именно лукиановского, «безбожного» типа смеха. Таким же примером исторически обуслов­ленного и социально подготовленного комического является смех М. Сервантеса и Вольтера, А. Чехова и С. Довлатова и др.

Тем не менее представление о смехе только как о «революцион­ном оружии» не совсем правомерно. Смех может быть использован и другой стороной конфликта. Высмеиванию можно подвергнуть все новое, выходящее за рамки консервативных стандартов; история пред­лагает немало примеров из этого ряда: от насмешек фракиянок над Фалесом до советских карикатур на стиляг, от осмеяния распятого Христа до одобрительного смеха на сталинских съездах. Это — смех, усиливающий конформизм, укрепляющий status quo в социальной иерархии, освящающий власть традиций, обычаев, сословий, каст, клас­сов и т. д.

В своей смысловой наполненности подобный смех значительно проигрывает смеху вольному: он линеен, однонаправлен, лишен воз­рождающих начал, его смысл состоит только в дискредитации, «сим­волическом убийстве» противника. Происходит это прежде всего по­тому, что смех превращается из самостоятельного и самодостаточного явления в часть чего-то иного. Этим иным является идеология гос­подства: практически все явления, попадающие в сферу идеологиче­ского притяжения, теряют свою автономность и занимаются обслужи­ванием власти. «Идеологически подкованное» комическое так же, как и мораль, религия, искусство, наука, превращаясь в рупор властных интересов, остается похожим на себя только на формальном, термино­логическом уровне, по своей сути и содержанию будучи не более чем лозунгом и агитплакатом.