Онтологическая безответственность виртуальной реальности

Как я постаралась показать в первой главе, конструкция вирту­альной реальности принципиально двупланова, как в онтологиче­ском, так и в семантическом отношении. Эта двуплановость или двойственность конструкции связана с особенностями семантики самого корня *uiro- и просматривается во всех социальных конст­рукциях, которые репрезентируются при посредстве этого корня.

В чем же состоит этот смысл? В плане декларативном вирту­альное и - позднее - виртуальная реальность неизменно конституи­руется как некая Другая реальность, отличная от основной, общей, - т.е., регулярной - реальности. То есть, этот статус задается в оппо­зиции по отношению к эмпирической социальной реальности, ко­торой придается в этом случае статус реальности «основной».

Итак, первая важная особенность конституирования виртуаль­ной реальности состоит в том, что на декларативном уровне вирту­альная реальность настойчиво стремится быть противопоставлен­ной эмпирической реальности в качестве Другой реальности. B со­временном дискурсе виртуальной реальности эта оппозиционность выражается, в частности, в настойчивом акцентировании семанти­ки эскейпизма в различных ее вариантах, когда речь идет о вирту­альной реальности. (Это противопоставление выражено столь явно, что дело принимает даже отчетливый парадоксальный оборот: столь жесткая бинарная категориальная оппозиция сохраняется даже в трудах тех исследователей, которые рассматривают пробле­матику виртуальной реальности в рамках пост-структуралистских парадигм как яркий пример наступившей «эпохи постмодерна» и, соответственно, пространство размывания границ и оппозиций (см. обзор литературы в разделе 1 Главы 1).

Bторая особенность конституирования виртуальной реально­сти заключается в том, что контуры этой Другой реальности прин­ципиально и намеренно размыты, она старательно избегает точных описаний и четких определений, - подтверждением этого тезиса служит современный дискурс виртуального и виртуальной реаль­ности, который дает нам многочисленные примеры исключительно некритического употребления этих понятий.

Эта непроясняемость имеет, следовательно, принципиальный характер, обеспечивая смысловую непрозрачность конструкции виртуальной реальности, и, таким образом, саму возможность этой непрозрачности. То есть, непроясняемость оказывается средством, обеспечивающим сокрытие части смысла виртуальной реальности, ее «двойного дна». B результате оказывается, что виртуальная ре­альность обозначается в дискурсе не столько через раскрытие соб­ственного смысла этого понятия, сколько через указание на нали­чие этого смысла как такового. Такой тип конструирования смысла я буду для краткости называть отсылкой (к наличию).

Отсылочность конструкции виртуальной реальности приводит к тому, что сама эта конструкция принимает очертания фигуры умолчания, когда утверждается наличие некоего смысла конструк­ции, - в то время как сам этот смысл остается принципиально не раскрытым и не раскрываемым. В свою очередь, умолчание о со­держательном смысле виртуальной реальности обеспечивает саму возможность существования для общего смысла виртуальной ре­альности как целостной конструкции. Другими словами, такая фи­гура умолчания означает, что в самом основании конструкции вир­туальной реальности заложено некое фундаментальное лукавство, значимое для организации и функционирования смысла.

Конструкция виртуальной реальности представляет собой, та­ким образом, проект онтологического сокрытия. В случае вирту­альной реальности речь идет будто бы о замене одной реальности другой, - то есть, происходит декларирование виртуальной реаль­ности как Другой реальности. Проект виртуальной реальности ока­зывается обеспеченным этим сокрытием в самой своей основе, и имеет смысл только в таком качестве. Вернее сказать, для того, чтобы проект виртуальной реальности достигал своих целей, он должен быть организован именно таким образом. Механизм со­крытия является, таким образом, как онтологической, так и семан­тической основой виртуального.

Каковы же задачи проекта виртуальной реальности и каков его смысл? В своем декларативном плане виртуальная реальность кон­ституируется как не-реальная. Что же означает эта «нереальность», и каким образом обеспечивается ее конструкция? В классической западной философской картине мира идея общества мыслится как проект контролирования Я в соотношении с Другим и в противо­поставлении ему, как становление и развитие на основе этой фун­даментальной категориальной оппозиции. Это и есть ситуация ре­альности. То есть, ситуация такого контроля представляет собой онтологически ответственную ситуацию (для субъекта). Субъект игры при этом включен в континуум социального, и «правила игры» известны (наличие пространства означает предсказуе­мость). Наличие этих «правил» и представляется основным меха­низмом реализации онтологической ответственности субъекта или, другими словами, вовлечения субъекта в ситуацию онтологи­чески ответственного существования. Это означает, что всякое действие (субъекта) совершается в поле социальных смыслов и участвует в его (поля) воспроизводстве и конструировании. То есть, все проявления субъекта с необходимостью онтологизируют- ся - поскольку во взаимодействие включены Другие и все происхо­дит в сфере социального.

Под онтологической ответственностью я понимаю здесь вклю­ченность в пространство социальной онтологии, проницаемость всеми его элементами и механизмами, - то есть, такое участие в этом пространстве, которое может характеризоваться как полное или неизбежное, означая, в конце концов, поглощенность элемента включающим его целым.

В отличие от сферы онтологически ответственного, основная конститутивная особенность сферы виртуальной реальности состо­ит в том, что сфера эта представляет собой пространство, в котором возможно частичное высвобождение из плотного плетения регу­лярной социальной онтологии. Подчиненный статус виртуальной реальности («не-реальность») означает, что она не детерминирует­ся полностью правилами и механизмами социального, и, следова­тельно, избегает сферы онтологически ответственного.

Построенность виртуальной реальности на основании умолча­ния как раз и позволяет ей некий выход за пределы социального, - выход, который совершается в молчании, и именно благодаря это­му он вообще оказывается возможным. Это позволяет говорить об онтологической безответственности виртуальной реальности.

Безответственность предстает здесь как возможность пренеб­речь некоторыми причинно-следственными связями или изменить заведенный ход вещей. Изменение это, однако, не должно приоб­ретать регулярный характер, (иначе оно станет принадлежать сфе­ре регулярной реальности, - то есть, ответственности). Виртуаль­ная же реальность никогда не возводится в систему; именно поэто­му она не конвертируется не только в категории социального как такового, но и в категории устоявшейся социальной теории, всегда ускользая от этого определения, реализуясь в виде случайного, единичного.

Лишь единичное оказывается вправе оставаться неназванным, избегать языковой легитимации, неизбежно приводящей в про­странство социальной детерминации. Виртуальная реальность представляет собой, таким образом, степень свободы от социально­го. То, что онтологически безответственно, включено в порядок ве­щей, но декларируется как единичное, случайное, - и поэтому нере­альное; в том смысле онтологически безответственному важно декларировать, что оно не обладает важностью для системы. То есть, оно декларируется как могущее не быть включенным в систе­му, - то есть, оно конструируется как окказиональное. B лингвисти­ке окказиональным называется разовое словоупотребление или словообразование, которое понятно говорящим на языке, но в силу своей единичности не включающееся в регулярную систему языка. Я воспользовалась этим термином для того, чтобы определить он­тологический статус, который получает виртуальная реальность. Признаваясь окказиональным, - то есть разовым, случайным, не вписанным в систему, - событие, факт или отношение признается одновременно существующим и не существующим, имевшим ме­сто в рамках системы и вынесенным за ее рамки, - и, наконец, как следствие, - реальным и нереальным в одно и то же время. По­скольку же языковые знаки признаются обозначающими некие универсалии - т.е., категории или классы однородных предметов, - окказиональное, таким образом, оказывается неназванным в об­щем поле языка. Тем самым, окказиональное представляет собой единицу онтологической безответственности виртуальной реаль­ности.

Окказиональность, возникающая при конструировании онто­логической безответственности виртуальной реальности, означа­ет, помимо прочего еще один важный момент: не-вменяемость виртуальной реальности. Окказиональное выключено из системы причин и следствий, из системы ответственности как регулярного, неизбежного континуума социального. Bиртуальная реальность, таким образом, не есть нечто, имеющее место «без последствий» вообще или «нечто, воздействующее только на чувства» или что-нибудь, соответствующее подобным определениям эфемерно­сти, онтологической несостоятельности, - иначе она бы была «меч­той» или «фикцией», то есть, не обладала бы онтологическим ста­тусом, необходимым для ее реализации. Bиртуальная же реаль­ность «есть, но не названа», - то есть, не включена в систему как не­что уникальное, «мелькнувшее и прошедшее». Достигаемая таким образом онтологическая безответственность означает, следова­тельно, что такое окказиональное событие не может быть «вмене­но в вину» кому бы то ни было в силу того, что для этого «не выду­мано языка» - следовательно, это событие не подпадает под «зако­ны», в сплошную сеть регулярности и регуляций. Таким путем вир­туальная реальность избегает подчиненно-властных отношений, получает особые преимущества в социальном поле власти.

Действительно, всякий раз виртуальная реальность получает статус случайного - как эфемерного и нефиксируемого именно в социальном отношении. Сфера виртуального неизменно дистанци­руется от ключевых интересов общественной жизни. Она находит свое воплощение в самых неожиданных местах и обличьях, забо­тясь о том, чтобы не стать полноценным фактом именно социаль­ной реальности. Этой цели она достигает, лишь декларируясь как неполноценная (эфемерная, нереальная) в плане онтологическом.

Такая неназванность закономерно соотносится с тем вторич­ным онтологическим статусом «нереальности», который обознача­ет виртуальную реальность в декларируемом, звучащем дискурсе, - где и конструируется тот самый декларируемый план виртуальной реальности, который и остается ее единственным проявленным ас­пектом, обеспечивая конструкцию значимой отсылки.

Этот вторичный онтологический статус, который оказывается атрибутированным к виртуальной реальности в декларативном плане, в свою очередь, не однозначен. Он одновременно является подчиненным по отношению к основной реальности (в силу своей вторичности) и демонстрирует свое над ней превосходство, означая некие модусы бытия, которые не могут быть увидены (освоены, доступны) реальностью основной, поскольку он представляет со­бой такую степень свободы, которую может обеспечить лишь то, что не просто избежало наименования в качестве неважного, несу­щественного, вторичного, - но сумело не раскрывать при этом сво­его сущностного смысла в полной мере.

Однако, такая конструкция не может претендовать на то, чтобы быть выходом за пределы социальной реальности в сколько-нибудь полном смысле. Скорее, напротив, ее можно считать чем-то вроде «узаконенной отдушины», пространства свободы от социального, построенного в рамках самого социального, - и теми средствами, которыми социальное строит дозволенную им конструкцию свобо­ды. Конструкция эта осуществляется именно в общем поле соци­ального.

В задачи виртуальной реальности не входит преодоление ре­альности или выход за ее пределы, это - лишь декларация, призван­ная обеспечить виртуальной реальности необходимую свободу ма­невра. Один из принципов конструирования виртуальной реально­сти состоит в том, что она конструируется именно в скрытом, «тро­янском» противопоставлении эмпирической реальности (которое имеет мало общего с тем радикальным противопоставлением, ко­торое при этом декларируется), «по ее образу и различию». Это оз­начает, что при таком конструировании момент сходства важен не менее, чем момент различия, - и в количественном соотношении момент различия оказывается минимальным.

Лукавство конструкции виртуальной реальности состоит в том, что, чем важнее это единичное, окказиональное (в том числе важнее для самой системы и в ее составе), - то есть, чем большая значимость придается какой-либо конкретной конструкции вирту­альная реальности, - тем сильнее будет декларироваться его не важность, онтологическая вторичность, поскольку:

1. оно сильно и ценно именно своей мнимой невключенностью в систему, то есть, фактически, тем, что представляет собой сте­пень свободы в системе;

2. однако, в то же время, оно возможно только благодаря своей свободе, противопоставленности системе.

Каким же образом социальная окказиональность достигается на практике? В качестве начального шага осуществляется избира­тельная «симулякризация» регулярного социального смыслового континуума (мера осмысленности, отрефлексированности всего этого может стать предметом отдельного рассмотрения), который является в данном случае «исходным материалом», - а также целью и средством. Знаки, оторвавшиеся от своих референтов, представ­ляют собой в этой связи условие возможности конструирования онтологической безответственности.

Именно эти знаки, симулякры (по терминологии Бодрийяра), представляют собой «точки разрыва» социального континуума, и, таким образом, позволяют осуществлять более или менее направ­ленные действия над социальной реальностью (по крайней мере, создают у «конструкторов» ощущение возможности таких направ­ленных изменений, возможности власти над социальной онтологи­ей - а это ощущение, в свою очередь, также представляет собой одно из необходимых условий такой возможности). Однако симу- лятивные знаки не составляют пространство виртуального, а лить точечно используются в построении конструкции виртуальной ре­альности (в основном, в отношении того проблематизированного параметра, который становится импульсом конкретной конструк­ции виртуальной реальности). Таким образом, речь идет не об от­рыве знака от реального референта, а лишь о том, чтобы сделать эту связь очень пластичной по сравнению с регулярной реальностью. В таком случае правильнее бы было называть это явление не симу- лякризацией, а окказионализацией, поскольку эти «точки разрыва» представляют собой возможность возникновения окказионального в социальном континууме.

Онтологическая безответственность подразумевает, таким об­разом, особый тип отношения виртуальной реальности с реально­стью регулярной; для конструирования такого отношения необхо­дима частичная, избирательная отмена контроля Я через Другого (в отношении проблематизированного параметра социальной реаль­ности), и вместе с тем - сохранение этого контроля применительно как к социальной, так и к виртуальной реальности в целом.

«Фигура умолчания» виртуальной реальности состоит, таким образом, в том, что виртуальная реальность представляет собой спе­цифическую сферу социального конструирования реальности, в ко­торой особым образом изменен порядок онтологической ответствен­ности за те действия и процессы, которые в ней осуществляются.

Конструирование виртуальной реальности обладает таким ог­ромным обаянием не потому, что оно позволяет убежать от реально­сти, а потому, что позволяет изменит ее, откорректировать, совер­шить над ней некоторое магическое действие, которое, увы, невоз­можно в реальности. Магическое заклинание (подробнее об этом см. раздел 2.3) направлено на исполнение какого-то конкретного, опре­деленного желания, корректирование какого-то параметра, который воспринимается как наиболее проблематизировавшийся в эмпири- ческойреальности. Таким образом, моментразличия сферы ответст­венности и сферы окказиональной свободы будет действительно ми­нимален (см. пример со щитом Персея, приведенный в разделе 2 Гла­вы 1).

Однако, онтологический статус «магического действия» изна­чально двойствен по отношению к эмпирической реальности. С од­ной стороны, он более низок, «недо-онтологичен» в силу своей из­начально задаваемой не-реальности (поскольку его вычленение, идентификация и конструирование осуществляется в противопос­тавлении реальности) и нуждается в «онтологизации» в эмпириче­скую реальность для того, чтобы «магическое действие» вступило в силу. С другой стороны, он «супер-онтологичен», поскольку дей­ствие это несет в себе изменение, власть над эмпирической дейст­вительностью, которая не может быть осуществлена ее собствен­ными средствами. Bиртуальная реальность в этом смысле предста­ет неким донорским органом, органическим, но отехниченным им­плантантом в эмпирическую реальность.

Bиртуальная реальность представляет собой проект бунта против тотальной вписанности человека в регулярное социальное пространство, против неизбежной и немедленной онтологизации и институциализации всех его побуждений и проявлений. Этот бунт, однако, в существенной степени неоднозначен и своеобразен. С одной стороны, он направлен на разрушение тотальной онтологи­ческой ответственности в рамках социальной действительности. С другой стороны, задача проекта виртуальной реальности заключа­ется вовсе не в том, чтобы разрушить этот контроль, а также и не в том, чтобы добиться в результате такого разрушения лишь статуса «мечты», «фикции», «сна» и т.д.. Смысл проекта заключается в том, чтобы сконструировать сферу виртуальной реальности в пре­делах (а не во сне, что важно) эмпирической социальной реакции контроля и онтологической ответственности. При этом виртуаль­ная реальность должна обладать одновременно как «онтологиче­скими достоинствами» реальности, так и привилегиями свободы от нее.

Статус виртуальной реальности в целом (который реализует все эти процессы и механизмы) - это способ эксклюзии из социаль- нойреальности, не подразумевающий, однако, выхода из нее. B^- туальная реальность не подразумевает, таким образом, ни борьбы, ни эскейпизма, являясь, по сути, пространством свободы от соци­ального, легитимированным средствами самого социального, - и, тем самым, в конечном счете, подконтрольном ему (возможно, что в еще большей степени).

Проект виртуального - это проект «приручения» свободы, «приручения» возможного, нахождения для него места в сущест­вующем (или путем построения его протекции в существующее). При этом приходится, с одной стороны, наделить его некоторыми чертами существующего, с другой - далеко не всеми соответствую­щими чертами, поскольку он должен сохранить если не онтологию, то хотя бы статус возможного, не сущего в полной мере. Сущее и возможное должны «просвечивать» в виртуальной реальности друг сквозь друга, поскольку именно в этом - весь смысл происходяще­го. Это и есть онтологическая безответственность виртуальной ре­альности, прагматически реализуемый проект попытки свободы без ответственности, вернее, с той степенью ответственности, кото­рую человеку покажется возможным на себя взять.

Если виртуальная реальность - пространство свободы, но «в рамках», то при конструировании виртуальной реальности (остаю­щейся «фактической, но неназванной») нет смысла и надобности (да и опасно с точки зрения достижения задачи проекта) использо­вать те средства и способы конструирования, которые составляли бы существенную новацию по отношению к общей эмпирической реальности. Это было бы как не в интересах регулярной реально­сти, так и не в интересах виртуальной реальности.

Онтологически ответственное пространство социальной реаль­ности интерсубъективно и облигатно; оно также континуально и самодостаточно. Пространство же виртуальной реальности, с его точечными и окказиональными «отрывами» и «корректировками», - но, в то же время и с его фактической включенностью в общую ткань социального, разумеется, не имеет нужды в «отдельности», т.е., в конструировании собственного отдельного пространства и собственной сплошной континуальности, полноценной и альтерна­тивной. Пространству виртуальной реальности достаточно иметь сетчатую структуру - точки разрыва, окказионализации на фоне об­щего пространства социального. Смысл «сетчатой» виртуальной реальности не в ней самой, а в основной, регулярной реальности. Виртуальная реальность противопоставлена основной реальности, но они образуют не как равнозначную, антиномичную оппозицию, а нечто вроде родовидового отношения.

Онтологический статус виртуального, таким образом, всегда отчетливо двойствен: неизменно утверждается реальность вирту­ального, его «посюсторонность» реальности и включенность в ткань социального. Вместе с тем, однако, реальность виртуального утверждается как непременно специфическая реальность. Вирту­альное всегда насторожено относительно границы реального и не­реального, но задача его состоит именно в том, чтобы оставаться «по эту сторону реальности» - а декларироваться при этом как не­реальное. Именно поэтому понятие виртуальной реальности суще­ствует всегда на границе терминологизации, которая имеет всегда характер авторский и окказиональный. Таким образом понятие это обозначает себя, но избегает четких очертаний и ограничивается лишь утверждением того, что понятию виртуальной реальности присущ некий смысл, - однако, содержание этого смысла не рас­крывается. В современной культуре такой ход легитимируется за счет декларативного позиционирования виртуального как нереаль­ного, - что позволяет конструирование некоей онтологической от­дельности на основе понятия виртуального.

Онтологическая безответственность предстает, таким обра­зом, как категория инструментальная. Фактичность виртуальной реальности в сочетании с ее неназванностью означает ее деятель­ностную, практическую направленность, - то есть, в конечном ито­ге, ее инструментальную природу. Таким образом, виртуальная ре­альность существенно отличается от снов и фантазий - тем, что она именно инструментальна по своей природе, и инструментальность эта направлена на фактическую эмпирическую действительность. Виртуальная реальность включена в общий фактический социаль­ный контекст, и ее функцией является специфическое воздействие на этот социальный контекст.

Смысл такой конструкции состоит, прежде всего, в оперирова­нии проблематизированной социальной реальностью. Конструк­ция обеспечивает возможность онтологической эксклюзии, осуще­ствляемую в рамках и средствами самого пространства социально­го. Эксклюзия эта осуществляется, однако, не с целью отрицания проблематизированного смысла как такового или социального смысла в целом, - но, напротив, в целях, так сказать, точечной или направленной коррекции того или иного социального смысла, ко­торый оказывается проблематизированным. Тем самым в «ситуа­ции виртуального» грань реального и нереального оказывается на­пряженной именно в плане права реального на «полноценную» со­циальную онтологию. В конечном счете, онтологическая безответ­ственность представляет собой специфический вариант именно онтологической ответственности. Виртуальная реальность декла­рирована как безответственность, и это задает ее особенности как ответственности.

Проект виртуальной реальности, скорее, консервативен. Он претендует не столько на то, чтобы изменить эмпирическую соци­альную реальность, - но больше на то, чтобы удержать проблемати- зирующуюся реальность в непроблематичном, до-проблематичном состоянии. Потребность в конструировании виртуальной реально­сти возникает именно тогда, когда повседневность начинает про- блематизироваться по тем или иным причинам. B результате ее практики и механизмы становятся предметом рефлексии или, по меньшей мере, особенного внимания. Как следствие, повседневная социальная реальность начинает требовать от субъекта изменения его социализационных установок - либо верификации, удержания установок старых, подвергшихся проблематизации. Bиртуальная реальность функционирует в данном случае как консервативный механизм, средство противодействия тем социальным изменениям, которые оцениваются как неблагоприятные. B случае, если измене­ния приветствуются субъектом, либо даже просто не проблемати- зируются, то есть динамика статуса субъекта и/или всей социаль­ной обстановки воспринимается как «положительная» (а «отрица­тельной» она может быть не только в силу своего качества, но и, на­пример, как «отрицательная» может восприниматься динамика как таковая, в зависимости от степени консервативности субъекта), виртуальная реальность не возникает, и не возникает даже потреб­ности в ней. Кроме того, виртуальная реальность может использо­ваться и как фактор адаптации, - но тоже консервативный, направ­ленный на то, чтобы замедлить изменения, сделать адаптацию бо­лее плавной.

2.2.