Французский национальный юмор.

Еще Юлий Цезарь в «Записках о Галльской войне» и Страбон в «Географии» отмечали галльскую жизнерадостность, склонность к плотским удовольствиям, грубый и вольный юмор и остроту ума. Французская культура испы­тала сильное влияние античной учености, франкской воинственности, христианской религиозности и многих других более или менее важ­ных факторов, однако эти черты все еще остаются ярко выраженными в структуре национального характера.

Остроумие можно охарактеризовать как творческую способность замечать точки соприкосновения разнородных понятий, реалий и со­вмещать их в единое, внешне парадоксальное, но точное по своей сути суждение. Это качество, несомненно, подразумевает высокие интел­лектуальные способности, быстрый ум, умение взглянуть на объект с различных точек зрения. «Изящно шутить и занимательно расска­зывать о пустяках умеет лишь тот, кто сочетает в себе изысканность и непринужденность с богатым воображением: сыпать веселыми остро­тами — это значит создавать нечто из ничего, то есть творить», — писал известный французский моралист Ж. де Лабрюйер в своих «Характерах»² . Примеры подлинного французского остроумия мож­но найти в ставших пословицами высказываниях, цитатах из произве­дений Мишеля Монтеня, Франсуа Рабле, Ж.-Б. Мольера, Вольтера, Анатоля Франса и многих классиков литературы Франции.

Остроумие, естественно, присуще не только французам. Характер­ной чертой истинного французского остроумия в отличие, например, от формальной тяжеловесности и внутренней глубины остроумия не­мецкого, считается легкость, даже легкомысленность, изящество, вне­шняя эффектность фразы, создаваемая иногда в ущерб ее содер­жанию. Естественно, что наиболее удачным механизмом подобного остроумия стал каламбур, основанный на фонетических, то есть внеш-

¹ Цит. по : Стефаненко Т. Этнопсихология. М., 1999. С. 145.

² Размышления и афоризмы французских моралистов ХVI — ХVIII веков. СПб.,

1994. С. 267.

1 36

них созвучиях. Игра слов, широко использовавшаяся еще в антично­сти, во Франции ХVII — ХIХ веков превращается в искусство, соеди­няясь с куртуазной галантностью и распространяясь по всему циви­лизованному миру как очередной образчик парижского beau gobt. Далеко не все каламбуры остались в истории мирового юмора; мно­гие забыты, как и другие вышедшие из моды вещи, забыты и когда-то злободневные поводы к ним. Некоторые, впрочем, интересны и сейчас как вершины малооцененного жанра. Наиболее часто приводится выс­казывание наполеоновского времени: «Pas tous les Corses sont gredins, mais buona parte» (Не все корцисканцы подлецы, но buona parte, где buona parte переводится с итальянского как «большая часть», и, соот­ветственно, звучит как фамилия Наполеона). Интересна также леген­да, согласно которой французский король попросил одного из при­дворных острословов представить самого монарха объектом остроты. Находясь в несколько затруднительном положении, поскольку не вся­кая двусмысленность по такому поводу может быть благосклонно принята монархом, придворный все-таки с честью вышел из положе­ния, скаламбурив: «Le roi n’est pas un sujet» (Король — не sujet, где sujet — одновременно и объект и подданный).

Остроумие, как уже говорилось, является интеллектуальной спо­собностью, основанной на творческом, а следовательно, и теоретиче­ском мышлении. Эта связь неслучайна; фундамент остроты — ясный и расчетливый разум, соединяющий разнообразие смыслов. Рациона­лизм, склонность к теоретизированию и построению абстракций — еще одна важная черта французского характера. Математика и фило­софия являются важнейшими составляющими интеллектуального ба­гажа образованного француза, по крайней мере, со времен картезиан­ского cogito. Этим француз резко отличается, скажем, от практичного англичанина с его скрупулезным эмпиризмом. Фрэнсис Бэкон назвал бы французское мышление «путем паука», создающего нить теорети­ческих рассуждений из себя самого. Добродетель француза — стро­гая логика, ясность, непротиворечивость логических построений. Если речь излишне запутана и нелогична, француз скажет: «Mais v ous пе parlez pas Franga is!» — Вы говорите не по-французски!

Склонность французов к логике обыгрывается в ряде шуток:

Дочь разговаривает с матерью:

— Да, он получает сто тысяч франков в месяц, но он старый, лысый и толстый!

— Ты рассуждаешь неправильно. Логичнее будет так: да, он старый, лысый и толстый, но он получает сто тысяч франков в месяц!

Рационализм предполагает склонность к сомнению; француз, как правило, ничего не принимает на веру, если явление не имеет явных логических предпосылок. Произведения известных мыслителей Фран­ции пронизаны пафосом критичности и скептицизма — от ренессан-сных работ М. Монтеня, классицистической афористики Б. Паскаля,

1 37

Ф. де Ларошфуко, Ж. де Лабрюйера, знаменитого dubio, поставлен­ного в основу философских построений Р. Декарта, до современной постструктуралистской и деконструктивистской парадигмы, представ­ленной именами М. Фуко, Ж. Дерриды, Р. Барта. Скептический па­фос последних, впрочем, принялся за пересмотр и самих логических предпосылок. На бытовом уровне скептицизм рядового француза также проявляется достаточно явно — от фрондистской настороженности по отношению к государственным институтам и политике до сомне­ний в обыденных мелочах:

Мишель приходит на работу, раскрывает газету и читает в ней сообщение о своей смерти. Он тут же снимает трубку телефо­на, набирает номер и кричит жене:

— Нет, ты читала?! А жена в ответ:

— Конечно, читала. Но скажи лучше... откуда ты звонишь? Острота ума, скептицизм и склонность к построениям глобальных

теорий ни в коей мере не ограничивают знаменитую французскую эмоциональность и чувственность. Они, скорее, дополняют друг друга, гармонично сочетаясь, как кислое и сладкое, горькое и острое, в слож­ном искусстве национальной кулинарии, где самые обычные продукты приобретают особый вкус, поданные под пикантным соусом. Легко­мыслие и непостоянство, любовь к плотским удовольствиям и развле­чениям — черты характера, которые в пуританской Англии или пунк­туальной Германии вызвали бы неприятие или раздражение, кажутся вполне приемлемыми и достаточно симпатичными в поведении фран­цуза. Особенно феерическим представляется гимн плоти и чувствен­ным удовольствиям в «Гаргантюа и Пантагрюэле» Франсуа Рабле. Пикантны и чувственны многие характеры Вольтера в «Философских повестях» и особенно в «Орлеанской девственнице»:

И пальцем проверяет тут Шандос: Иоганна все по-прежнему ль девица? «Черт побери тесьму!» — хрипя, бранится. Но вот тесьму и вправду черт унес. Шандос встряхнуть свою тряпицу тщится¹ .

Франция — страна, впервые представившая миру популярные эро­тические и порнографические романы, откровенность в покрое одеж­ды, когда-то шокировавший Европу канкан, эротический кинема-то-граф. Неудивительно, что французы в восприятии иностранцев часто предстают в антураже сексуальности и адюльтеров:

Жан признается жене:

Дорогая, я должен тебе сказать, что у меня появилась дру­гая… Не та, что была раньше.

Избитые темы перверсий и супружеских измен, тем не менее, не кажутся банальными даже у такого бытописателя житейской пошло­сти, как Гюстав Флобер. На них, явно или косвенно, но почти всегда

¹ Перевод под редакцией М. Лозинского. 138

лежит оттенок романтичной французской куртуазности и галантнос­ти, унаследованных от норм придворного этикета и классицистичес­кой литературности. Возможно, для самих французов галантные фор­мулы вежливости уже не несут никакого смысла как стандартные обороты в речи или традиционные механические отписки в письмах, но все же они привносят несомненный и трудноуловимый элитный шарм в язык, иногда — вполне юмористический. Если бы приведен­ное выше, в разделе об английском юморе письмо коллеге по бизнесу писал француз, то, возможно, оно выглядело бы так:

Французский бизнесмен получил письмо от коллеги.

Письмо гласило: «Мсье, вы — подлец. Соблаговолите принять заверения в моем глубочайшем почтении и совершенной преданно­сти, честь имею быть, милостивейший государь, Вашим покорным слугой».

Галантная изящность, куртуазная изысканность, непринужденное остроумие основываются на оптимистическом мировоззрении. Оп­тимизм этот кажется легковесным и поверхностным, и, по словам Вольтера, является глупой «страстью утверждать, что все хорошо, когда все плохо», однако он гораздо глубже, чем обычно представля­ется. Здоровый оптимизм и юмор Кола Брюньона, героя Ромена Ролана, его умение смеяться над неудачами и над собой делают Колу истинно национальным героем. Оптимизм и вера в будущее не поки­дали членов организации антифашистского сопротивления, даже когда победа казалась абсурдной, а сама деятельность сопротивления — мифом о Сизифе в интерпретации Альбера Камю. Видимо, самое известное в литературе проявление французского оптимизма в «по­граничной ситуации» — перед лицом смерти можно найти в катрене Франсуа Вийона:

Я — Франсуа, чему не рад, Увы, ждет смерть злодея, И сколько весит этот зад, Узнает завтра шея¹ .

Французы с легкостью смеются над собой, а это, как известно, при­знак качественности юмора и уверенности в себе. Показательно, на­пример, что Шарль де Голль собирал карикатуры и шаржи на самого себя и даже издал несколько популярных книг «Де Голль в карика­туре». В литературе звучит еще более глобальный смех над героичес­кой историей Франции — в «Острове пингвинов» Анатоля Франса, ее святынями — в вольтеровской поэме о Жанне д’Арк. Несомненно, что народ, который может себе позволить посмеяться над своими не­достатками и качествами, — сильный народ.

В один из дней бог создал Францию. Любуясь своим детищем, он рассуждает:

— Да, тут я превзошел сам себя. Такой красоты, такого разно-

Перевод И. Эренбурга.

139

образия нет ни в одной другой стране... Пожалуй, даже слишком хорошо получилось. Надо это как-то уравновесить.

И тогда бог создал французов.

Французы, конечно, не однородная этническая масса. Достаточно велики различия между франкским севером и романским югом. Даже жители различных департаментов имеют свои особенности в интер­претациях французского юмора. Так, гасконцы безрассудны и хваст­ливы, брентонцы упрямы и медлительны, нормандцы хитры и предпри­имчивы и т. д. Роль недалеких в обоих смыслах соседей во француз­ском юморе играют жители Бельгии:

Житель Бельгии положил блоху на лист бумаги и скомандовал: «Прыгай!». Блоха прыгнула. Тогда он ей оторвал все лапки, снова положил на бумагу и скомандовал: «Прыгай!» Блоха — ни с места.

Бельгиец объясняет сыну:

— Видишь, если блохе оторвать лапки, она становится глухой.

При всех внутриэтнических различиях и таких парадоксах наци­онального характера, как, например, совмещение рассудочности и эмо­циональности, французский менталитет на удивление гармоничен. Популярность «Трех мушкетеров» Александра Дюма во многом свя­зана именно с такой гармоничностью. Гасконская храбрость и хваст­ливость д’Артаньяна, галльская сила и склонность к плотским утехам Портоса, куртуазная галантность Арамиса и аристократическое благо­родство Атоса в сумме составляют идеальный национальный харак­тер, классический esprit de la France.