Освобождение от неуверенности и страха вскрыло прису­щий человечеству огромный творческий потенциал

, а «долго сдерживаемый энтузиазм» был теперь приведен в действие. Че­ловеческая природа адаптировалась к новой реальности. «Было не так, как будто старые вещи уходили из жизни и появлялись новые», писал Уэллс, но «скорее — измененное материальное положение человека пробудило к жизни те элементы в его, при­роде, которые до настоящего времени были подавлены, и выяви­ло тенденции, которые до настоящего времени были перенапря­жены и недоразвиты».²¹ Как это ни парадоксально, ядерная война создала условия, в которых человечество стало свободным в сво­бодном мире. «Катастрофа атомных бомбардировок, которая вытряхнула людей из городов, деловой активности^ экономи--ческих отношений, — отмечал Уэллс, — стряхнула с них также и их старые установившиеся привычки мышления, убеждения и предубеждения, доставшиеся им от прошлого».

История будущего

193

Приняв эту позицию, Уэллс бессознательно занял место в давнишней апокалиптической традиции. Его светская идея, что антиутопия порождала утопию, отражала религиозную точку зрения, что мир будет разрушен перед наступлением тысячелет­него царства любви, мира и счастья. Если Уэллс предсказывал ядерную войну, то катастрофист семнадцатого столетия Томас Берджет пророчил Армагеддон: «Города земли объяты мировым пламенем. Многие миллионы любого пола и звания погружают­ся в агонию смерти в ее самых ужасных формах». И если Уэллс воображал утопию, Берджет с нетерпением ожидал тысячеле­тия, в ходе которого «война, раздоры и мор» будут «изгнаны навсегда». Научный рационализм Уэллса и апокалиптические фантазии Берджета имели больше общего, чем могло пока­заться.²²

Идея всеобщего мира, вытекающего из мировой войны, вскоре после публикации «Освобожденного мира» приобрела оттенок злой иронии. Уэллс вообразил, что ядерный конфликт, возникший на Балканах, станет войной, кладущей конец всем войнам. То, что мир действительно получил между 1914 и 1918 годами, было исходящей из Балкан окопной войной, в кото­рой убийство миллионов получило рационалистическое объяс­нение в соответствии с самой концепцией «войны, кладущей конец всем войнам». В итоге перспективы мирового правитель­ства оказались далекими, как всегда. Сам Уэллс отклогмл но­вую Лигу наций как «печальную и самодовольную ненужность». Казалось, что состояние человечества больше способство­вало отчаянию, чем надежде. Многозначительно здесь то, что Уэллс начал свой послевоенный утопический роман «Люди как боги» с тем же самым родом явного пессимизма, который мож­но обнаружить уже на первых страницах Мерсье и Вольни: «Всюду была борьба, везде безумие; семь восьмых мира, ка­залось, погрузились в нескончаемый беспорядок и в социальное разложение».

Все же, подобно Мерсье и ранее Вольни, Уэллс настаивал на вероятности и даже неотвратимости утопии. «Люди как боги» были в сочетании с современными теориями евгеники после-

7-6823

194

Дэвид А. Уилсон

дним пинком эпохе Просвещения. Книга была также язвитель­ной наладкой на ценности национализма, империализма и милитаризма. Один из персонажей, тонко замаскированная версия Уинстона Черчилля, замышляет создать Утопию и ос­новать англ о-американо-французе кую империю, из которой будут исключены русские, немцы и все цветные. Но его пла­ны рушатся, обнаруживаясь как плод примитивной и насиль­ственной эпохи, лучше всего характеризуемой как «эпоха бес­порядка».

Путь от «эпохи беспорядка» кутопии будет длинным и труд­ным, говорит Уэллс. Борьба против «жадных, необузданных, пристрастных и своекорыстных людей» продолжится минимум пять столетий, но в конце концов идеи просвещенных писате­лей, учителей и ученых восторжествуют. Свободное и справед­ливое обсуждение постепенно изобличит ложь и мошенниче­ство, которые отравляли политическую атмосферу; образова­ние снабдит людей знанием, которое сделает их свободными; а физиология и психология создаст нового человека для ново­го мира.

Одно внушало надежду: с виду бесполезные усилия либе­ральной интеллигенции в действительности готовили путь к лучшему будущему. Перед своей поездкой в Утопию главный герой, мистер Бернстэйпл, «пребывал в депрессии». Позднее он мог «вполне отчетливо видеть, как ныне люди на земле по­стоянно ощущают, несмотря на неудачи, свой путь к развер­тыванию заключительной революции».²³

Таким образом, Уэллс утверждал свою веру, что человече­ство пройдет через ад войны, какую бы она ни приняла фор­му, и в конце концов установит некий вид царства небесного на земле. Через страдание, полагал он, придет искупление. Будут еще метания и сложности, и будут столкновения ценно­стей, ибо без этого человечество превратится в нечто подобное элоям. Но миром будут править ученые, интеллектуалы и пеи-^ хологи, которые установят эффективный и рациональный ми­ропорядок. С помощью методов этих «современных самураев» люди в конце концов покорят природу. Более того, благодаря

История будущего

195

евгенике они окончательно преодолеют и саму человеческую природу. Как в этом саду могли оказаться какие-то змеи?

Наверно, неудивительно, что именно советская Россия, первое (по определению) пролетарское государе пю в мире, произвела первый значительный опубликованным антиутопи­ческий роман. Утопия была весьма привлекательна в теории и на безопасном расстоянии; но на практике и вблизи она при­обретала самые различные аспекты. Если по идее утопия была хорошим местом, которое вовсе не было никаким местом, то действительность была скверным местом, которое было пря­мо перед вами.