Категориальный строй мышления

Когда философы обсуждают проблему категорий как свое внутреннее дело, т. е. как проблему исследования и систематизации философских категорий, то нельзя не уви­деть некоторый отпечаток профессиональной ограниченно­сти, субъективности на этой проблеме.

Бессознательно люди давно уже мыслят системно. Для этого они выработали целый комплекс вопросов: что? кто? чей? когда? где? куда? откуда? как? какой? каким образом? в какой мере? сколько? почему? отчего? зачем? для чего? ради чего? как возможно? что делать? и т. д. В этих вопро­сах отчетливо проглядывают категориальные формы мыш­ления. (Философы, кстати, являются своего рода повиваль­ными бабками, помогающими рождению, т. е. осознанию людьми категорий мышления — под видом философских категорий и понятий.)

Категории функционируют, работают, действуют в на­шем мышлении, хотим мы этого или нет, более того, они формируют, организуют, упорядочивают мышление. В са­мой природе мышления заключен определенный категори­альный строй, порядок. Люди мыслят в той степени, в ка­кой они пользуются категориями. Впервые об этом со всей определенностью сказал И. Кант: "Мы не можем мыслить ни одного предмета иначе, как с помощью категорий"^[2]. Это открытие Канта базируется на солидной философской тра­диции, начало которой положил Платон и которую в новое время поддержали великие рационалисты Декарт, Спиноза, Лейбниц.

В платоновской теории воспоминания (анамнесиса) со­держится догадка и о категориальном строе мышления и об объективных категориальных определениях мира.

Вот что пишет по этому поводу А.Ф. Лосев: "Платоновская концепция "воспоминания" и связанная с ним концепция потус­тороннего мира, бессмертия души, когда-то воочию созерцавшей вечные идеи, а теперь в земной оболочке только смутно о них припоминающей, — все это не что иное, как явная мифология...

Действительно, мифология здесь отчасти присутствует в тра­диционном, вернее, в орфико-пифагорейском виде. Поскольку здесь, однако, проделана огромная логическая работа и потусто­ронний мир мыслится уже как система родовых общностей, ра­зумно и целесообразно определяющих собой протекание матери­альной действительности, постольку от старой наивной мифоло­гии остается немного (... ) Платоновские идеи-мифы есть не что иное, как априорные формы и бытия, и мышления; но этот априо­ризм не субъективно-идеалистический, а объективно­идеалистический, т. е. априорные формы и бытия, и мышления заложены прежде всего в самом же бытии, а уже потом в резуль­тате отражения этих объективно-априорных форм в человеческом субъекте оказываются заложенными в этом последнем"^[3].

Учение Декарта о врожденных идеях является значи­тельным шагом в осознании категориальной природы мыш­ления. Воспользуемся здесь комментарием В.В. Соколова:

"Их (врожденных идей — Л.Б.) появление в гносеологической доктрине Картезия отражает воздействие на него платонизирую- щей традиции. Возможно, она стала предметом его внимания бла­годаря августинианству, влияние которого усилилось в эту эпоху не только в религиозных кругах. Но уже автор "Правил для руко­водства ума" проявил глубоко творческое отношение к этой тра­диции, показав, что он формулировал свои методологические идеи, осмысливая предмет "всеобщей математики". Впрочем, здесь перед нами одна из закономерностей историко­философского процесса, в котором роль многовековой традиции огромна, но наиболее глубокие философы трактуют и видоизме­няют ее в соответствии со своими научными изысканиями. И если у самого Платона его учение о внеопытности идей-эйдосов воз - никло в тесной связи с его математическими интересами, то вели­кий математик Декарт закономерно примкнул к традиции, зало­женной античным идеалистом. Признав инициативную роль ин­туиции в любом научном исследовании, Картезий... должен был прийти к положению о врожденности наиболее значительных идей, без которых невозможен никакой процесс познания, осо­бенно в сфере науки.

Августинианская традиция трактовала интуитивные истины как сверхъестественный свет, дарованный человеку сверхприрод- ным божественным озарением, необходимым в каждом случае проявления этих решающих истин. В отличие от нее картезиан­ская деистическая позиция, сочетавшаяся с концепцией непре­рывности мыслительной деятельности души человека, подчерки­вала скорее естественность света (lumen naturata), проявляюще­гося в интеллектуальных интуициях, которые и выступали как врожденные идеи. Их отличительными признаками были: полная независимость от внешних предметов, действующих на чувства, ясность, отчетливость и простота, свидетельствующие о незави­симости от воли...

¹ Соколов В.В. Европейская философия AV-AVII веков. М., 1984. С. 267-268.

Врожденность идей, — комментирует далее В.В. Соколов, — не означает, что они всегда имеются в человеческом уме как го­товые, автоматически ясные чуть ли не с утробного существова­ния человека. В действительности врожденность означает только предрасположенность, склонность к проявлению этих идей в оп­ределенных условиях, когда они становятся совершенно ясными, отчетливыми и очевидными. Такого рода предрасположенность в человеческом сознании и мышлении действительно имеется. Она сформирована за многие десятки и сотни тысяч лет трудовой практики бесчисленных людских поколений, когда (...) эта прак­тика в силу многомиллиардного повторения сложилась в челове­ческом мышлении в фигуры логики"¹.

Развивая декартовскую концепцию врожденности важ­нейших принципов мышления, Лейбниц вместо сенсуали­стического образа человеческой души как чистой доски ввел сравнение ее с глыбой мрамора, прожилки которого намечают формы будущей статуи. Он говорил об общих принципах и понятиях, которыми люди "пользуются, не от­давая себе в этом отчета":

"Ведь общие принципы входят в наши мысли, душу и связь которых они составляют. Они необходимы для них, подобно тому как для ходьбы необходимы мышцы и сухожилия, хотя мы об этом и не думаем. Дух ежеминутно опирается на эти принципы, но ему нелегко вскрыть их и представить себе отчетливо и по­рознь, так как это требует с его стороны большого внимания к тому, что он делает, — внимания, которым не обладает большин­ство людей, мало привыкших к размышлению. Разве китайцы не обладают, подобно нам, членораздельными звуками? Однако, привыкнув к другому способу письма, они еще не додумались до того, чтобы составить себе алфавит этих звуков. Так и мы облада­ем множеством вещей, не зная этого"^[4].

Лейбниц говорил даже о “природной логике", свойст­венной человеческому мышлению^[5]. Природа, писал он, “потрудилась недаром, запечатлев в нас врожденные позна­ния, так как без них никакими средствами невозможно бы­ло бы приобрести актуальное знание необходимых истин в науках, основанных на логических доказательствах, и по­нять основания фактов"^[6].

Открытие Канта воспринял и развил Гегель. Вся логиче­ская система Гегеля есть не что иное, как грандиозная по­пытка открыть естественную систематику категорий. Кант только поставил проблему, Гегель же попытался ее решить.

У Гегеля можно встретить немало высказываний о ес­тественной логике мышления, естественной системе кате­гориальных определений.

"В жизни, — пишет он, например, — уже пользуются катего­риями; они лишаются чести рассматриваться особо и низводятся до служения духовной выработке живого содержания, созданию и сообщению друг другу представлений, относящихся к этому со­держанию. С одной стороны, они ввиду своей всеобщности слу­жат сокращениями (...) С другой стороны, они служат для более точного определения и нахождения предметных отношений... Такое применение категорий, которое в прежнее время называ­лось естественной логикой (курсив мой — Л.Б.), носит бессозна­тельный характер" .

Ниже Гегель говорит о "формах мысли", "которые про­ходят через все наши представления".

Нам кажется, что они "нам служат, что мы обладаем ими, а не наоборот, они нами". На самом деле, отмечает он, дело обстоит иначе: "когда мы хотим говорить о вещах, их природу и их сущ­ность мы равным образом называем понятием, которое сущест­вует только для мышления; о понятиях же вещей мы имеем го­раздо меньшее основание сказать, что мы ими владеем или что определения мысли, комплекс которых они составляют, служат нам; напротив, наше мышление должно ограничивать себя сооб­разно им и наш произвол или свобода не должны переделывать их по-своему. Стало быть, поскольку субъективное мышление есть наиболее характерная для нас деятельность, а объективное поня­тие вещи составляет самое суть (Sache), то мы не можем выхо­дить за пределы ее, и столь же мало мы можем выходить за пре­делы природы вещей (Natur der Dinge)".

"... сказанного нами, — заключает философ, — будет вполне достаточно для уяснения той точки зрения, согласно которой ис­чезает отношение, выражающееся в том, что определения мысли берутся только как нечто полезное и как средства".

И еще: "Пронизывающая все наши представления, цели, ин­тересы и поступки деятельность мышления происходит, как ска­зано, бессознательно (естественная логика)". Ниже Гегель еще раз говорит об "инстинкте здравого смысла" и об "инстинктивном действии естественной логики" .

В своей обычной абстрактно-философской, идеалисти­ческой манере немецкий философ высказывает, по сущест­ву, правильную мысль, что категории, понятия выражают объективную природу вещей и именно в силу этого они подчиняют себе субъективную деятельность мышления, "владеют нами".

Далее Гегель отмечает, что категории мышления нельзя рассматривать как "формы, которые только касаются со­держания, а не составляют самого содержания"^[7].

"Непременная основа, понятие, всеобщее, — пишет он, — ко­торое и есть сама мысль, поскольку только при слове "мысль" можно отвлечься от представления, — это всеобщее нельзя рас­сматривать лишь как безразличную форму при некотором содер­жании. Но эти мысли обо всех природных и духовных вещах, са­мо субстанциальное содержание, представляет собой еще такое содержание, которое заключает в себе многообразные определен­ности и еще имеет в себе различие души и тела, понятия и соот­носимой с ним реальности; более глубокой основой служит душа, взятая сама по себе, чистое понятие сердцевина предметов, их простой жизненный пульс, равно как и жизненный пульс самого субъективного мышления о них"^[8].

Аналогичные рассуждения имеются и в Малой логике:

"Утверждать о категориях, что они сами по себе пусты, будет не основательно, поскольку они имеют содержание уже потому, что они определены.

Содержание категорий, правда, не есть чувственно восприни­маемое, пространственно-временное содержание, однако послед­нее мы должны рассматривать не как недостаток категорий, а скорее как их достоинство. Это обстоятельство находит призна- ние уже в обыденном сознании: мы говорим, например, о книге или о речи, что они полны содержания, когда мы в них находим мысли, всеобщие выводы и т. д. (...) Этим, следовательно, обы­денное сознание также определенное признает, что для того что­бы быть содержанием, требуется нечто большее, чем один лишь чувственный материал, и это большее есть не что иное, как мыс­ли, а в данном случае прежде всего категории. При этом следует еще заметить, что утверждение, будто бы категории сами по себе пусты, несомненно, правильно и в том смысле, что мы не должны останавливаться на них и их тотальности (на логической идее), но должны двигаться вперед, к реальным областям природы и духа. Однако мы не должны понимать это движение вперед так, будто благодаря ему к логической идее прибавляется извне чуждое ей содержание, а должны понимать движение вперед так, что имен­но собственная деятельность логической идеи определяет себя к дальнейшему и развивается в природу и дух"^[9].

В этих идеалистических по форме высказываниях за­ключены важные мысли, которые можно было бы сформу­лировать так.

Каждая категория — не только момент системы, но и сама является системой более частных категорий и поня­тий. Она — вершина гигантской пирамиды понятий. И в целом система категорий — это вершина пирамиды всех человеческих понятий. Как с помощью трех десятков букв в алфавите выражается все богатство человеческого язы­ка, так с помощью нескольких десятков категорий выра­жается все многообразие человеческих понятий и, соот­ветственно, объективного мира.

Еще несколько цитат из "Малой логики":

"В нашем обычном сознании мысли соединены с привычным чувственным и духовным материалом; в размышлении, рефлек­сии и рассуждении мы примешиваем мысли к чувствам, созерца­ниям, представлениям (в каждом предложении, хотя бы его со­держание и было совершенно чувственно, уже имеются налицо категории; так, например, в предложении "Этот лист зеленый" присутствуют категории бытия, единичности".

"Уразумение того, что диалектика составляет природу самого мышления... составляет одну из главных сторон логики".

Логика — "система определений мышления".

"Логика есть всеживотворящий дух всех наук; определения мышления в логике... представляют собой глубочайшее внутрен­нее, но вместе с тем они у нас всегда на устах и поэтому кажутся нам чем-то вполне известным. Но такое известное есть обычно наиболее неизвестное... Обычно думают, что абсолютное должно находиться далеко по ту сторону, но оно как раз есть вполне на­личное, которые мы как мыслящие существа всегда носим с собой и употребляем, хотя явно не сознаем этого. Такие определения мышления преимущественно отложились в языке, и, таким обра­зом, преподавание детям грамматики полезно тем, что заставляет их бессознательно обращать внимание на различия в мышлении".

Диалектика — "деятельность мышления" — "на нее следует смотреть не как на привнесенную извне в определения мышле­ния, а как присущую им самим".

Диалектику "отнюдь нельзя рассматривать как исключитель­ную принадлежность философского сознания, ибо то, о чем в ней идет речь, мы уже находим также и в каждом обыденном созна­нии, и во всеобщем опыте"^[10].

В "Философии природы" мы находим замечательное сравне­ние системы определений (категорий) мышления с алмазной се­тью: "метафизика есть не что иное, как совокупность всеобщих определений мышления, как бы та алмазная сеть, в которую мы вводим любой материал и только этим делаем его понятным"^[11].

Утверждая мысль о естественной системе категорий мышле­ния Гегель ставил задачу осознания, сознательной реконструкции этой системы. "Задача философии, — отмечает он в Малой логи­ке, — состоит лишь в том, чтобы ясно осознать то, что люди из­давна признавали правильным относительно мышления.

Философия, таким образом, не устанавливает ничего нового; то, что мы получили здесь с помощью нашей рефлексии, есть не­посредственное убеждение каждого человека"^[12].

В "Науке логики" Гегель подробно рассматривает про­цесс сознательной реконструкции естественной логики мышления:

"Инстинктивная деятельность отличается от руководимой ин­теллектом и свободной деятельности вообще тем, что последняя осуществляется сознательно; поскольку содержание побудитель­ного мотива выключается из непосредственного единства с субъ­ектом и доведено до предметности, возникает свобода духа, кото­рый, будучи в инстинктивной деятельности мышления связанным своими категориями, расщепляется на бесконечно многообразный материал. В этой сети завязывается там и сям более прочные уз­лы, служащие опорными и направляющими пунктами жизни и сознания духа; эти узлы обязаны своей прочностью и мощью именно тому, что они, доведенные до сознания, суть в себе и для себя сущие понятия его сущности. Важнейший пункт, уясняющий природу духа, — это отношение не только того, что он есть в се­бе, к тому, что он есть в действительности, но и того, чем он се­бя знает; так как дух есть по своей сущности сознание, то это знание себя есть основное определение его действительности. Следовательно, высшая задача логики — очистить категории, действующие лишь инстинктивно как влечения и осознаваемые духом прежде всего разрозненно, тем самым как изменчивые и путающие друг друга, доставляющие ему таким образом разроз­ненную и сомнительную действительность и этим очищением возвысить его в них к свободе и истине"^[13].

В этом фрагменте Гегель говорит о двух ступенях осоз - нания категорий. На первой ступени осознание, по его мне­нию, протекает стихийно (в сети мышления "завязываются там и сям прочные узлы, служащие опорными и направ­ляющими пунктами жизни и сознания духа"). Это осозна­ние именно в силу своего стихийного характера является неполным, половинчатым. Категории в этом случае осоз­наются духом "разрозненно" и "тем самым как изменчивые и путающие друг друга, доставляющие ему /духу/ таким образом разрозненную и сомнительную действительность". Здесь Гегель довольно точно схватил самую суть стихийно­го процесса осознания категорий. В самом деле, при полу­осознанном оперировании категориями последние мыслят­ся разрозненно, не в системе. Отсюда их чрезмерная измен­чивость (т. е. "плавание" их значения в весьма широких пределах); отсюда же их путаница (раз категории недоста­точно определены в своих границах, возникает опасность их смешения, занятия одними категориями "территории" других). Пока категории не определены в системе, до тех пор они будут многозначны, расплывчаты в своем содержа­нии, до тех пор будет возникать путаница в их употребле­нии и до тех пор люди будут относиться с недоверием к ним как инструментам мышления.

Гегель как раз и ставит задачу (вторая ступень осозна­ния) "очистить категории", т. е. выявить, открыть, реконст­руировать систему категорий. Ведь "дух, — отмечает он, — есть по своей сущности сознание", т. е. "знание себя есть основное определение его действительности". В другом месте Гегель поясняет: "имея дело с определениями мысли, которые вообще пронизывают наш дух инстинктивно и бес­сознательно и которые остаются беспредметными, незаме­ченными, даже когда они проникают в язык, логическая наука будет также реконструкцией (курсив мой — Л.Б.) тех определений мысли, которые выделены рефлексией и фик­сированы ею как субъективные, внешние формы по отно­шению к материалу и содержанию"^[14].

Гегель в общем-то правильно ставит задачу: реконст­руировать стихийно сложившуюся систему категорий мышления. Не изобретать, не выдумывать, не рассуждать по поводу отдельных категорий, а воссоздать бессознатель­но или полуосознанно действующую в мышлении систему категорий!

В современных исследованиях происхождения челове­ческого мышления ученые приходят к тем же выводам, ко­торые делали раньше великие философы. И то, что у фило­софов носило характер догадки, у современных ученых приобретает характер научно обоснованных утверждений. Немецкий психолог Ф. Кликс совершенно четко указывает, например, на наличие у архаического мышления опреде­ленной категориальной организации.

"Когнитивное расчленение реальности, — пишет он, — отра­жается в системе языковых названий. Свое исторически самое раннее выражение оно получает в классификационных системах архаического мышления"^[15].

Вот как по Кликсу происходит категоризация мысли­тельного акта:

"Соединение признаков в определенное единство, зафиксиро­ванное в памяти, образует понятийную структуру. В соответствии с этим определением понятийные структуры являются основой когнитивной категоризации. Представители определенного мно­жества объектов могут быть распознаны, то есть отнесены к соот­ветствующему понятию, при помощи сопоставления перцептив­ной информации со структурой признаков, зафиксированной в памяти'(с. 158).

(Это почти по Гегелю: "совокупность всеобщих опреде­лений мышления" — "как бы та алмазная сеть, в которую мы вводим любой материал и только этим делаем его по­нятным").

Кликс указывает на жизненно важное значение катего­риальной организации мышления:

"... классификационные системы не просто облегчают ориен­тировку в необозримо многообразном мире, но собственно и де­лают ее возможной. Названия же способствуют сохранению в па­мяти именно тех данных, которые значимы для достижения целей в определенной ситуации. Становится возможным гигантский шаг вперед: из необозримого богатства воспринимаемого мира отбирается самое существенное и благодаря классификации со­храняется в памяти. Происходит когнитивное освоение некото­рых форм проявления объективной реальности. Именно в этом глубокий рациональный смысл архаического классифицирования, а также причина происходящего с тех пор постепенного преобра­зования классификационных систем"^[16].

На примере формирования каузальных представлений Кликс показывает, как происходил на архаическом уровне процесс осознания всеобщих категориальных определений мышления:

"Уже собственные действия человека порождают первые не­посредственные представления о причинах и следствиях: пред­метная активность человека вторгается в окружающий мир и из­меняет некоторые его воспринимаемые свойства. Аналогично ре­гистрируются воспринимаемые природные процессы: то, что со­вершается, всегда является следствием чего-то. Там, где есть яв­ление, есть и сущность — независимо от того, идет ли речь о сно­видении, воображении или реальном восприятии; а там, где есть событие, есть и причина. В самых фантастических домыслах ани­мистического мышления по поводу связейреального мира обна­руживается эта важнейшая предпосылка будущего интеллекту­ального прогресса. Разумеется, в качестве такой предпосылки она никогда явно не эксплицировалась; исторически соответствую­щие экспликации появились спустя тысячелетия в первых фило­софских системах. Однако она является жизненно важным прин­ципом, более того — одним из первых надежно установленных правил когнитивного принятия решений"¹.

Кликс считает, что уже на стадии архаического мышле­ния люди по-своему сознавали всеобщий характер причин­ной обусловленности явлений. "Осознание причинной обу­словленности всех явлений, — пишет он, — само становит­ся причиной поиска знака или предзнаменования"².

Категориальный строй мышления выражает его упоря­доченность, соответствующую упорядоченности реального мира. В свое время французский ученый Л. Леви-Брюль вы­двинул теорию об алогическом или дологическом характере мышления первобытного человека. Критикуя эту теорию, отечественный ученый В.П. Алексеев в книге "Становление человечества" убедительно показывает, что человек с само­го начала руководствовался в своей деятельности "рацио­нально-логическими правилами", которые являются, по его словам, отражением "важнейших природных отношений":

¹ Там же. С. 164-165.

² Кликс Ф. Пробуждающееся мышление. У истоков челове- чес-кого интеллекта. М., 198З. С. 165.

"Даже самые простые формы существования и трудовой дея­тельности требуют неукоснительного соблюдения рационально­логических правил, без такого соблюдения неотвратимое дейст­вие законов природы сметает все, им противостоящее. Первобыт­ное общество чрезвычайно медленно, но все же прогрессивно развивалось, и первым условием такого прогрессивного развития могло быть только рационально-логическое осознание важней­ших природных отношений первобытной психикой, реализующей на более высоком, качественно другом уровне те целесообразные проявления, которые характерны еще для рефлекторного поведе­ния животных.

Итак, в сфере эмпирического опыта изначально должна была господствовать рациональная логика, рационально должны были истолковываться природные явления и процессы, рациональны должны были быть реакции первобытного человека на окружаю­щие его явления природы и их сезонный ритм, рационален, нако­нец, должен был быть первобытный человек в своем повседнев­ном быту. Только такое в высшей степени рациональное поведе­ние, осторожное, осмысленное и предусмотрительное, могло спо­собствовать преодолению трудностей борьбы с природным окру­жением и соседними коллективами, создать предпосылки для ус­пеха на охоте и, следовательно, для получения и создания доста­точных запасов пищи, помочь сделать первые шаги в организации простейшего быта...

Как бы ни была примитивна первоначальная орудийная дея­тельность, но в ней наверняка было больше осмысленности, она должна была, не могла не подчиняться логическому осмыслению, а наблюдаемые в ходе орудийной деятельности связи между че­ловеческими действиями и предметами (ударные или подправоч- ные действия — изменение формы предметов — пригодность к использованию их в качестве орудий) не могли не фиксироваться логикой сознания, чтобы затем определенные действия могли быть повторены без лишней затраты сил и с большим эффектом. Иррациональная логика в данном случае, фиксация сознанием мнимых, а не действительных отношений между человеческими действиями и внешними предметами завели бы любые формы орудийной деятельности в самом начале ее в тупик...

Таким образом, самый элементарный анализ той сферы соз­нания, которая охватывает эмпирический опыт, показывает, что эта сфера у первобытного человека, как и у человека развитого современного общества, есть сфера чистой логики, никакой ирра­ционализм, никакое сопричастие не по действительным, а по ка­жущимся связям в ней невозможны, эмпирический опыт сразу перестает быть тем, что он есть, а именно могучим стимулом про­гресса. Эмпирические наблюдения, иррационально истолкован­ные, сразу ввергают любой первобытный коллектив в пучину бедствий и автоматически исключают возможность его дальней­шего развития"^[17].

Выдающийся русский филолог-славист А.А. Потебня более ста лет назад писал о происхождении категорий: "... труды обособившихся наук и таких-то по имени ученых яв­ляются здесь (в истории языка — Л.Б.) лишь продолжением деятельности племен и народов. Масса безымянных для нас лиц, масса, которую можно рассматривать как одного вели - кого философа, уже тысячелетия совершенствует способы распределения по общим разрядам и ускорения мысли и слагает в языке на пользу грядущим плоды своих усилий"^[18].

В отечественной философии последних десятилетий не­однократно высказывались мысли о категориальном строе мышления. Например, ММ. Розенталь писал в 1957 году: "Если в обыденном мышлении категории эти (философские категории — Л.Б.) применяются большей частью неосоз­нанно, то в науке мышление, сознательно опирающееся на логические категории, является необходимостью"^[19].

А.Т. Артюх отмечал в книге "Категориальный синтез теории", что "в действительности категории — это средства человеческого мышления как они функционируют в про­цессе мыслительной деятельности. Мы их называем фило­софскими, учитывая, что указанный аспект мышления... изучает философия"^[20]. А.Т. Артюх, наверное, один из пер­вых в отечественной философии употребил выражение "ка­тегориальный строй мышления"^[21]. Им и другими философа - ми употреблялись также выражения "категориальный аппа­рат мышления", "категориальная структура мышления", "категориальный каркас мышления", "категориальная сетка мышления".

Е.П. Ситковский, комментируя Малую логику Гегеля, солидаризировался с последним в вопросе о естественной логике мышления.

"Гегель правильно заметил, — пишет он, — что человек все­гда, в любом эмпирическом размышлении инстинктивно пользу­ется категориями логики (§ 3), применяет их бессознательно, низ­водя их до служения повседневной практике. Гегель правильно констатирует, что в самом первоначальном чувственном знании фигурирует всеобщее ("это", "теперь", "здесь" и т. д.)...

Человек в повседневной жизни в известном смысле действи­тельно пользуется категориями априорно, но не в смысле проис­хождения категорий внеопытным порядком, а так, что, возникнув из опыта и развившись на опытной базе, они впоследствии пред­варяют опыт, и люди пользуются ими автоматически, или, как го­ворит Ленин, аксиоматически. Этот аксиоматизм возникает, гово­ря более точно, из практической деятельности" .

Э.В. Ильенков указывал на необходимость создания ка­питального труда о системе категорий:

"...чтобы быть полноправной сотрудницей конкретно­научного знания, — писал он, — диалектика "обязана" предвари­тельно развернуть систему своих специфически философских по­нятий, с точки зрения которых она могла бы проявлять силу кри­тического различия по отношению к фактически данному мыш­лению и к сознательно практикуемым методам"^[22].

В.Б. Кучевский и С.М. Шалютин обосновывают необхо­димость исследования категориальной логики мышления:

"Являясь логическим основанием функционирования и разви­тия мысли, — пишет В.Б. Кучевский, — категории составляют "скелет" мышления, без которого последнее утратило бы свою жизнеспособность. Гегель называл категории "алмазной сетью" мышления, подчеркивая этим их особую ценность и значимость в интеллектуальной деятельности человека. Полнота и глубина мышления определяются в конечном итоге тем, насколько хоро­шо отшлифован каждый такой "алмаз", насколько многогранен он по своему содержанию. Оттачивание же и шлифовка этих "алма­зов" осуществляется в ходе самой мыслительной деятельности, включенной в конкретный процесс познания материального мира. Однако существует и специальный инструмент для этого. Им яв­ляется философия. Изучение философии как системы категорий в ее логическом и историческом аспектах представляет собой луч­шее и непревзойденное средство совершенствования категори­ального аппарата мышления.

Культура мышления определяется как раз тем, на каком уров­не своего развития находится категориальный аппарат. Чем выше эта культура, тем осознанней относится человек к своему мышле­нию. Научиться распоряжаться и владеть категориальным аппа­ратом мышления — значит научиться контролировать последнее. Издревле считается высокой добродетелью умение властвовать над своими эмоциями и страстями. Однако неизмеримо более вы­сокой добродетелью является умение контролировать свое мыш­ление, умение отдавать отчет в том, какие категории и в какой по­следовательности следует использовать при анализе тех или иных конкретных проблем. Без такого контроля мышление (особенно в условиях информационного взрыва) превращается в стихийный процесс, подчиняющий себе человека.

Способность оперирования категориями и умение использо­вать их в процессе обобщения эмпирического материала Кант на­звал способностью суждения. "Отсутствие способности сужде­ния, — писал Кант, — есть, собственно, то, что называют глупо­стью, и против этого недостатка нет лекарства. Тупой и ограни­ченный ум, которому недостает лишь надлежащей силы рассудка и собственных понятий, может обучением достигнуть даже уче­ности. Но так как в таких случаях подобным людям обычно не­достает способности суждения, то нередко можно встретить весьма ученых мужей, которые, применяя свою науку, на каждом шагу обнаруживают этот непоправимый недостаток" (Кант И. Соч. Т. 3, М., 1964. С. 218). Эти слова Канта до сих пор служат хорошим предостережением против пренебрежительного или легкомысленного отношения к категориальному строю мышле­ния" .

"Человек мыслит категориями, — пишет С.М. Шалютин, — которые в совокупности образуют категориальный строй мыш­ления. Учение о категориях, их сущности, системе, функциях со­ставляет содержание диалектической логики...

Когда говорят о категориальном строе мышления, имеют в виду совокупность таких категорий, как причина, следствие, не­обходимость, случайность, количество, качество и т. п. Хотя эти категории являются философскими, функционируют они и в обы­денном мышлении. Философия не констатирует их, а выявляет, открывает в мышлении человека, исследует их происхождение, соотношение с действительным миром и человеческой практикой — одним словом, стремится к полному их осознанию... Они при­сутствуют в языке... Таким образом, мышление человека на лю­бом уровне его развития имеет определенный категориальный строй, существующий независимо от степени осознанности кате­горий и тем более от того, фиксируются ли они философией и существует ли философия вообще.

Мы уже отмечали, что категории являются средствами, кото­рыми интеллект пользуется в своей деятельности. В каком смыс­ле это следует понимать. Обычно под средствами понимается не­что внешнее по отношению как к субъекту, так и к объекту дейст­вия. Категории не являются таким внешним ни по отношению к объекту, ни по отношению к субъекту...

...категории не есть нечто, используемое интеллектом; они — это сам интеллект, который "добавляет себя" к чувственным дан­ным и таким образом создает понятия, теории и т. д. Категории есть определения мысли, которые, по выражению Гегеля, прони­зывают наш дух вообще...

Отражение объективной реальности в сознании индивида су­щественным образом зависит от категориального строя мышле­ния, свойственного данному обществу и усваиваемого индивидом в процессе его становления. Человек вычленяет вещи из мирового континуума и помещает их в представляемом им пространстве, выясняет их форму, воспринимает их как качества, задается во­просом о причине их появления, об их необходимых связях с дру­гими вещами и т. п.

Иными словами, в сети явлений природы человек выделяет узловые пункты — категории. Они-то и обрисовывают общие контуры объекта, формируют в сознании индивида мысленный предмет, который является отражением объективного предмета, поскольку категории, как мы видели, это не произвольно сконст­руированная "решетка", не просто средство, а отражение реально­сти. Следовательно, узловые пункты возникают не по воле по­знающего человека, а в большем или меньшем соответствии со свойствами мира. Адекватность отображения реальности сущест­венно зависит от категориального строя мышления. Последний является важнейшим фактором, определяющим силу интеллекта, его способность к познанию действительности и овладению ею” .

Итак, в самой природе мышления заключен определен­ный категориальный строй, порядок. Если мы бессозна­тельно пользуемся стихийно сложившейся категориальной логикой мышления, то спрашивается, зачем нужно еще от­крывать ее, строить адекватную систему философских кате­горий? Дело в том, что настоящая "отдача" категорий мыш­ления как идеальных орудий деятельности возможна лишь при условии осознания их в системе. Стихийное, полуосоз­нанное использование категорий чревато постоянными "кренами", абсолютизацией одних категорий в ущерб дру­гим.

Осознание категориальной логики в ходе исторического развития человеческой мысли протекало неравномерно. От­сюда, в частности, разноголосица философских учений и взглядов. Категориальная культура мышления может быть основана только на достаточно полном и уравновешенном представлении о системе категорий мышления, а через нее — об объективной системе форм бытия, категориальных определений мира.

В связи с вопросом о категориальной логике неизбежно возникает вопрос, в каком порядке располагаются катего­рии, как они соотносятся друг с другом. Пока твердо уста­новлено, что категории располагаются парами (диадами) или триадами (обнаружены связи типа "пространство- время", "необходимость-случайность", "качество-мера- количество"). Философы давно пытаются открыть связи бо­лее высокого порядка — не между отдельными категория­ми, а между категориальными парами, семействами. Пока эти попытки не увенчались сколько-нибудь неоспоримыми находками. Тем не менее они продолжаются, не могут не продолжаться, так как философы никогда не смирятся с по- лухаотическим представлением выявленного множества ка­тегорий и понятий.