Космос: природа как совокупность сущего в пространстве и времени

Природу же в другом значении — совокупность всего, что суще­ствует в пространстве и времени — Плотин, вслед за Платоном, назы­вает космосом, небом, этой вселенной или просто «этим-вот всем», «телом», «ощущаемым».

Вселенная, в которой мы живём, согласно Плотину, — самое боль­шое и самое прекрасное существо на свете. Вслед за Платоном, Плотин считает вселенную разумным одушевленным живым существом. Как и Платон, он утверждает, что наш мир — наилучший из возможных (точ­нее — прекраснейший), ибо его создатель благ. Он — самое большое существо, так как вся величина, какая есть, — внутри него; за его пре­делами нет протяжённости. Правда, как мы уже упоминали, величина для Плотина — признак слабости, болезни, неполноценности (чем что больше, тем слабее). Однако Мировая Душа компенсирует этот недо­статок телесной Вселенной, ограничивая и сжимая её снаружи, стяги­вая её к центру и не давая ей разбегаться и рассеиваться. Есть и другая компенсация величины и неполноты бытия: мир есть целое; неполнота бытия возмещается полнотой частей. Поэтому Космос в целом не знает зла: болезни, уродства, гибели. Он в своём роде совершенен, а следова­тельно, неизменен и вечен, насколько это ему доступно: внутри него идет непрерывное изменение, но целое остаётся тем же самым; он су­ществует во времени, но зато всегда; в отличие от подлинно сущего, ко­торое не было и не будет, а только есть, чувственный мир всегда был и всегда будет («есть» про него можно сказать лишь условно, ибо во вре­мени момент «теперь» не имеетдлительности).

Таким образом, чувственный космос получает у Плотина, особенно в трактате «Против гностиков», несколько иной онтологический ста­тус, чем у Платона. Если творение мира — не волевой и целенаправлен­ный акт Бога, а естественная необходимость; если мира не может не быть, то его приходится тоже отнести к «подлинному бытию», которому у Пла­тона противопоставляется всё случайное и преходящее, «становление». Наш мир оказывается тоже вечен, неизменен и тождествен себе. Ho в таком случае признак, по которому «тамошний» духовный мир будет противостоять «здешнему» миру, должен поменяться. У Платона про­тивопоставлялись «вечное, неизменное, тождественное себе, умопос­тигаемое бытие» и «никогда не сущее, всегда изменчивое, ощущаемое зрением и осязанием, но не доступное познанию становление». У Пло­тина эта оппозиция продолжает работать применительно к отдельным чувственным вещам, но не ко вселенной в целом. Для различения же ипостасей все большее значение приобретаетразличение «целое-часть», «делимость-неделимость». Так, Единое неделимо даже логически; Ум неразделен и неделим реально, но логически можно усматривать в нем множество различных идей. Душа в этом отношении являет парадокс. Она по определению неделима, как все бестелесное; однако фактически оказывается разделена в телах. Начиная с Порфирия этот парадокс ста­новится ее определением и даже названием — то apeqeg тгеді та ошрата pep8Qiopevov — «неделимое, разделенное в телах». Наконец, тело и вооб­ще величина всегда состоят из частей и делимы до бесконечности, в чем главным образом и выражается их низший онтологический характер.

Так в системе ценностей Плотина все большую роль начинают иг­рать «природа» и «целостность»: естественное всегда выше и лучше про­извольного и преднамеренно сделанного, а зло существует только в частных, частичных вещах, в то время как целое — будь то природа, мир или умопостигаемый космос — не знают зла и несовершенства. Оба эти момента роднят Плотина со стоиками и отдаляют от Платона, у которо­го высшее Благо, Богтворит преднамеренно и целесообразно, подобно земному ремесленнику (и потому называется Демиургом), а источники зла связаны с множественностью, движением (изменчивостью), необ­ходимостью и пространством.