Человек согрешил, ибо начал судить Бога, начал рас­суждать.

Наше же рассуждение как таковое есть, по определе­нию Льва Шестова, "оглядка" (114, с. 660), то есть всё то же от­влечение, утверждение иной, вне-Божественной позиции. Эта последняя опирается не на волю Бога, а на автономную челове­ческую волю.

Далее, если свобода может быть только потенциальной, то грех, как актуализация свободы, есть её ничто, следовательно, есть необходимость. Грехопадение есть установление господ­ства необходимого взамен должного, относительного взамен абсолютного, ничто взамен Бога. C актуализацией свободы че­ловек её утратил и стал рабом "вечных истин" (114, с. 547), ко­торые он сам же и открыл. Это возможно только в том случае, когда человек не обладает свободой от содержания своей души, а склонен отождествляться с нею; такое происходит, если "за­темнён" дух. И вот "внешние" законы начинают определять личную жизнь, и человек утрачивает возможность относиться к тому, что дано ему в качестве экзистенциальных обстоятельств.

B конце концов, он может окончательно потерять свободу OT них: в этом случае личность полностью совпадёт с кармой, с судьбой, с необходимостью. Это и есть одержимость сатаной.

Соблазн "знания" внешнего закона (необходимости) заклю­чается в том, чтО "знающий" как будто получает власть распо­ряжаться вссм "Подзаконным". Необходимость обещает: "Всё это дам тебе, если, пав, поклонишься мне" (Мф 4:9). Ha деле же это "знание" в конце концов уравнивает "знающего" со всякой вещью, делая его таким же объектом необходимости, рабом "за­кона", как эта вещь, и тем самым подтверждает лишь его онто­логическое ничтожество. Поэтому "знание" всегда настаивает на необходимости (причинной обусловленности) самоубийства, ибо оно утверждает лишь господство смерти.

Однако "знание", вполне руководящее самоубийственной волей, - явление редкое; в человеке есть и некоторое отношение к этому "знанию", проявляющееся как страх. Даже Кирилдов, убивающий себя по "идее", в самый момент суицида вынужден преодолевать этот страх. Если я знаю о необходимости и знаю, в чём она состоит, то я - позитивист в чистом виде. Это означает, что я лично не свободен, а сведён к необходимому, редуцирован к тотальной обязательности. Если я знаю о необходимости, но не знаю, в чём она состоит, я испытываю страх. Этот страх сви­детельствует о переходе от уверенной несвободы к неуверенной свободе, от позитивизма к экзистенциализму. Если я не знаю никакой необходимости и не знаю о ней, я не знаю и страха, ибо "в любви нет страха" (1 Ин 4:18). Это значит, что я достиг со­стояния свободы от свободы, то есть веры. Жизнь в Боге (в ду­хе) есть отказ от автономности твари в пользу её теономности, жизнь по воле Божией и силой Божией; для Бога же всё обхо­димо.

Страх, таким образом, есть свидетельство возможности пре­одоления метафизического одиночества. Человек грехом вывел себя из сферы действия Божественной воли (то ерть из жизни в "чистом" виде, из Эдема) в область кармы, исключающей для него благодать и милость Божию и абсолютизирующей налич­ную причинность (то есть необходимость, смерть).

Ha преодоление такой онтологической ситуации и указывает страх, Инструмент преодоления её есть свобода - средство паде­ния, но также и средство восстановления. Бог создал человека свободным; если мы согласны, что Бог абсолютен, мы должны согласиться, что и творит Он абсолютно свободно, а не по при­нуждению. Поэтому Бог, свободно творя свободную тварь, тем самым абсолютно свободно отказывается от абсолютности Сво­ей свободы. Кенозис (истощение) Бога состоит не в том, что Он умаляет Себя, из Себя творя Своё иное: Бог творит не из Себя, а из ничего (ерли речь действительно идёт о творении, а не эма­нации). Кенозис Бога состоит в наделении твари свободой. Уд» воение бытия (распад, смерть) не может быть признано в каче­стве цели творения, так как отрицательное не может мыслиться содержанием положительного акта (а чистая множественность есть как раз взаимоотрицание); следовательно, целью творения, как мы её можем мыслить, опираясь и на возможности нашего мышления, и на Откровение, является высшее единство, единст­во в свободе, основой (условием, гарантией) которого не может быть принуждение (ибо необходимость есть не жизнь, а смерть), но может быть только любовь. Таким образом, смысл творения состоит в подучении Богом Своей свободы от твари, наделённой Им этой свобрдой. Иначе говоря, Брг дал .нам свободу, чтобы мы от неё свободно отказались. Освобождение от свободы по­этому есть путь к восстановлению истинной жизни как полно­ты.

Грех есть использование свободы во зло, то есть удержание небытия в статусе меона и подчинение ему через "знание". По­следнее есть (в пределе) отсутствие духа. Бездуховность порож­дает распад единства бытия, множественность человеков, каж­дый из которых есть воплощение идеи, но не идеала, что и есть утрата бытийной основы личности, её онтологическая деструк­ция. Идеал (должное) есть то, что позволяет человеку быть вполне человеком; идея (вот-это-данное, наличное) есть то, что позволяет человеку быть вообще человеком, а точнее - только вот этим как человеком вообще. Такой человек обладает цело­стностью, но не обладает полнотой; целостность (тотальность) есть, в сущности, лишь замкнутость на себе. Грешник есть, та­ким образом, метафизический самоубийца, ибо отпадение от Бога есть утверждение ничто в качестве единственной реально­сти.

[ Отчуждение духа есть высвобождение воли. Всякая воля, как бы она ни интерпретировалась, есть хотение не хотеть, ина­че говоря, есть стремление к без-волию, к саморазрушению, к своему ничто./Если я ещё распространяю себя за свои границы (например, в той или иной степени социализован), то разруши­тельный импульс моей воли направлен вовне. Если это "распро­странение" преодолено, то я разрушаю себя. Убийство поэтому есть превращённая форма самоубийства, следствие неполноты эгоцентризма.