2. Практика и отчуждение

Такое понимание практики, на первый

взгляд, мало соответствует историческому

опыту большинства людей, для которых мир

представал в его чуждости и враждебности

человеку как господствующая над ним слепая

и неразумная сила, уподобленная действию

природных стихий или "чужой воли".

философской традиции такой мир получил

название "отчужденного мира". Нет смысла

описывать его во всех деталях и

подробностях - проблематика отчуждения

многократно анализировалась. Существенно

другое: любая попытка фетишизации,

абсолютизации отчужденного мира в

философском или научно-теоретическом

сознании делает невозможным его понимание и

истолкование как практики. По логике такого

сознания человек как разумное существо не

может участвовать в создании мира,

превращающего его в своего раба и пленника,

а если он как-то и связан с ним, то отнюдь

не в качестве его творца.

Действительно, как можно примирить друг с

другом существование отчужденного мира, во

всем враждебного человеку, и практики,

ставящей человека в центр этого мира?

Понятие практики и отчуждения как бы

взаимно отрицают друг друга. Но именно в

рамках этой антиномии движется знание о

мире, задается подлинный масштаб и границы

научной теории. Пока знание о мире не будет

доведено до осознания его как

человеческого, или практического, мира, оно

не может считаться законченным, полным,

претендующим на теоретическую истинность.

Любой вид знания о мире в его отчужденности

142

от человека, как природной, так и

социальной, есть несовершенная, а то и

просто ложная форма знания, приписывающая

миру то, что является его лишь частным,

исторически преходящим состоянием. Поэтому

весьма ограничена и практическая

эффективность такого знания.

Существование отчужденного мира,

разумеется, не отрицает существования мира

практического, хотя связь между ними часто

скрыта от познающего индивида и очень

трудно поддается обнаружению. Выявить,

раскрыть эту связь и составляет главную,

конечную задачу теоретического мышления, во

всяком случае, в области общественных наук.

Но как, оставаясь в рамках теории, можно

решить эту задачу? Как преодолеть ту

установку сознания, в силу которой мир дан

человеку только как объект его познания и,

следовательно, может быть понят лишь в

своем объективном, независимом от человека

существовании? Ведь никакое познание само

по себе, ограниченное рамками созерцания

мира, не способно усмотреть в нем

человеческого, практического источника

происхождения. Какими логическими и

гносеологическими средствами можно

обнаружить "человеческую сущность мира"?

То, что философы всегда искали в мире, -

его человеческий "смысл", заключенную в нем

"идею", - не поддается, на первый взгляд,

научному обоснованию и анализу. Теория

здесь как бы пасует перед неразрешимой для

нее задачей. А идея практики, постулирующая

принципиальную сводимость мира к человеку,

похоже, обречена на то, чтобы всегда

оставаться чисто философской идеей, имеющей

143

весьма косвенное отношение к развитию

научного знания.

Казалось бы, взаимоотношение теории и

практики антиномично по самой своей

природе. Они не сходятся между собой в

главном - в своем отношении к миру. Мир как

внеположный человеку объект познания и как

субъективная человеческая деятельность -

вот два крайних полюса этого

взаимоотношения, которые почти невозможно

согласовать, примирить между собой.

Теоретическое и практическое оказываются

столь удаленными друг от друга, что между

ними с трудом прослеживается какая-либо

связь.

Начиная, однако, с Канта, впервые четко

зафиксировавшего данную антиномию,

философия упорно ищет эту связь, ищет на

разных путях, приходя к различным выводам.

Мир как "представление" и как "воля" то

сходится в каком-то высшем синтезе -

религиозном, моральном или эстетическом, то

окончательно распадается на враждебные в

своей непримиримости стороны. И сегодня

конфронтация этих двух начал -

теоретического и практического - дает о

себе знать как одно из самых опасных для

человека противоречий современного мира.

При всех очевидных технико-производственных

успехах и достижениях теоретического знания

оно и в наши дни часто "не дотягивает" до

границ целостной и всеобщей человеческой

практики (то есть практики, ставящей

человека в центр мира), подчас враждебно

этой практике, оставаясь, тем самым, в

пределах отчужденного мира. Отсюда и

критика науки, теоретического объективизма

со стороны многих влиятельных философских

144

направлений ХХ в., и поиски нового типа

рационализма, и апелляция к донаучным и

вненаучным формам сознания как наиболее

соответствующим существованию человека в

мире. Что касается Маркса, то его

критический пафос был направлен не столько

в сторону ограничения прав и возможностей

теоретического разума, сколько в сторону

осознания ограниченности самой практики в

рамках отчужденного мира, существенно

сужающей научный горизонт теории.

Теория, разумеется, связана с практикой,

находится с ней в единстве, но с какой?

Практика практике рознь. Далеко не любая

историческая форма практики ведет к

существованию свободного от отчуждения мира

и, следовательно, может служить критерием

полноты, завершенности, истинности теории.

Скорее, наоборот: во всей существующей до

сегодняшнего дня истории практика, то есть

"человеческая сущность" мира, представала и

предстает в своей отчужденной форме, что и

служит главной причиной весьма еще высокой

степени относительности нашего знания о

мире. Правда, здесь возникает закономерный

вопрос: насколько вообще возможна практика,

преодолевшая всякое отчуждение? Ведь ей

тогда бы соответствовало знание,

претендующее на абсолютную истинность, что

сегодня представляется невозможным даже в

самой отдаленной перспективе.

В теории отчужденный мир получает "форму

объекта", то есть берется лишь в качестве

предмета познания. Познание, ограниченное

рамками созерцания, не способно выйти за

пределы отчужденного мира и потому выдает

его за действительный и единственно

возможный мир. Поэтому теория, объясняющая

145

мир в том виде, как он дан в созерцании,

есть всегда теория отчужденного мира,

сознает она это или нет. Это - либо мир

природы в его оторванности от человека,

либо социальный мир, понятый как природная

связь столь же природных, "абстрактных"

индивидов. В границах отчуждения,

скрывающих практический характер мира,

социальное предстает и осознается как

натуральное, чисто природное, что и

фиксируется в соответствующих приемах и

методах исследования, взятых, например, из

арсенала позитивизма.

Отчужденный мир, следовательно, не

отрицает практику, а есть ее закономерное

проявление, но только в ее не всеобщей, а

исторически особенной форме. Иными словами,

причину отчуждения также следует искать в

практике, как она предстает на вполне

конкретных этапах своего существования и

развития. Тем самым в понимание практики

вводится еще один важный параметр -

общественно-исторический. Практика - не

только чувственная, но и социальная

действительность, само общество в единстве

его происхождения, производства (социальное

производство) и существования, бытия

(социальное бытие). Практика генерирует

особый тип действительности, бытия -

социальное бытие, которое предстает по

отношению ко всему остальному миру как его

всеобщая форма существования. В отличие от

чисто природного бытия, доисторической

природы, социальное бытие - это

действительность, опосредованная

деятельностью "всей массы индивидов",

связанных между собой в пространстве и вре-

мени.

146

Что же придает практике характер не

только чувственной, но и социальной

действительности? Прежде всего, социальный

характер образующей ее деятельности. Отнюдь

не любые действия людей, связанные с

затратами ими физической и нервно-психи-

ческой энергии, могут быть квалифицированы

как практика. Отождествление последней с

этими действиями - весьма распространенная

ошибка.

В качестве природной силы человек отнюдь

не является еще практическим существом,

обладающим способностью не просто

действовать, но действовать сообща,

социальным образом. В любом случае

практическая деятельность есть не природно-

вещественный, нервно-физиологический или

психический, а социальный процесс,

обусловленный социально-необходимыми дей-

ствиями людей.

В жизни мы часто пользуемся выражением

"производственная практика", понимая под

ней практику слесарного, столярного и

любого другого дела, требующего овладения

навыками и приемами работы с определенным

вещественным материалом. Здесь практика

сведена до уровня технологического умения,

узко профессионального мастерства. Такое

понимание практики отличается, однако, от

того, как данное понятие используется в

социальной теории. Быть практиком, с точки

зрения последней,- значит быть не только

узким специалистом, профессионалом в своем

деле, но и человеком, воздействующим в

конечном счете своей деятельностью на ход

социального развития, изменяющим социум, в

котором он живет. Социальный результат

деятельности - любой деятельности - вот что

147

в первую очередь фиксируется в понятии

практики. Если бы практика сводилась только

к умению работника осуществлять те или иные

технологические операции, воздействовать на

природный материал с целью его

вещественного преобразования, то тогда к

практическим деятелям следовало бы отнести

и машины, вполне заменяющие работника в

этой его функции.

Социально-созидающая природа практики

определяет ее исторически конкретный

характер. Как нет "социума вообще", так нет

и "практики вообще". Понимание практики вне

исторической всеобщности, ставящее человека

в центр действительного мира, не может

быть, тем самым, обосновано практикой

любого общества, на какой бы ступени своего

развития оно ни стояло. На самом деле,

какая социальная практика способна

подтвердить тезис о том, что человек не

просто воздействует на внешнюю природу,

подобно тому, как на нее воздействует любая

другая живая система, но осмысленно

изменяет ее, руководствуясь целями соб-

ственного совершенствования? Где, в какой

практике искать доказательство того, что

человек не разрушает, а развивает мир, не

превращает его в безжизненную пустыню, а

очеловечивает и гуманизирует его? И какая

практика является подлинно человеческим

деянием, а не действием слепых, стихийных и

неразумных сил?

Философское понятие практики

соответствует, следовательно, не ее

отчужденным формам существования в истории,

а той, которая свободна от отчуждения. В

нем зафиксирована практика не отдельных,

изолированных друг от друга индивидов, а

148

человечества. Она включает в себя все виды

человеческой деятельности, коль скоро они

становятся проявлением и выражением

способности человека к безграничному

развитию. К такой универсально понятой

практике и апеллирует теория, стремящаяся

преодолеть чисто созерцательное отношение к

миру.

Но, скажут некоторые, такой практики не

было на протяжении всей предшествующей

истории. Значит ли, что понятие практики

лишено какого-либо реального смысла? Нет,

не значит. Важно только отличать

общеисторическое, общечеловеческое со-

держание практики от ее социально

ограниченных и исторически преходящих форм

проявления. В этом противоречивом единстве

содержания и формы практики заключен

источник ее развития, а вместе с тем,

причина возникновения социальной теории как

необходимого условия такого развития.

Внутренняя раздвоенность практики, ее

"саморазорванность" и

"самопротиворечивость" - вот что рождает

теорию как способ осознания и поиска

рациональных средств разрешения данного

противоречия. В зависимости от того, где,

когда и кем осуществляется этот поиск,

теория обретает различную идейную

направленность, предстает в разных обличиях

- от консервативной до революционной, от

апологетической до критической, от

утопической до научной. Но в любом случае

ее существование свидетельствует о том, что

практика не достигла еще своего полного

развития, не стала тем, чем является по

своему существу, что в своем движении она

упирается в собственную социальную

149

ограниченность, которую нельзя преодолеть,

не прибегая к помощи мысли, к работе

теоретического мышления. И чем с более

сложными и глубокими противоречиями будет

сталкиваться человек в своей практической

деятельности, тем в более совершенной и

научно разработанной теории он будет

нуждаться.

Могут возразить, что существование теории

в таком случае - не от хорошей жизни. В

этом замечании верно то, что теория

возникает как следствие несовершенства

жизни, а значит из потребности людей в ее

дальнейшем совершенствовании. Но не та

жизнь плоха, которая нуждается в теории, а

та, которая отказывает теории в праве на

жизнь, усматривая в ней все, что угодно, но

только не способ своего практического

изменения и преобразования. Пока в обществе

существуют условия для нормальной

теоретической работы, жизнь при всем своем

несовершенстве сохраняет способность к

развитию, но там, где таких условий нет,

несовершенство жизни становится ее

хронической болезнью, грозящей самому ее

существованию. Вот почему теория - признак

не плохой, а деятельной жизни, способной

выработать необходимое "лекарство" от

собственных недостатков и противоречий.

Разрыв между теорией и практикой является

тем самым следствием исключительно лишь

созерцательного отношения человека к миру,

согласно которому мир познаваем, но не

изменяем, не преобразуем им (а потому и

неизменен).

150