Функция «массовой культуры»

, таким образом, определенное включение личности в систему произ­водства, потребления и других сторон жизнедеятель­ности современного государственно-монополистиче­ского капитализма.

K феномену «массовой культуры»

«Массовое приковано внимание многочислен- общество» ^г

и «массовая ^НЬІХ социологов, социальных пси-

культура» хологов, философов, культуроло­

гов.

Большинство западных исследователей рассмат­ривает «массовую культуру» как общечеловеческое явление, не связанное с социальной структурой и ко­ренящееся скорее в некоторых тенденциях развития современной техники и технологии. Впрочем, одно­сторонность подобного подхода осознается рядом социологов, рассматривающих «массовую культуру» как культурологический аспект более широкого со­циального феномена — «массового общества». «Мас­совое общество» и «массовая культура» и в самом деле взаимосвязаны, правда совсем не так, как это представляется теоретикам, трактующим эти явле­ния в духе модных на Западе теорий «конвергенции». Если «массовое общество» оказывается описанием государственно-монополистического капитализма, то под «массовой культурой» разумеется способ социа­лизации личности в условиях современного капита­лизма, навязывания личности ценностной системы ориентаций, адаптирующих ее к данной социальной структуре, средство цементирования, интеграции этого общества.

Вместе с тем следует признать, что «массовая культура» не жестко связана с «массовой» социаль­ной структурой, она обладает относительной само­стоятельностью. Ha это, в частности, обратил внима­ние американский социолог Г. Виленский, писавший, что «социальная структура и культура изменяются с различной скоростью» и разрыв между ними мо­жет увеличиваться (121, 178). «Массовая культура» рассматривается часто как причина и одновременно следствие «массового общества». Д. Белл уверяет, что именно благодаря системе массовых коммуника­ций сложилась современная социальная структура Соединенных Штатов. «Массовой культуре» отводит­ся роль средства, обеспечивающего функционирова­ние «массового общества».

Отметим, что «неподлинность», отчужденность этой культуры осознается, пусть в превращенном виде, и рядом буржуазных теоретиков, в частности экзистенциалистами. Человек стремится к «подлин­ной коммуникации», ищет ее и, не находя в условиях «массового общества» общения, которое позволяет ему развивать себя как личность, примыкает к общ­ности-массе (буржуазному псевдоколлективу), не развивающей, а принижающей его личность («непод­линная коммуникация» *). «Массовая культура» и есть то «неподлинное общение», суррогат общения, которое не освобождает человека от атомизации, от­чуждения, а, напротив, воспроизводит это отчужде­ние, адаптируя человека к антигуманному обще­ству, калечащему личность. «Массовое общество» является обюрокраченным до таких размеров, что оно исключает активность человека, разрушает че­ловеческие связи, заменяя их отчужденными, овеще­ствленными связями.

«Массовая культура» используется для того, чтобы навязать индивиду ценности капиталистиче­ского общества как основу его жизни.

Буржуазные социологи часто пишут о «демокра­тизме» «маскульта» на том основании, что это пред­мет потребления широких масс, «идеология масс». B действительности мы имеем дело не с идеологией народных масс, а с буржуазной культурой «для масс», выработанной для «подключения» их к чуж­дой pcc интересам социальной системе. Итак, соци­альная функция «массовой культуры»—цементи­рование «массового общества», интеграция масс с этим обществом, внесение в них буржуазного со­знания, пусть на самом низком уровне, через шаблоны и ходячие представления обыденного со­знания. Характерна изначальная ориентация именно на него; каналы массовых коммуникаций в системе «маскульта» выступают мощным усшштелем обы­денных представлений. B определенном смысле «массовую культуру» можно рассматривать как «сов­ременную» организацию обыденного сознания, ис­пользуемую владельцами массовых коммуникаций для «проталкивания» буржуазной идеологии.

«Массовая культура» связывает высокоспециали­зированное «массовое общество», в котором человек интегрирован лишь как исполнитель конкретной про­изводственной функции, как частичный человек. Ho как осуществляется коммуникация между этими «частичными людьми», узкими специалистами? Оче­видно, она невозможна на уровне человека-эксперта (тогда из нее исключится подавляющее большинство членов общества), а происходит на уровне неспециа­листа, «массового человека», на «среднем», общедо­ступном языке, неизбежно оказывающемся упрощен­ным. Таким образом, «массовую культуру» можно рассматривать как особую знаковую систему, особый язык, на котором основываются коммуникации в «массовом обществе». Она не столько явление куль­туры в традиционном смысле слова, сколько способ функционирования этого общества, такой же имма­нентный, как его материальная организация и аппа­рат классового господства и принуждения.

B условиях «массового общества» усложнилась культурная стратификация, по сравнению с предше­ствовавшими обществами, где приобщение к духов­ной культуре в любой форме было монополией немногих представителей господствующих классов: насчитывается целый ряд «культурных срезов», включающих людей, «потребляющих» культуру на разных уровнях. Эта стратификация рисуется в аме­риканской социологии слишком упрощенно, как уро­вень «высоколобых» (высокая культура), «средне­лобых» («мидкульт») и «низколобых» («маскульт»). «Массовая культура», обеспечивающая известную интеграцию всех «культурных срезов», ориентиро­вана не на ликвидацию этих уровней, а на их стаби­лизацию.

«Массовую культуру» можно рассматривать с различных точек зрения: с позиций эстетической ценности ее произведений и констатировать, что это профанация культуры, что она ориентирована не на шедевры, как традиционное искусство, а на заведомо заурядные, «массовые» произведения; с точки зрения форм ее распространения и констатировать, что она «потребляется» миллионами людей, циркулируя по каналам массовых коммуникаций. Ho сущность ее состоит в том, что она выполняет функцию адапта­ции человека к капиталистическому обществу; ис­пользуется как средство манипулирования массами, для массового обмана и одурманивания и превра­щается, таким образом, в новую, невиданную ра­нее форму власти элиты над массами. «Массовая культура» есть индустрия, производящая «массо­вого» буржуазного человека, у которого отсутствуют внутренние критерии мышления, который заим­ствует «свои» мысли из радио- и телепередач, ре­кламы и превратился в простого исполнителя за­данных ролей, у которого атрофирована, реду­цирована личность.

Именно для того, чтобы вытравить

«Потребительская» у трудящихся классовое сознание, культура. ^J ^^j

«Культура» превратить их в пассивную потре- манипуляции бительскую массу, буржуазия и создает гигантский аппарат «лжи и обмана, массового надувания рабочих и крестьян...» (3, т. 40, 15).

К. Маркс высказал глубокую мысль о том, что «буржуазия должна одинаково бояться невежества масс, пока они остаются консервативными, и созна­тельности масс, как только они становятся револю­ционными» (2, т. 8, 209). 100—150 лет назад невеже­ственные массы были опасны буржуазии, поскольку могли поддержать против нее феодальную реакцию. Ныне монополистическая буржуазия рассматривает «маскульт» как оптимальный уровень для манипу­лирования массами: масса ниже этого уровня не под­дается манипуляции в силу неграмотности, неохва- ченности средствами массовых коммуникаций; люди выше этого уровня могут сопротивляться манипуля- тивному управлению, ибо относятся к нему критиче­ски ^[30].

Производители «массовой культуры», превратив­шейся в весьма загруженную отрасль индустрии, опираются на исследования социальных психологов, специалистов по «мотивации поведения» и рекламе, массовой психологии, чтобы протащить свой товар, сделать его доходчивым для массовой аудитории и прибыльным. Владельцы средств массового общения и их ученые приказчики тщательно изучают «рынок культуры» и пытаются его «организовать». B итоге вкусы и симпатии «потребителей культуры» оказы­ваются в значительной мере продуктом манипулиро­вания, а сами они превращаются в товар, которым торгуют с другими капиталистами (беря плату за рекламу, передаваемую по радио, телевидению, пуб­ликуемую в прессе). Владельцы системы массовых коммуникаций стараются держать массовую аудито­рию в идейном плену, эксплуатируя ее как в прямом смысле — обирая зрителей своих «зрелищ»,— так и особенно в переносном — протаскивая буржуазную идеологию, навязывая ее массам ^[31].

Важная особенность «массовой культуры» — пре­вращение ее в зрелище для пассивной аудитории; на трудящегося обрушивается поток «маскульта», тща­тельно подготовленный и всесторонне приспособлен­ный для превращения человека в инертного, одур­маненного потребителя буржуазной пропаганды. За­падногерманский публицист Г. Андерс остроумно заметил по этому поводу, что массовый потребитель оказывается по существу неоплачиваемым работни­ком на дому. Действительно, капиталист оплачивает его рабочее время на производстве; это, так сказать, официально проданное работодателю время. Ho кол­лективному капиталисту этого мало, он не оставляет рабочего в покое и в свободное от работы время, стремясь даже досуг «организовать» в своих интере­сах, использовать для навязывания буржуазной идеологии, присвоить себе само свободное время, чтобы сделать рабочего еще более зависимым, кон­формным. И вместо того чтобы платить за право манипулировать сознанием человека, владелец мас­совых коммуникаций заставляет платить его самого: трудящийся вынужден оплачивать свое собственное превращение в «массового человека» — обывателя, пассивного потребителя массовых товаров и «массо­вой культуры».

Возникновение «массовой культуры» поэтому тесно связано с проблемой использования свободного времени. «Только в XX веке массы получили до­суг,— пишут американцы Дж. Рамни и Дж. Мейер.— Сокращение рабочего времени и сравнительное по­вышение жизненного уровня породили специфически современную проблему: что делать народу в свобод­ное время» или «как убить время». Миллионы людей, не получая удовлетворения от своей трудовой деятельности на капиталиста, пытаются обрести свое «я» хотя бы в потреблении. Ho тщетно: формы по­требления связаны с формами производства и опре­деляются последними; отчуждение человека в обла­сти производства неизбежно захватывает и область досуга, оказывается всеобъемлющим. «Отчуждение... распространяется на наш досуг...— пишет Фромм.— C той же отстраненностью и безразличием, как куп­ленные товары, «потребляет» он (отчужденный чело­век.— Г. A.) спортивные игры и кинофильмы, газеты, журналы, книги, лекции... И мерилом оказывается вовсе не истинная ценность этих удовольствий для человека, но их рыночная цена» (11, 1966, № 1, 231—232).

При этом апологеты «маскульта» не стесняются говорить о «свободе потребителя», который якобы может выбрать любой источник информации и фор­му развлечения. Ho все они монополизированы капи­талом, и «свобода» потребителя сводится лишь к свободе переключать свой телевизор с одной про­граммы на другую, каждая из которых оглупляет его, навязывая потребительскую идеологию, буржу­азный образ жизни; она аналогична «свободе» поли­тических выборов, в которых избирателю предлага­ется выбрать «своего» депутата из двух кандидатов буржуазных партий.

Западные социологи говорят о массовом бегстве людей в капиталистическом обществе в сферу по­требления, и это отнюдь не спонтанный процесс, как они это представляют, но инспирированный буржу­азной элитой. Паккард отмечает: «Роковым образом растет число людей, не знающих чувства гордости за проявленную инициативу и творческую деятель­ность. Эти люди должны искать удовлетворения вне работы». И они пытаются найти его в «страстном потреблении», подобно тому как «беспокойные массы древнего Рима искали рассеяния в цирках, забот­ливо устроенных императорами» (109, 317). Ho и зре­лища не приносят удовлетворения; люди и здесь не более чем объект манипуляций. Подобные зрелища лишь наркотики, отвлекающие от неурядиц реаль­ного мира. Поскольку работа не является сферой самоутверждения личности, а выступает лишь как средство к существованию и «потреблению», отчуж­денный человек покупает, по словам Миллса, раз­влечения, которые несут искусственное возбуждение и которые в действительности не развлекают, не возбуждают и не освобождают.

Буржуазные социологи давно уже заметили, что на смену «героям производства» в западном обще­стве пришли «герои потребления», что установки обывателя сместились в сторону потребления (на этом основании пишется о «потребительском обще­стве»). Крен в сторону досуга, оторванного от труда, ведет к измельчению человека, стереотипизации его мышления, такой человек легче поддается манипу­ляции. Производители «маскульта» не без основа­ний рассматривают «бегство в досуг» как средство обеспечения духовной пассивности и покорности масс.

Развитие производительных сил в условиях моно­полистического капитализма, механизация, автома­тизация производства дали возможность производить с минимальными издержками предметы потребле­ния, в том числе культурного, массовым тиражом. Ho для продажи этой продукции необходимо создать рынок, соответствующий интересам монополий. Прежде всего продавцам «культуры» оказался не­выгоден индивидуальный вкус. Чтобы «убить» его, воспитать аудиторию в нужном духе, широко исполь­зуются каналы массовых коммуникаций, реклама; с их помощью стремятся обезличить и унифициро­вать вкусы людей. При этом владельцы средств мас­сового общения, по существу, совершают грубое насилие над населением, укладывая его в прокру­стово ложе «среднего зрителя», «среднего потреби­теля культуры». Кто же виноват в таком положе­нии? Капитализм! Ho такой вывод слишком радика­лен для критиков «массовой культуры». Виновни­ками обычно объявляются либо сами массы, либо владельцы средств массовых коммуникаций. Ho по­следние — те же капиталисты, не лучше и не хуже прочих. Э. Ван ден Xaar пишет: «И производителей, и потребителей словно пропускают через жернова массового производства, они выходят оттуда совер­шенно одинаковые... ^[32] Создатели массовой культуры прежде всего торговцы. Они поставляют развлече­ния и, фабрикуя их, думают только о выгоде. Ны­нешний кинорежиссер, певец и писатель приспосаб­ливаются к безликому рынку, обращаются к толпе и пытаются завоевать ее расположение. Оглушитель­ный грохот, хриплый вой и крики — всего лишь попытка заглушить отчаянный вопль подавленной личности, обреченной на бесплодие... человек тоскует не по обществу других, как ему кажется, а по себе самому. Он чувствует, что ему не хватает самостоя­тельности и самобытности, умения по-своему воспри­нимать мир, от которого его сознательно отгора­живают» (73, 58—59). Ван ден Xaar правильно связывает «массовую культуру» с рыночными отно­шениями, с превращением культурных ценностей в товар. (Его ошибка в том, что причину вырождения определенной (буржуазной) культуры он ищет не столько в структуре этого общества, сколько в ее массовидности, влиянии массовых коммуникаций И т. д.)

Произведения «маскульта» изначально создаются не как средство самовыражения художника, а как товар для продажи массовой аудитории. Само ду­ховное производство перестает осознаваться правя­щей элитой как привилегия, напротив, она третирует творческую деятельность, которую она покупает за доллары, как деятельность «второго сорта». Переме­щение внимания на потребление приводит к тому, что само потребление становится нетворческим. «Массовая культура» видит в массах лишь пассив­ного потребителя готовой продукции, а не активного соавтора. И массы вынуждены потреблять бездум­ную, бездуховную продукцию, проходящую по ка­налам массовых коммуникаций, принадлежащих монополистической элите. Цель этой «культуры» — сделать массы недумающими, она, как заметил ки­норежиссер Ф. Феллини, играет со зрителем в под­давки, оглупляя его.

Критики «маскульта» начиная с Ортеги пишут о появлении «новой публики», которая рассматривает культуру потребительски, отрицательно воздействуя на нее, превращая ее в штампы. Главная беда усмат­ривается во вторжении масс в область культуры. Ho «массовая культура» — продукт не народных масс, а монополистического капитализма, который и создает соответствующую публику. Дело не в расши­рении круга зрителей или слушателей, не в приоб­щении широких масс к культуре, но в потребностях государственно-монополистического капитализма, оп­ределяющего характер господствующей в его усло­виях культуры.

«Массовая культура» носит потребительский ха­рактер в том смысле, что художественные ценности в ней циркулируют по способу функционирования самого общества, по способу движения в нем потре­бительных стоимостей ^[33]. Наряду с художественными произведениями, циркулирующими по каналам мас­совых коммуникаций, в «потребительском обществе» равным образом продаются другие товары — от зуб­ной пасты до политической платформы претендента на президентское кресло. Недаром Паккард признает, что американцы с их культом потребления стали потребителями даже в политике, которая приобрела товарную форму. A потребительство в политике и есть средство отстранения от нее масс. Потребитель­ский образ жизни как раз и делает массы несамо­стоятельными, подверженными манипуляции.

Потребление в «массовом обществе», как мы ви­дели, носит престижный, или статусный, характер. Обыватель потребляет не то, что ему действительно хочется, а то, что предписано его положением в обществе, ролью, которую он играет или стремится играть. Длина машины, квартира в определенном районе прежде всего «символы престижа». И произ­ведения искусства для буржуазного обывателя не предмет эстетического наслаждения (он часто поку­пает то, что не соответствует его вульгарному вкусу), а символ престижа, служащий утверждению его социального статуса. Он покупает произведения абстрактного искусства не потому, что оно ему нра­вится, а потому, что это модно, принято в его среде. Обладание предметом культуры имеет символиче­ское значение в его коммуникативной деятельности, служит обеспечению определенной реакции со сто­роны его референтной группы. Как пишет американ­ский социолог М. Бэнтон, «символы роли являются средством коммуникации, указывающим отношение, в котором кто-либо готов взаимодействовать с дру­гим» (69, 91). Престижное присвоение культуры вы­полняет регулятивную функцию: «символы культу­ры» регулируют поведение людей в соответствии C нормами «массового общества».

B таких условиях особенно широки возможности для манипулирования сознанием людей, их вкусами. Именно потребностью монополистической буржуа­зии в управлении массами вызвано щедрое финан­сирование ею той области социальной психологии, которая известна как «мотивационный анализ». Не­сколько десятилетий назад среди западных социоло­гов господствовала уверенность в возможности абсо­лютного манипулирования реципиентами. Схема коммуникации рисовалась односторонне, имела вид C ^ R: коммуникатор доводил до реципиента вы­годную ему информацию, побуждая действовать определенным образом; аудитория, воспринимающая информацию, рассматривалась как «масса» не свя­занных друг с другом реципиентов. Дальнейшие исследования показали, что процесс коммуникации более сложен. Прежде всего, нигде нет стопроцент­ной монополизации коммуникации, а всегда имеется больший или меньший информационный плюрализм. A главное, реципиент не является абсолютно мани­пулируемым, ибо его сознание не tabula rasa, а отно­сительно устойчивая структура, воспринимающая информацию строго определенным образом, как бы «просеивая» ее: реципиент воспринимает сообщения, соответствующие его прошлому опыту, стереотипам его восприятия, и обычно не реагирует или слабо реагирует на информацию, идущую вразрез с ним. Во-вторых, сообщения коммуникатора принимаются, как правило, не прямо, а сквозь добавочную призму референтных групп, в состав которых входит (или к которым причисляет себя) реципиент; часто и сама информация получается не непосредственно от ком­муникатора, но от «лидера мнений» локальной группы, с которой он связан в повседневной жизни. Поэтому американские социологи П. Лазарсфельд и Б. Берельсон указывают на необходимость исследо­вания интерперсональных отношений как фактора, опосредующего связь коммуникатора и реципиента.

Ныне общепринято, что информация через массо­вые коммуникации воспринимается индивидом не как социально изолированным человеком, а как чле­ном класса, социальной группы. «...Реципиент мас­сового коммуникативного сообщения редко получает его непосредственно в своей роли анонимного и изо­лированного члена бюрократии или массового обще­ства. Получение им этого сообщения скорее всего бы­вает «опосредствовано» тесно сплоченными нефор­мальными группировками, к которым принадлежит и он» (42, 637). Поскольку из всех социальных связей, воздействующих на реципиента при приеме им ин­формации, выделяется роль «лидера мнений», задаю­щего тон в группе, специалисты «мотивационного анализа» весьма интересуются тем, как выявить этих «лидеров мнений», чтобы влиять на них, постоянно контролируя общественное мнение. Эксперименты М. Шерифа, С. Эша показали, что члены группы склонны соглашаться с мнением большинства других членов независимо от того, соответствует ли это истине. Как отмечают Дж. и М. Райли, тот или иной индивид часто решает приобрести определенную вещь, голосовать определенным образом или про­смотреть ту или иную телевизионную программу по­тому, что так поступают люди, которым он доверяет. «Таким образом, его реакции не являются случай­ными по отношению к реакциям «других». Ero вос­приятия и реакции образуют составную часть модели взаимодействий и взаимных ориентаций между всеми членами группы» (42, 630).

Итак, личность дифференцированно относится к информации, поступающей через массовые комму­никации. Воспринимая сообщение, человек отбирает (часто ниже уровня сознания) определенные его ча­сти, нередко искажая их, другие части «пропускает мимо ушей». Поэтому коммуникатор стремится подо­гнать свое сообщение под уже сложившуюся си­стему восприятий, шаблоны, стереотипы буржуазного сознания. Изменение шаблона может привести к тому, что реципиент попросту не поймет сообщения. «Массовое общество» специалисты по массовым ком­муникациям часто определяют как такое, в котором управление осуществляется посредством системы символов, однозначно понимаемых коммуникатором и массовой аудиторией. B целом такое положение устраивает властвующую элиту. Вместе с тем, буме- ранговый эффект тесной связи коммуникатора с аудиторией может оказаться отрицательным для коммуникатора, которому трудно преодолеть инерт­ность подобной аудитории.

«Массовая культура» не произвольное манипули­рование массами. Оно основывается на тщательном изучении социально-психологических особенностей массовой аудитории в условиях современного капи­тализма. Коммуникатор тщательно «вычитывает» нужные ему мнения массы, чтобы спекулировать на ее незрелости, «возвращая» массе ее собственные предрассудки, культивируя их, заставляя служить целям капиталистической элиты^[34]. Большинство ис­следователей «маскульта» констатирует, что в «мас­совом обществе» существуют разнородные культур­ные группы, интегрировать которые не удалось ника­кому манипулятору (хотя тенденция к однородности культурных запросов несомненна); все, на что он мо­жет надеяться,— это достичь при помощи «массовой культуры» определенного уровня общения между этими «субкультурами». Поэтому «массовая культу­ра» выступает как интегратор различных секторов «массового общества», как язык управления им.

По своей социальной функции «мас-

Скрытое совая культура», таким образом, манипулирование ^{J J} * ’ ^ ’

предстает как один из механизмов

господства монополистической буржуазии над мас сами. B классовых антагонистических формациях, когда интересы господствующего класса противоре­чат интересам трудящихся масс, управление неиз- бежнопринимаетформу манипуляторства^[35]. Наиболее сложную, всеохватывающую, причем преимущест­венно скрытую, форму манипуляторство принимает в условиях государственно-монополистического капи­тализма. Чтобы заставить массы действовать вопреки их собственным интересам, правящие классы тради­ционно использовали физическое принуждение, опи­рались на аппарат государственной власти, репрес­сии, подачки. Ныне многим буржуазным социологам представляется более целесообразным не просто при­нуждать каждый раз массы, но так «запрограммиро­вать» Pix сознание, чтобы они и сами, «добровольно» принимали выгодные буржуазии нормы поведения. Задача состоит не только в том, чтобы навязать мас­сам «санкционированные» образы Поведения, но и «санкциошгрованный» образ мыслей, воспитать их «убежденными» адептами существующего строя. Система скрытого манипулирования вдвойне выгодна буржуазии: она «экономнее» и вместе с тем тоньше, «рафинированнее», поскольку прикрывается «рес­пектабельной» псевдодемократической оболочкой. «Маскульт» и представляет средства для такого скрытого манипулирования человеческим сознанием.

Задача перехода от грубых методов прямого командования массами к более тонким методам скры­того манипулирования, принимающего вид формиро­вания нужных элите представлений и ценностных ориентаций (К. Левин назвал ее «преобразованием поведения людей посредством преобразования пред­ставлений»), ставит новые проблемы перед буржу­азной социальной психологией, обращающейся к разработке «научных» методов скрытого манипули­рования, пропаганды, культивирования массовых ил­люзий. Г. Лассуэлл, Р. Мертон, Ч. Чайлдс, Ф. Мумли, М. Яновиц, М. Чоукас, К. Ховланд, И. Янис и другие западные социологи разрабатывают «научные методы пропаганды» K Чоукас определяет ее как «искусство заставить людей делать то, что они не стали бы де­лать, если бы располагали всеми данными о ситуа­ции» (72, 36). Конечную цель пропаганды он видит в производстве людей, способных действовать только под влиянием внешних сил. Пропагандист стремится нейтрализовать внутреннюю способность человека ра­ционально мыслить, обеспечить манипулятору конт­роль над поведением. Механизм этого процесса попы­тались описать А. Видич и Дж. Бенсмен, показавшие, как население небольшого городка попадает в зави­симость от «массового общества», точнее от государ­ственно-монополистических институтов (см. 118).

Чтобы раскрыть возможности манипулирования массами, формирования нужных коммуникатору убеждений, западные социологи изучают сопротив­ляемость реципиента пропаганде и пути ее преодо­ления. К. Ховленд, И. Яниц и Г. Келли пишут, что масса весьма чувствительна к манипулятивному управлению. «Ожидание манипулирующего намере­ния связывается с чувством унижения, ведет к непо­датливому поведению. Следовательно, ожидание ма­нипулирующего намерения дает повод резистентным тенденциям» (86, 293). Коммуникатор, подозревае­мый в манипулятивных намерениях, рассматривается реципиентом как «ненадежный». Поэтому эффектив­ность коммуникации максимальна, когда «коммуни­катор избегает говорить что-то, могущее быть интер­претировано таким образом, что он получит выгоду от навязывания другим своих выводов». Впрочем, их рекомендации камуфлировать манипулятивные на­мерения достаточно банальны: манипуляторы, как известно, традиционно прикрывались разговорами о «всеобщем благе».

«Массовая культура» дает определенные средства для манипулятивного управления, обработки и уни­фикации массового сознания. Исследователи «массо­вого поведения» насчитывают много способов воздей­ствия на массовое сознание — от гипноза («наиболее простой пример изменения поведения») и личного воз­действия до использования средств массового обще­ния. Последним уделяется наибольшее внимание. Исследователя интересует главным образом вопрос о том, «каков эффект средств массового общения, как они влияют на индивидуума, заставляя верить в новую политическую идеологию, голосовать за опре­деленную партию, покупать больше товаров, изме­нять культурныевкусы» (75, 118).

B условиях государственно-монополистического капитализма, считают многие буржуазные социологи, возникает возможность «технологического руковод­ства» мотивацией личности—«новой, более эффек­тивной формы социального контроля и господства» (101, 158). Достижения науки, которая сама по себе нейтральна в социальном отношении, создают огром­ные возможности для оболванивания масс через те­левидение, радио (психологическое воздействие тех­нических средств массового общения может вызвать массовый экстаз и тому подобные эффекты). B этих условиях протест против системы, в которой контроль над индивидом осуществляется не в форме персо­нальной зависимости, а путем ссылок на «объектив­ные» требования производства и административного управления, изображается как бесперспективный и « иррациональный ».

Под влиянием средств массового общения стан­дартизируется мышление членов «массового обще­ства». Стандартизированный человек теряет само­стоятельность, утрачивает даже желание обладать индивидуальностью, жить своим умом; это и есть «внешне ориентированная личность». Большинство представлений, сложившихся у такого человека, вну­шено средствами массового общения; нередко дело доходит до того, что он отказывается верить собст­венным глазам, пока не прочтет об увиденном в га­зетах или не услышит по радио, т. e. он не склонен доверять собственному опыту, пока последний не бу­дет подтвержден массовыми коммуникациями. «Мас­совые средства общения проникли не только в об­ласть нашего познания внешней действительности,— пишет Миллс,— они проникли также и в область нашего самопознания... 1) само представление рядо­вого человека о себе внушается ему массовыми сред­ствами общения, они дают ему образцы и мерила, с помощью которых он судит о себе; 2) они подска­зывают ему, каким он хотел бы быть, то есть фор­мируют его стремления; 3) они подсказывают ему, как этого достигнуть, то есть внушают ему пути и способы осуществления желаний, и 4) они... дают ему забвение в иллюзии... Это формула ложного мира, созданного и поддерживаемого массовыми средствами общения» (41, 421—422).

Современная научно-техническая

«Массовая революция и связанные с ней соци-

культура» ^с

и массовые альные изменения привели к уси- коммуникации лению потребности в общении ме­жду людьми и вместе с тем дали технические средства для реализации этой потреб­ности— кино, радио, телевидение, которые в огром­ной степени расширили аудиторию «потребителей» культуры. Уровень развития средств массовых ком­муникаций находится в связи с развитием способов производства материальных благ: чем ниже способ производства, тем ограниченнее возможности обще­ния; низкий уровень развития производительных сил в докапиталистических формациях предопределял низкий уровень коммуникативных связей. Процесс расширения средств массовых коммуникаций, роста грамотности в условиях капитализма внутренне про­тиворечив: буржуазия заинтересована в определен­ном повышении уровня грамотности, поскольку он повышает производительность труда, но не заинте­ресована в духовном просвещении масс, которое при­вело бы к осознанию ими их коренных интересов. «Средний» путь, избираемый монополистической эли­той,— приобщение масс не к подлинной культуре, делающей человека сознательным субъектом соци­ального процесса, а к суррогату культуры, лишь «подключающей» его к эксплуататорскому обществу. Она заинтересована в расширении тех коммуника­ций, которые адекватны «массовому обществу». Нуж­ный буржуазии уровень духовного развития масс поддерживается принадлежащей ей системой массо­вых коммуникаций.

Многие теоретики «массовой культуры» склонны рассматривать ее как фатальное следствие техники, и прежде всего технических средств массового обще­ния *. Можно согласиться с тем, что с ростом произ­водительных сил общества, с развитием массовых коммуникаций растет зависимость распространения культуры от технических средств. Ho само исполь­зование массовых коммуникаций для увеличения общения между людьми отнюдь не обязательно ведет к «снижению стандартов культуры». Почти любое содержание может быть пропущено по каналам мас­совых коммуникаций и стать достоянием массового сознания, но превратится ли оно в результате этого автоматически в продукт «маскульта»? Отнюдь не обязательно. Сами средства массовых коммуникаций нейтральны по отношению к информации, носите­лями которой они являются. Миллионы грампласти­нок с записями 9-й симфонии Бетховена не стано­вятся автоматически предметами «маскульта». Это относится и к фильмам Феллини и Антониони, хотя они просмотрены сотнями миллионов кинозрителей. Значит, беда не в самих средствах массового обще­ния, а в содержании передаваемой по ним инфор­мации.

И глубоко ошибается Рисмен, приписывающий коммунистам страх перед массовыми коммуника­циями, которые якобы сами по себе прививают мас­сам буржуазное сознание (111, 347) *. Нет, не сами по себе технические средства массового общения несут буржуазную «массовую культуру». Больше того, можно говорить об огромном прогрессивном значе­нии средств массовых коммуникаций: они увеличи­вают возможность соучастия людей в различных со­бытиях, делают достижения науки и культуры более доступными для масс. Иное дело, что в условиях ча­стной собственности на средства производства, в том числе на средства массовых коммуникаций, их вла­дельцы дают массам искаженную информацию, выгодную классу капиталистов. Таким образом, основные пороки буржуазной культуры связаны не с техническими средствами ее распространения, а с той отчужденной от масс формой, какую культура принимает в условиях капиталистических отноше­ний. Значит, не сами средства массового общения фатально предопределяют вырождение культуры, это вырождение — следствие тех социальных форм, внутри которых существуют и развиваются на За­паде массовые коммуникации, следствие капитали­стических отношений.

Именно господствующие классы в конечном счете решают, какую информацию передать массам. Мас­совая продукция доходит до потребителя благодаря доступной цене, броскому внешнему виду. Сама ее дешевизна в значительной мере предопределяет ее попадание к тому, кому она, собственно, и предназна­чается,— к массам ^[36] (ибо интеллектуальной элите для «внутреннего потребления» предлагается дорогостоя­щая элитарная культура; наряду с «поп-арт» сущест­вует и «мин-арт» — искусство для меньшинства). B итоге «доступным» для масс оказывается то, в чем заинтересована буржуазия. Доступны иллюстриро­ванные журналы, комиксы, издающиеся миллион­ными тиражами, но недоступны дорогостоящие серьезные книги, изданные малым тиражом.

Неудивительно, что монополистическая буржуа­зия, особенно владельцы средств массовых комму­никаций,— горой за «маскѵльт». Западногерманский «король прессы» А. Шпрингер нападает на противни­ков «массовой культуры» как на «высоколобых ин­теллигентов», а своим газетам ставит в заслугу то, что они рассчитаны на людей, «которые в последний раз заглядывали в книгу при консЬирмации»; буль­варная пресса и направлена на закрепление культур­ной и политической отсталости человека^[37].

Итак, «маскультом» называют ту профанацию культуры, которой удовлетворяется буржуазная по своей идеологии масса, интеллектуально слишком отсталая, чтобы интересоваться серьезными пробле­мами, предпочитающая те суррогаты культуры, ту халтуру, которой питают ее «думающие» за нее вла­дельцы массовых коммуникаций. Это культура тех «хороших американских парней», для которых смысл жизни — автомобиль, телевизор, холодильник, для которых, по словам Бредбери, владелец двух телеви­зоров вдвое счастливее владельца одного. Нельзя не согласиться с критиками «массовой культуры», отме­чающими в качестве ее главных особенностей то, что это низкопробная продукция, рассчитанная на воз­буждение жестоких и низменных побуждений, вуль­гарная, похотливая, щекочущая нервы и еще более оглупляющая и без того непритязательную аудито­рию. Это конформистская культура, функционирую­щая в соответствии с ожиданиями буржуазной пуб­лики, потакающая вульгарным вкусам и закрепляю­щая эти вкусы *.

Особенностью «маскульта», являющегося пред­метом ширпотреба, становится стандартизация. По­скольку «потребители культуры» — люди самого различного культурного уровня, а владелец средств массового общения заинтересован в том, чтобы да­вать массовую, единообразную продукцию, он на первый взгляд сталкивается с неразрешимой пробле­мой. Однако выход находится, причем крайне про­стой: принимается стандарт, удовлетворяюший наи­более отсталые слои населения, иными словами, культура «усередняется» на уровне наименее раз­витых в интеллектуальном отношении членов «мас­сового общества»^[38]. Результат — господство серости, стандартного единообразия, безликости. Стандарти­зируются и образ жизни, и образ мыслей «массового человека».

Ван ден Xaar пишет: «По самой природе своей массовая продукция исключает подлинное искус­ство и неизбежно подменяет его общедоступными суррогатами культуры... Подлинное искусство всегда предполагает свежий взгляд на жизнь... Если оно не воссоздает, а только повторяет—это не искусство. Задача массовой продукции — подкреплять «образ­цовые» нормы, но ведь искусство призвано творить, а вовсе не подкреплять какие-либо взгляды» (11, 1966, N° 1, 241—242).

He случайно пропаганда «маскульта» сопровож­дается активным антиинтеллектуализмом, описан­ным рядом американских социологов. Протестующие против «гомогенизации культуры» третируются как снобы, «яйцеголовые». «Интеллигент» становится в таком обществе бранным словом, отмечают исследо­ватели культурной жизни США^[39].

«Элитарная» Противопоставление «элитарной» и

и «массовая» «массовой» культур — характерная культуры ^ «#

черта буржуазной социологии и

искусствоведения (называется также и народная

культура — фольклор, но она рассматривается как

остаточная, отмирающая под напором остальных

форма культуры). За этим противопоставлением

скрывается стремление выдать названные формы за

всеобщее расчленение культуры XX века.

B элитарных концепциях нашли свое отражение, пусть превратное, определенные процессы, происхо­дящие в обществе, расколотом на антагонистические классы. Эксплуататоры всегда рассматривали духов­ную культуру как свою монополию, призванную укреплять их экономическое и политическое господ­ство. B условиях антагонистического разделения труда творческая деятельность вообще становится привилегией элиты, по отношению к которой осталь­ная часть общества рассматривается как потреби­тельская масса. Элитарные концепции и выступают как мистифицированное отражение объективных противоречий развития культуры в антагонистиче­ских формациях. Отчуждение, противопоставление двух сторон человеческой деятельности — матери­ального и духовного производства достигает своего апогея в период империализма. He случайно целост­ные концепции элитарной культуры формируются в конце XIX — начале XX века (Ницше, Бурк- хард, Шпенглер, Шелер, Ортега, Т. Элиот, см. под­робнее 24).

Защита «элитарной» культуры характерна для большинства современных буржуазных культуроло­гов. Ленинскому принципу «искусство принадлежит народу» они противопоставляют лозунг «искусство принадлежит элите» ^!. Народные массы объявляются не только неспособными создать культурные ценно­сти, но и понять и оценить творения «избранных». Отсюда, провозглашает Ортега, и негодование, и чув­ство ущербности, которое вызывает элитарное искус­ство у «толпы», неспособной понять живопись Пикас­со, музыку Стравинского, драму Пиранделло. Подоб­ные рассуждения в устах буржуазных идеологов — сплошной цинизм: ведь именно капитализм отчуж­дает трудящихся от культуры, а его апологеты рас­суждают об «отсталости» масс, их «неспособности» развивать культуру.

Теоретики элитаризма, нападая на «маскульт», часто считают себя находящимися в оппозиции к со­временному обществу, в том числе капиталистиче­скому, так как именно монополистический капитал не только финансирует эту культуру, но и ставит ее на индустриальные рельсы. B буржуазной социоло­гии сложился целый калейдоскоп точек зрения на сущность «маскульта». «Аристократические» кри­тики (Ницше, Ортега, Элиот) видят зло в самом факте популяризации, рассматривая ее как источник снижения критериев «высокой культуры», оплаки­вают ее былую эзотеричность. Либеральные критики (Макдональд, Ван ден Хааг) видят причину кризиса западной культуры в ее коммерческой организации, в превращении средств массового общения в средства массового манипулирования.

Аристократические критики рассматривают со­временное общество как век «засилья масс», чуждых подлинной культуры. Элиот с тоской вспоминает «традиционное общество», где массы знали «свое ме­сто» и элита смогла создать высокие образцы класси­ческого искусства. «Массовое общество» растапты­вает культурное наследие и элитарные традиции; в этом обществе элита утрачивает свою исключи­тельность. И здесь аристократические критики не преминут заметить, что правящая элита Запада не является более изысканной, она вульгаризирова­лась, включив в себя парвеню, выскочек из вульгар­ной массы, сохранивших вкусы и привычки толпы, что она ныне не отличается высокими стандартами культуры, что все эти богачи из «новых классов» не выработали эзотерических ценностей, которыми бы огородились от толпы, как это делали элиты «тра­диционных обществ». Обычны также утверждения, что средства массовых коммуникаций в значитель­ной мере разбили перегородки, отделяющие элиту от масс, информация идет от элиты к массе несравненно быстрее (за что масса должна быть благодарна эли­те!) и само понятие «культура», означавшее когда-то моральную и интеллектуальную утонченность, те­перь чудовищно расширилось. «Утечка информации» от элит к массе ведет к тому, что масса перенимает вкусы, моды элиты (современными «пособиями по этикету» выступают кино, телевидение, реклама), имитирует ее образ жизни, воспринимает ее мысли. Рост образования, диктуемый потребностями тех­ники, разрушил представление об «исключительно­сти» власть имущих, их монополию на культуру (до­бавим: выбив тем самым один из аргументов для оправдания самого существования эксплуататорских классов). Аристократические критики повторяют мысль Шпенглера о том, что культура умирает в омассовлении. Само обращение культуры к массе вызывает ее опошление и в конечном итоге гибель.

Однако все большее влияние приобретает «демо­кратическая» критика «маскульта». X. Арендт пока­зывает, как буржуазное общество превращает ис­кусство в товар, извлекая из него прибавочную стоимость, что ведет к деградации культуры. B «мас­совом обществе» обесценение культуры достигает крайних форм, это общество вообще не ищет куль­туры, а только развлечений, и товар, предлагаемый индустрией развлечений, потребляется, как любой другой товар. Многие критики «маскульта» сочетают либерализм и аристократизм. Они нападают на «мас­совую культуру» за ее пошлость, вульгарность, пота­кание неразвитым вкусам масс и власть имущих и призывают «подлинную интеллигенцию», «аристокра­тию духа» уйти от этого «культурного кошмара» в башню из слоновой кости. По мнению Т. Адорно, в таком обществе нет иного убежища для худож­ника, не желающего снижаться до массовых стан­дартов, принимать конформистские критерии, на­саждаемые правящей элитой. Ныне, рассуждал он, культурная элита не должна стремиться не господст­вовать над массами, а, напротив, всячески отгоражи­ваться от них. Только обособившись как от элиты манипуляторов, так и от масс, может сохраниться «независимая духовная элита», творящая эзотериче­ские ценности ^!.

Подобные концепции выражают позицию опреде­ленных кругов буржуазно-либеральной, «рафиниро­ванной» интеллигенции. Ей претит конформистская псевдокультура и мещанский образ жизни капита­лизма; в то же время она не имеет связей с прогрес­сивными силами, борющимися с капитализмом, пре­жде всего с пролетариатом, даже боится этих связей, которые, как она считает, грозят ей опасностью но­вого конформизма, опасностью «омассовления».

Левые критики «маскульта» разоблачают его ма- нипуляторский характер, энергично протестуют про­тив бесправного положения деятеля культуры, пол­ностью утратившего свою независимость и отданного на милость элите власть имущих, заботящихся лишь о прибылях и откровенно третирующих находящихся у них на службе интеллектуалов. Представители творческой интеллигенции не могут не быть обеспо­коены тем, что не художник в капиталистическом обществе является законодателем эстетических вку­сов, а денежные мешки, владельцы средств массо­вого общения, крупные рекламодатели; они диктуют свою волю художникам, попирая свободу творче­ства. Деятель культуры превращается в исполни­теля заказов капиталистической элиты. Как говорил Ж.-П. Сартр, «мы — писатели, которые вынуждены считаться с тем фактом, что широкая публика пока еще не находится в нашем распоряжении и для того, чтобы до нее добраться, нам нужно использовать воз­можности, находящиеся в руках буржуазии... Мы имеем право доступа к массам только в том случае, если мы понравились господствующей элите» (11, 1963, № 11, 243). И художники, отказывающиеся ста­вить свой талант на службу капиталистической эли­те, часто обречены на непризнание, процветают же ловкачи, проституирующие свое перо, а то и просто шарлатаны, спекулирующие на очередной моде — та- шизме или поп-арте.

Литература о «массовой культуре» выражает раз­личные точки зрения, «от исторически-пессимисти- ческих до наивно-оптимистических» (114, 23). Послед­ние, впрочем, не так уж «наивны»: их отстаивают обычно теоретики весьма консервативные. У. Ростоу и другие, фетишизируя технический прогресс, заяв­ляют, что он ведет к общему подъему культуры. Д. Белл считает, что средствам массового общения американцы обязаны «просвещению низов» и скла­дыванию «единой культуры». Наиболее откровенные из апологетов «маскульта» полагают, что, раз массы довольствуются культурным ширпотребом, они не заслуживают ничего другого.

Западные социологи, таким образом, не в силах замолчать глубокий кризис, переживаемый буржуаз­ной культурой. Ho при этом они всячески обеляют капитализм, перекладывая вину за этот кризис на народные массы, вторгающиеся в святая святых эли­ты — область духовного творчества, диктующие элите свои вульгарные вкусы, разрушая эзотериче­скую культуру. Подобные взгляды находятся в во­пиющем противоречии с реальным положением дел. Именно народ — подлинный творец и хранитель культурных ценностей. Действительная причина упадка и разложения буржуазной культуры коре­нится не во «вторжении» масс, а, напротив, в отрыве культуры от народных масс, в ее антинародном ха­рактере.

«Элитарная» или «массовая» культура — такова дилемма, перед которой, по утверждению буржуаз­ных теоретиков, стоит человечество. Ho это ложная дилемма. Ложность ее заключается прежде всего в том, что «массовая культура» отождествляется с демократической культурой масс и противопостав­ляется высокой культуре, которая в свою оче­редь, отождествляется с «элитарной». Ha самом деле и «маскульт» («культура» для оболванивания масс, подчинения их буржуазной идеологии), и «эли­тарная» культура (рассчитанная на снобов из «выс­ших классов») представляют собой две стороны бур­жуазной культуры (первая обращена к эксплуати­руемым массам, вторая — к элите капиталистиче­ского общества), обе антинародны по содержанию, обе противоположны подлинно народной демокра­тической и социалистической культуре. Так называе­мая «массовая» культура отнюдь не культура масс, это псевдокультура, выработанная по заказу господ­ствующего класса для масс, используемая в качестве духовной сивухи и средства манипулирования.

Чтобы выяснить подлинный характер «массовой культуры», поставим вопрос: помогает ли она мас­сам повысить идейный уровень, сознательность, по­нимание своих социальных целей, или же уводит в сторону от главных общественных проблем, дает ил­люзорное решение, пропагандирует эскапизм и го­лую развлекательность? Критерием дифференциа­ции культуры являются прежде всего не средства ее распространения, а ее идейная направленность, классовое содержание. В. И. Ленин, обосновывая этот критерий, писал: «В каждой национальной культуре есть, хотя бы не развитые, элементы демократиче­ской и социалистической культуры, ибо в каждой нации есть трудящаяся и эксплуатируемая масса, условия жизни которой неизбежно порождают идео­логию демократическую и социалистическую. Ho в каждой нации есть также жультура буржуазная (а в большинстве еще черносотенная и клерикальная) — притом не в виде только «элементов», а в виде гос­подствующей культуры» (3, т. 24, 120—121). Подлин­ная альтернатива состоит, следовательно, не в раз­личении «массовой» или «элитарной» культуры, а в противопоставлении культуры буржуазной (в обеих ее формах — «элитарной» и «массовой») культуре социалистической. Отметим, что критика «мас­культа» современными буржуазными социологами страдает отсутствием классового анализа, неумением и нежеланием связать «маскульт» со специфиче­скими чертами современного капитализма. Объек­тивно же критика «массовой культуры» Ван ден Хаа­гом, Арендт, Фроммом и др. подтверждает глубокую мысль К. Маркса о враждебности буржуазного об­щества культуре. Вот почему коммунистические пар­тии ведут решительную борьбу с буржуазной идео­логией, в каких бы формах она ни выступала. JI. И. Брежнев в выступлении на международном Со­вещании коммунистических и рабочих партий 1969 г. отметил: «...ежечасно, и днем и ночью трудовой на­род почти всего земного шара подвергается в той или иной мере воздействию буржуазной пропаганды, бур­жуазной идеологии. Наемные идеологи империали­стов создали специальную псевдокультуру, рассчи­танную на оглупление масс, на притупление их общественного сознания. Борьба против ее развра­щающего влияния на трудящихся — важный участок работы коммунистов» (7, 401).

Остановимся в заключение еще на одном во­просе. Ряд социологов, в том числе польских и чехо­словацких, используют термин «массовая культура» при анализе духовного развития социалистического общества. Разумеется, нельзя возражать против но­вого термина, отражающего такие социальные про­цессы, как колоссальное расширение массовых ком­муникаций, рост образовательного уровня трудя­щихся, повышение спроса на произведения куль­туры и т. д. Ho следует иметь в виду, что термин «массовая культура» введен буржуазной социологией с определенным содержанием; он предполагает деле­ние культуры на элитарную и массовую, третиро- вание массы как нетворческого элемента. Поэтому нужный термин можно ввести только с принципи­ально иным содержанием: нам представляется более правильным говорить о подлинно народной, демокра­тической и социалистической культуре. Данное рас­хождение во многом носит терминологический ха­рактер: тот, кто определяет в качестве «массовой» культуру, циркулирующую среди миллионов людей с помощью массовых коммуникаций, естественно, находит ее и в условиях социализма (равно как и соответствующие закономерности ее функционирова­ния); напротив, тот, кто подходит к анализу «массо­вой культуры» прежде всего с точки зрения ее со­держания и социальных функций, не может не отри­цать ее в условиях социализма. B нашей постановке проблемы этот вопрос вообще не может возник­нуть: «маскульт» рассматривается как способ под­ключения личности к «массовому обществу», а по­следнее— как зашифрованное описание государст­венно-монополистического капитализма.

Социологи, пишущие о «массовой культуре» при социализме, смешивают вопрос о том, как существует эта культура, с вопросом о том, почему она суще­ствует, абсолютизируют один вопрос, отрывая его от второго и подчеркивая лишь однотипность движения элементов культуры через каналы массовых комму­никаций. C точки зрения реальных функций «мас­культ», как и «элитарная» культура, чужд социали­стической культуре. Напротив, с точки зрения форм циркуляции духовных ценностей нельзя не видеть элементов сходства между «маскультом» и социали­стической культурой. Однако фундаментальное раз­личие между ними обнаруживается при анализе та­кого вопроса: ориентирует ли культура массы на творчество, самодеятельность или же на пассивное приспособление к институтам буржуазного общества. Ориентироваться на творческую деятельность масс может только общество, свободное от эксплуатации, в котором народ является подлинным сувереном; напротив, эксплуататорский строй глушит социаль­ную активность масс.

Неправомерно отождествлять «массовую куль­туру» и с популяризацией знания. Проблема популя­ризации культуры нигде не стоит так остро, как в социалистических странах. Задача сделать культуру достоянием самых широких масс решается не путем понижения ее уровня, а путем повышения культур­ного уровня масс. Народные массы нуждаются не в халтурных поделках, не в имитации, а в подлинно реалистических произведениях искусства, в подлин­но научном мировоззрении. Популяризация науки и искусства ничего общего не имеет с их профанацией; она не снижает, а поднимает культуру масс.

Существенные модификации идеали­стических взглядов на роль народных масс и лич­ности в истории связаны с социально-экономиче­скими, политическими, идеологическими процессами XX века; в них отражаются социальные изменения, порожденные перерастанием капитализма в монопо­листический и особенно в государственно-монополи­стический капитализм; причем это отражение неаде­кватное, производимое с позиций класса, цепляюще­гося за отживаюшие производственные отношения. Современные буржуазные идеологи уже не могут от­рицать возросшей роли народных масс в историче­ском процессе; от отрииания этой роли они перешли к ее извращению. K тому же буржуазия ныне не мо­жет управлять обществом, не создавая хотя бы ви­димости массовой поддержки своей политики, не за­вербовывая на свою сторону определенную массу. От игнорирования роли народа в истории буржуаз­ная социология перешла к разработке приемов, свя­занных с вербовкой консервативной массы. Буржуа­зия создает широкую, разветвленную систему воз­действия на массы, свое господство она камуфлирует псевдодемократической оболочкой (хотя на деле даже куцые буржуазные свободы ограничиваются), переходит к методам скрытого манипулирования, ис­пользуя сложный социально-психологический меха­низм управления и контроля над поведением и со­знанием трудящихся.

Влиятельнейшей социологической концепцией, в которой отчетливо обнаруживаются модификации идеалистических взглядов на роль народных масс и

личности в истории, и явилась доктрина «массового общества». Концепции «массового общества» пред­ставляют собой, несомненно, широкое полотно, ото­бражающее социальные и социально-психологиче­ские процессы, характерные для государственно-мо­нополистического капитализма. Ho это искаженное отражение, ибо критика имманентных пороков совре­менного капитализма — бюрократизации, отчужде­ния личности, манипулирования — отрывается от их существенных причин, от капиталистического спо­соба производства, а во всех бедах обвиняются сами массы. Доктрина, и прежде всего ее четвертый ва­риант, смыкается с теориями «единого индустриаль­ного общества», «конвергенции», затушевывая корен­ную противоположность двух социальных систем.

To, что квалифицируется буржуазными социоло­гами как «массовое общество», является в действи­тельности обществом, глубоко враждебным народ­ным массам. И ответственность за дегуманизацию общества, калечащего личность, несут отнюдь не массы. Ee несут отживающий, умирающий капита­лизм и классы, отстаивающие его существование.

Доктрина «массового общества» внутренне проти­воречива: один фланг ее сторонников видит главную цель в защите элиты от давления масс, другой — в защите традиционных буржуазных свобод от наступ­ления монополий. Te и другие опасаются «стадно­сти», «растворения в массе» (первые боятся за вла­ствующую элиту, вторые — за «интеллектуальную элиту», стремящуюся сохранить свою независи­мость от давления правящей элиты и завербован­ной ею буржуазной массы).

Западные социологи не могут не чувствовать, что защищаемый ими мир привилегий элиты, мир угне­тения заколебался, что он рушится под напором тех самых масс, угнетенное положение которых счита­лось коренным условием «нормальной» жизнедея­тельности общества. Теории «массового общества» и отражают страх перед этими процессами: призна­вая возросшую роль народа в историческом процессе, они извращают ее, ибо сами представляют собой одну из форм идеологии умирающего класса. Тео­рии эти — тоска по элитизму и одновременно пани­хида по нему. B них — признание того, что идеал элитарного общества разбивается о «суровую» дей­ствительность, в которой все большую роль играют «неблагодарные массы», не знающие своего «закон­ного» места. B ряде работ западных критиков «мас­сового общества» мы находим яркие страницы, обли­чающие дегуманизацию капиталистического обще­ства, гнет бюрократических учреждений, попираю­щих демократические права и личность простого человека. Они пишут о разобщенности людей в этом обществе, социальной атомизации, «дезагрегации», о дисгармонии человека, о внутренней пустоте, апа­тии, чувстве заброшенности и неполноценности, от которых страдают миллионы людей, о культе по­требления и эротики. Ho необходимо видеть буржуаз­ную ограниченность этих авторов, не умеющих и не желающих поставить наблюдаемые ими явления в связь с капиталистическими производственными от­ношениями. Их цель—«улучшить» капитализм, ис­править его «недостатки». Весь запал подобной критики обращается против производных явлений, от которых капитализм в принципе не может осво­бодиться. Ибо последние неизбежно сопутствуют государственно-монополистическому капитализму. Подлинная критика в таких условиях возможна лишь на путях борьбы за революционное переустрой­ство общества. Действительный способ преодоления отчуждения, гнетущей власти денег, бюрократиза­ции состоит не в уходе «аристократии духа» в башню из слоновой кости,— это лишь иллюзия буржуазной интеллигенции. Он связан с пробуждением творче­ской активности масс в борьбе за социалистическое преобразование общества.

Гибнущий класс не способен рационально осо­знать свое историческое положение; свою гибель он рассматривает как катастрофу человечества. Миро­воззрение буржуазных социологов неизбежно ограни­чено жеспособностью выйти за пределы капиталисти­ческой системы (а только при этом условии можно раскрыть законы развития системы), и поэтому тра­гедия умирающего капитализма превращается для них в трагедию мироздания, закат человеческой ци­вилизации. И причины «катастрофы» ищутся не в сущности капиталистического строя, а в самой при­роде человека. Печать такого мироощущения лежит на теориях «массового общества». Ero «критикам» и сторонникам кажется, что «распалась связь времен», что мир стал иррациональным, хотя в действитель­ности иррационально отношение буржуазии к пер­спективам всемирной истории. Понятие прогресса кажется неуместным; отсюда — исторический песси­мизм, столь характерный для доктрины «массового общества». Представители класса, идущего к гибели, утрачивают чувство причастности к историческому творчеству, оно сменяется обреченностью и неуве­ренностью, выливается либо в фатализм, либо в во­люнтаризм, возлагающий надежды на гениальных лидеров, якобы способных спасти капитализм.

B частности, это выражается в констатации рас­стройства механизма капиталистического управления массами, в качестве важнейших элементов которого называются отношения лидер — масса и элита — масса. Осознать это как следствие общего кризиса капитализма буржуазная социология оказывается неспособной. Она видит причину неудач политики своего класса именно в расстройстве аппарата уп­равления и лихорадочно ищет способы его стабили­зации. Предпринимаются «спасательные работы» по улучшению управления, изменению методов лидер­ства, что, разумеется, не может дать решающих ре­зультатов. Создать «оптимальное лидерство», не ме­няя капиталистической системы,— безнадежное дело. Никакие псевдодемократические процедуры не спо­собны изменить антинародный характер управления при капитализме.

Тем не менее нельзя недооценивать опасность и силу сложной и разветвленной машины управления, манипулирования массами. Задачи борьбы за высво­бождение народных масс из-под влияния буржуаз­ной идеологии требуют учета, всестороннего иссле­дования этой машины. Необходимо исследовать но­вые формы господства буржуазии (использование массовых коммуникаций и т. д.), все более тонкие методы манипулирования людьми, механизм обезли­чения, стандартизации человека, превращения его в конформиста, адепта существующей структуры, приспособленного к выполнению заданных ею фун­кций.

Государственно - монополистический капитализм делает человека манипулируемым, отчужденным от социального творчества; отсюда — трагедия личности, фиксируемая доктриной «массового общества». Со­циальное творчество — важнейшая потребность лич­ности, ее атрибут; личность здорова в социальном отношении, если она творец истории. Напротив, если она отчуждена от исторического творчества, превра­щена в объект манипуляции, она редуцируется, пе­реживает глубокий внутренний кризис: человек не видит смысла жизни, ощущает себя вещью, средст­вом, а не целью. He личность, а единица населения, «притертая деталь» безликой бюрократической ма­шины, которая не должна обладать ни индивидуаль­ностью мышления, ни способностью к неповинове­нию,— вот цель этой системы.

Отношение личности и социального целого, лич­ности и истории стоит в центре теорий «массового общества». Метафизики, ставя вопрос о личности и истории, идут традиционным путем, представляю­щимся самоочевидным: исходят из того, что личность и история — две сущности, которые можно познать изолированно друг от друга и затем найти их взаимо­отношение. Ho подобный подход содержит внутрен­нее противоречие, обрекающее его на неудачу. Анти­номия: история — продукт деятельности личностей, личность — продукт истории изначально «задана» в нем. Существует лишь один путь ее преодоления, указанный марксизмом. Личность вне истории и исто­рия вне личностей — пустые абстракции; личность и история не являются независимыми друг от друга сущностями, они взаимосвязаны общей основой (индивид потому и выступает как личность, как субъект истории, что он социализировался, вобрал в себя опыт человечества, класса, социальной группы; а содержание истории — производство личности и реализация ее творческих потенций). История не есть нечто существующее вне людей; предметом исследо­вания выступает не личность и история в отдельно­сти, а система личность — история. Поэтому оши­бочно рассмотрение лишь одного отношения этой системы (воздействие личности на историю или, на­против, только исторических условий на личность); оба эти отношения предполагают друг друга. Исто­ричность личности выступает как способность ее ас­симилировать прошлое, интегрировать богатство социальных (общечеловеческих, классовых, группо­вых) отношений, активно участвовать в творчестве новых форм общественной жизни. Социализация есть процесс формирования индивида как личности, про­цесс, посредством которого люди становятся участ­никами социальной деятельности группы, класса, общества, творцами истории; это не пассивное приня­тие норм и требований общества, а активное усвое­ние их личностью (культура и опосредует отноше­ния личности и общества, личности и истории, соеди­няет их, превращает богатство человеческой истории во внутреннее богатство личности, пробуждает ак­тивность личности).

Приведенные соображения могут рассматриваться как слишком общие и скорее нормативные, чем действительные, ибо в классово-антагонистических структурах отмеченные зависимости существенно искажаются. Творческая сущность человека не реа­лизуется автоматически; эта реализация исторически детерминирована системой объективных обществен­ных отношений. B условиях эксплуататорского строя человек, не будучи в силах проявить себя творцом, оказывается отчужденным от своей собственной со­циальной сущности, от реализации своих историче­ских возможностей. Вот причина трагедии буржуаз­ной личности, получившая извращенное отражение в концепции «массового общества». Последняя объ­являет деперсонификацию всеобщей исторической тенденцией, хотя фиксирует процессы, свойственные государственно-монополистической организации (и делает вывод, что человек является не творцом истории, но лишь конформистом-приспособленцем). Можно признать законным вопрос: существует ли тенденция к развитию творческой сущности человека или же к росту безликости и анонимности? Западные социологи придерживаются обычно второй точки зре­ния, но характерно, что они опираются на исследо­вания определенной социальной структуры, а именно современного капитализма. Их ошибка в том, что за­коны функционирования этого общества они экстра­полируют на всю новейшую историю.

Неадекватность доктрины «массового общества» реальным отношениям, ею описываемым, видна и в попытках решить такой вопрос: выступает ли мас­совидный субъект в форме обезличенной массы или же в форме общности, в которой сохранено личност­ное начало? B подобной постановке проблемы нельзя не разглядеть определенное рациональное содержа­ние, хотя разрешить ее буржуазная социология ока­зывается не в состоянии. Подлинная социальная интеграция и индивидуализация, обособление лично­сти— взаимосвязанные процессы; коллективизм ком­мунистического общества ничего общего не имеет с нивелировкой личностей, единообразием и серостью; напротив, он утверждает ценность личности, дает максимальный простор для ее развития. Буржуаз­ная ограниченность западных социологов проявляет­ся в том, что сохранение индивидуальности они свя­зывают с сохранением частной собственности, а ли­квидацию последней рассматривают как обезличение индивида. B действительности индивид обезличен, поскольку он включен в социальное целое как функ­ция собственности; включившись же в отношения, исключающие эксплуатацию человека человеком, преодолевающие последствия антагонистического разделения труда, личность получает все необхо­димые условия для расцвета.

Система государственно-монополистического ка­питализма производит неполноценную, манипулируе­мую личность. Реакция личности на манипулятор- скую практику не однозначна: человек может при­нять установки системы и попытаться сделать карьеру в ее рамках; он может пойти на индивидуа­листический протест против всякой социальной ор­ганизации; он, наконец, может стать на позиции со­знательной борьбы за революционное преобразование античеловеческого строя, тем самым утверждая себя как личность. И эти варианты связаны с тем, что воз­можности монополистов далеко не безграничны и в условиях общего кризиса капитализма механизм ма­нипулирования сознанием масс дает перебои. Стерео­типы и иллюзии «довольного сознания» разбиваются о факты капиталистической реальности. Перманент­ная инфляция, безработица, расизм, миллионы обез­доленных, рост преступности, милитаризация и воен­ные авантюры, оборачивающиеся серией пораже­ний,— все это отрезвляюще действует на миллионы людей, еще находящихся в плену буржуазной идео­логии. Они разочаровываются в иллюзиях и ценно­стях капиталистического общества.

Однако буржуазные идеологи стремятся не выпу­стить из-под своего влияния этих разочарованных людей. Они подсказывают им путь индивидуалисти­ческого протеста, предлагают идеологию «мирового пессимизма», стремятся дезориентировать массы, отводя их удар от монополистической системы: бунт индивидуалистов, разумеется, не так опасен для «си­стемы», как организованная борьба народных масс во главе с рабочим классом. Ho сама жизнь, логика классовой борьбы вовлекает все более широкие на­родные массы в организованную борьбу с капитализ­мом. Причем этот процесс протекает не самотеком, он требует огромных усилий со стороны прогрессив­ных сил, прежде всего повышения руководящей роли их авангарда — коммунистических партий.

B современном капиталистическом обществе воз­растает сопротивление народных масс антинародной политике монополий, повышается уровень их созна­тельности и организованности. И это повергает в па­нику большинство теоретиков «массового общества», в том числе и его левых критиков. Главная их сла­бость — непонимание исторической роли пролета­риата. Именно недоверие к народным массам и их творческим потенциям отличает Г. Маркузе и других «ультралевых», сбрасывающих со счета революцион­ные возможности пролетариата, отрицающих его ру­ководящую роль в революционном движении и воз­можность его союза с крестьянством, роль маркси­стской партии как авангарда масс. Известно, что монополии пытаются «откупиться» от классовой борь­бы, «интегрировать» рабочий класс в капиталисти­ческой системе. Маркузе принимает такие попытки за совершившийся факт, по существу перепевая буржуазную теорию о преобладающей роли «средних классов», «принимающих» капитализм. Левые кри­тики «массового общества» оказываются как бы за­гипнотизированными теориями об «обществе изоби­лия», «массового потребления», лживость которых не вызывает сомнения в свете общеизвестных фак­тов о том, что в «процветающей» Америке десят­ки миллионов бедняков влачат жалкое существо­вание.

Вопреки утверждениям мелкобуржуазного ради­кализма (и вполне единодушных с ним «левых» ре­визионистов) об утере пролетариатом своей револю­ционности, именно рабочий класс — наиболее про­грессивный класс современности — способен играть роль авангарда народных масс, борющихся за рево­люционное преобразование социальных отношений. Характеризуя ту или иную эпоху, указывал В. И. Ле­нин, определяя главное ее содержание, главное на­правление ее развития, необходимо вскрыть прежде всего, какой класс стоит в центре эпохи (3, т. 26, 142). Таким классом является рабочий класс — вели­чайшая сила современности. B отчетном докладе ЦК КПСС XXIV съезду партии говорится: «Сегодня, как и вчера, роль испытанного боевого авангарда рево­люционных сил играет международное рабочее дви­жение. События последнего пятилетия в капитали­стическом мире в полной мере подтвердили значение рабочего класса, как главного и наиболее сильного противника власти монополий, как центра притяже­ния всех антимонополистических сил» (8, 17). Именно этот класс руководит революционным движением масс, преобразующим лицо современного мира. И это движение народных масс неодолимо, ибо «за них жизнь, за них сила числа, сила массы, сила неисчерпаемых источников всего самоотверженного, идейного, честного, рвущегося вперед, просыпающе­гося к строительству нового, всего гигантского за­паса энергии и талантов так называемого «просто­народья», рабочих и крестьян» (3, т. 35, 194).

Выход на широкую историческую арену миллион­ных народных масс явился причиной огромного уско­рения темпов общественного прогресса, величайших социальных перемен. Рабочий класс во главе с мар­ксистскими *партиями объединяет все демократиче­ские и социалистические движения в единый могу­чий поток, сокрушающий власть монополий.

Однако закон возрастания роли народных масс, как и все социальные законы, действует как тенден­ция исторического развития, которая сталкивается с определенными контртенденциями, развивается про­тиворечиво. B настоящее время в развитых капита­листических странах возросли материальные и идео­логические возможности антинародных сил, возглав­ляемых монополистической буржуазией, пытающих­ся подкупить часть трудящихся, рекрутировать консервативную массу, расколоть рабочий класс, ос­лабить его классовую борьбу, активизируется пропа­ганда, направленная на разжигание националистиче­ских чувств, культивирование политического индиф­ферентизма, потребительской ориентации. Таким об­разом, закон возрастания роли народных масс в ис­тории необходимо рассматривать во всей сложности и противоречивости его проявлений, анализируя со­вокупность разнонаправленных сил и тенденций. Ha эту сложность и противоречивость социальных про­цессов современной эпохи обратило внимание Сове­щание коммунистических и рабочих партий 1969 г., отметившее, что империализм — этот главный враг народов, основное препятствие на пути историческо­го прогресса — лихорадочно пытается изменить со­отношение сил в мире в свою пользу. Ho он бессилен вернуть утраченную им историческую инициативу, повернуть вспять развитие современного мира (5, 289). B условиях обострения общего кризиса капитализма в антиимпериалистическую борьбу вовлекаются все более широкие массы трудящихся, целые народы. Возглавляемые рабочим классом, широчайшие на­родные массы выступают подлинными творцами и преобразователями социальной жизни. «В недрах ка­питалистического общества складываются, умножа­ются и закаляются социальные силы, призванные обеспечить победу социализма» (6, 35).