3доровье общества (система моральных и правовых норм)

Понятия здоровья и болезни, нормы и патологии применимы не только к отдельному человеку, но и к совокупности людей, к той или иной социальной группе, сообществу и даже обществу в целом. Говорят же о "здоровом обществе", "больном обществе", "оздоровлении общества", "общественных недугах, язвах" и т.

Здоровье общества складывается прежде всего из здоровья отдельных людей. В этом смысле о нем можно говорить как о медицинском и биологическом феномене, в частности как объек­те медицинских исследований и воздействий.

Но здоровье общества — не только сумма здоровья отдель - ных людей. Общество есть некоторая статистическая целост­ность, статистический ансамбль людей и оно имеет свои нормы здоровья, не сводимые к нормам здоровья отдельных людей. Этими нормами здоровья общества являются нормы человеческо­го общежития, регулирующие отношения людей, их поведение в обществе. Исторически сложились две нормативные системы, стоящие на страже здоровья общества, — мораль и право. Они обеспечивают, каждая по-своему, нормальное состояние общест­венной жизни. Насколько эти две системы полноценны и эффек­тивны, настолько мы можем говорить о здоровом, т. е. нормаль­ном, благоприятном для жизни людей обществе. И напротив, на­сколько они ущербны и/или неэффективны, настолько мы можем говорить о больном, т. е. ненормальном, не благоприятном для жизни людей обществе.

Что же такое нормы человеческого общежития или, как их еще называют, групповые, социальные нормы? Обратимся к обобщенным характеристикам этих норм в справочных изданиях. В "Кратком психологическом словаре" (М., 1985) читаем:

"Нормы групповые (от лат. norma — руководящее начало, правило, образец) — принятые в данной общности стандарты поведения, регла­ментирующие отношения людей. Соблюдение групповых норм — не­обходимое условие эффективного взаимодействия индивидов в процес - се совместной деятельности и общения. Обращение субъекта к соци­альным нормам, отраженным в групповых нормах, делает его социально ответственным за свое поведение. Групповые нормы выполняют ряд функций, касающихся взаимоотношений людей в социальных группах: регулятивную, оценочную, стабилизирующую и др. Групповые нормы позволяют человеку оценивать свои и чужие поступки, соотносить их с эталонами, отбирать нужные и отсеивать неприемлемые для данной общности формы поведения, направлять и регулировать свои отноше­ния с другими людьми. Функционирование групповых норм непосред­ственно связано с социальным контролем со стороны общества за дея­тельностью групп и индивидов. Любая организованная общность лю­дей, существующая достаточно продолжительное время, вырабатывает для себя определенную систему специфических групповых норм и ру­ководствуется ими. Признаком существования групповых норм являет­ся единообразное и однозначное реагирование членов группы на по­ступки отдельных ее участников, отличающиеся от поведения большин­ства остальных. В групповых нормах фиксируются основные моменты, регулирующие социально-психологические процессы в группе, отноше­ния людей, их права и обязанности, возможные вариации внутригруп­пового поведения, содержание и допустимые пределы санкций, приме­няемых по отношению к лицам, чье поведение заметно отклоняется от норм".

Понятие "групповая норма", как оно описано в "Кратком пси­хологическом словаре", носит весьма общий характер. Под него подпадают и такие нормы, которые функционируют в преступ­ных группировках-сообществах или в группах-сообществах с не­здоровым моральным климатом.

К нормам здоровья общества относятся, по всей видимости, те групповые нормы, которые именуют обобщенно социальными. Вот что сообщает о них "Философский энциклопедический сло­варь" (М., 1983):

"Норма социальная, общепризнанное правило, образец поведения или действия. С помощью социальных норм обеспечивается упорядо­ченность, регулярность социального взаимодействия индивидов и групп. Социальные нормы могут быть универсальными, относящимися в равной мере и каждому индивиду в данном обществе, и частными, от­носящимися, например, к определенной сфере профессиональной дея­тельности или же регулирующими действия индивида, занимающего данную статусную позицию или выполняющего данную социальную роль. Масштаб действия социальных норм определяется рамками при­знающей их группы или организации и способом институциализации.

Обычно социальные нормы выступают в качестве элементов норма­тивных систем; наиболее важными системами нормативной регуляции являются мораль и право... В развитых классовых обществах обычно взаимодействуют относительно автономные системы социальных норм, присущих различным классам, слоям и общественным группам.

Социальные нормы различаются по способу фиксации (формаль­ные и неформальные, устные и письменные, выраженные явно или ла­тентные), по степени обобщенности (конкретные образцы определенно­го действия или общие принципы деятельности), универсальности дей­ствия (специфические привилегии или общезначимые права и обязанно­сти); в них могут выражаться как позитивные (предписания), так и нега­тивные (запреты) характеристики действия.

Необходимое условие действенности социальных норм — их обос­нованность с точки зрения соответствия их принятым в данном общест­ве ценностям и идеалам, по отношению к которым нормы выполняют подчиненную, инструментальную функцию. Следование социальным нормам обеспечивается двояко: путем их интернализации (т. е. превра­щение внешних требований во внутреннюю потребность, привычку), происходящей в процессе социализации индивида (при этом соблюде­ние норм становится для него внутренней потребностью, привычкой), либо за счет институциализации, включения в структуру общества и со­циального контроля, т. е. применения различных санкций к тем, чье по­ведение отклоняется от принятых норм.

Нормативная регуляция может быть традиционной — в этом случае критическое отношение к принятым нормам недопустимо, или рацио­нальной, когда выявление и обоснование реально действующих в обще­стве социальных норм становится особой задачей".

Социальные нормы, как мы уже говорили, делятся на мораль­ные и правовые. Мораль определяет внутреннее состояние и внутренние границы здоровья общества, а право очерчивает его внешние границы, служит, так сказать, черепной коробкой обще­ства (общества — в смысле общежития), предохраняющей его нежное "тело" от грубых воздействий.

Интересные рассуждения о морали как норме мы находим в книге Ю.Н. Давыдова "Этика любви и метафизика своеволия". Сопоставляются точки зрения Ф. Ницше и Ф.М. Достоевского. "Совесть согласно Ницше, — пишет Ю.Н. Давыдов, — не должна мучить "злого человека", коль скоро он совершил то или иное преступление. Оно простое проявление того факта, что индивид, его совершивший, — "сильный человек", а потому не может не преступить "норму" — нравственную или правовую, ибо она соз­дана по мерке "средних", то есть "слабых" людей". "Вопрос в ницшеанской формулировке, — продолжает Ю.Н. Давыдов, — стоит так. Либо реабилитируется преступление "как таковое", как нарушение "границы" и "меры", совершаемое ради самого этого нарушения... Либо преступление не реабилитируется, и объектом общественного презрения остается преступник, "гений", как пре­ступающий любую меру и границу... Нравственные нормы, мо­ральные установления продолжают сковывать "сильных людей", способствуя их вырождению в банальных нарушителей закона и порядка”^[343]. Ю.Н. Давыдов, естественно, на стороне Ф.М. Достоевского: "Как бы предчувствуя появление теоретиков ницшеанского типа, Достоевский (как и Толстой) все время стре­мится доказать и показать именно не "потусторонность", а "по­сюсторонность " идеального (= морального, этического) измере­ния человеческого существования, без которого это существова­ние неизбежно перестает быть не только человеческим существо - ванием, но и существованием вообще... он считал моральное из­мерение присущим человеку изначально, как некое существенное свойство, без которого вообще невозможно человеческое обще­житие. Мораль в этом смысле и есть способность человека к об­щежитию, бытию-совместно-с-другими.

Поэтому то, что представляется немецкому философу "фи­зиологическим вырождением", "декадансом", с точки зрения Достоевского (как и Толстого), есть норма (курсив мой — Л.Б.); свойство, без которого человек не может считаться вполне нор - мальным. Без прочных моральных устоев (убежденности в абсо­лютности абсолютов и истинности моральных истин...) согласно Достоевскому невозможно нормальное существование не только общества в целом, но и каждого отдельного человека. Их разру­шение неизбежно ведет к болезни человеческого духа, которая, как показывает русский писатель, чаще всего переживается как душевная, а подчас и телесная болезнь"^[344].

Ф. Ницше понимает социальную норму слишком примитив­но, как нечто среднее, усредненное, скроенное по мерке "средне­го", "маленького" человека. На самом деле социальные нормы так же сложны, многообразны, вариабельны, как и нормы, обеспечи­вающие здоровье отдельного человека. Они рассчитаны и на "ма­леньких" людей, и на "больших". С точки зрения социальных норм гению вовсе не нужно быть злодеем, чтобы проявить свою гениальность. Более того, гений и злодейство — две вещи несо­вместные. 3десь, безусловно, прав А.С. Пушкин. Если они порой и соединяются в одном человеке, то это говорит не об их совмес­тимости, а о раздвоенности данного человека как личности.

С упрощенно-односторонним подходом к социальной норме мы встречаемся и в тех случаях, когда ее отождествляют с неко­торыми формами выражения — записными общими требования­ми, кодексами, заповедями и т. п. Вот что пишет, например,

В.С. Библер:

“... в том философском понимании нравственности, которое у нас господствует, происходит отождествление нравственной проблематики с кодексом моральных норм, который в любом обществе является мо­ментом высыхания, усыхания исходных нравственных перипетий. И это, по сути дела, также способ "делегирования" своей совести. И самый глубокий. Есть некий кодекс, который говорит: вот так можно посту­пать, так следует себя вести, так не следует, если все заповеди ты со­блюдешь — ты морален! Да нет, ты не морален, во всяком случае, ты не нравственен, потому что за тебя некая книжка или Книга с большой бу­квы сообщает, диктует, какое поведение действительно морально. В действительности нравственность воплощается и, я думаю, всегда во­площалась, не в моральном кодексе или, точнее, в кодексе моральных норм только потому, что она изначально воплощается в определенных образах личности, в тех личных перипетиях, которые и фокусируют суть нравственности. Если меня спросят о нравственности античной, я не буду говорить о совокупности моральных требований, но скажу: Ан­тигона; Эдип; Прометей! Только в образах личности, в их трагедийных неразрешимых перипетиях, в их катарси₂се сосредоточена нравствен­ность, полагается нравственный поступок"^[345].

Пафос В.С. Библера понятен. Однако он не прав, утверждая, что моральные нормы лишь внешни человеку, навязываются ему обществом, что они являются моментом усыхания исходных нравственных перипетий. Суть нравственной (шире — социаль­ной) нормы не в том, что общество через нее предъявляет какие- то требования к человеку и человек как марионетка исполняет их, а в том, что человек живет среди людей, в обществе и он не мо­жет не считаться с этим фактом, т. е. не может не считаться с другими людьми, с обществом, с их мнением, традициями, пра­вилами и т. д. и т. п. Нравственные перипетии потому и нравст­венные, что они все время "вертятся" вокруг тех или иных нрав­ственных норм, вокруг вопроса, считаться или не считаться (и в какой мере) с другими людьми, с обществом. Да и нравственные нормы лишь в той мере "живут", "работают", действуют, в какой они "перипетийны", т. е. вовлечены в орбиту индивидуальной жизни человека. Сам же В.С. Библер показывает это на примере заповеди "не убий". " Часто, — пишет он, — говорят так: в плане абстрактной морали — нельзя убить, но "в некоторых случаях" — приходится убивать, к тому толкают те или иные обстоятель­ства. Тут, дескать, уже не "абстрактная", но реальная нравствен­ность.

Вдумаемся. В пределах моральных норм все ясно: не убить — добро; убить — зло. А теперь взглянем в исходную позицию, в заповедь "не убий". Вот рядом со мной убивают ребенка. Я беру предельную, конечную ситуацию. Допуская убийство, не мешая ему совершиться, я убиваю, нарушаю заповедь "не убий", разре­шаю убить, соучаствую в убийстве. Моя совесть трагически на­пряжена. Но если я убиваю убивающего, то этим я себя снова не освобождаю от мучений совести, я опять преступаю эту заповедь. Сама заповедь "не убий" трагедийна, перипетийна в своей основе (курсив мой — Л.Б.). И человек никуда не уйдет от мучений со­вести.

Отечественная война была войной справедливой. Но, убивая на фронте, мы убивали не только того фашиста, которого убивали непосредственно, но убивали и человека в себе. Я прошел войну, я знаю, это громадная трагедия, потому что каждое убийство — есть убийство и себя, это — рефлективно"^[346].

Последняя фраза примечательна. В самом деле, убивая дру­гих, человек в какой-то мере убивает себя, убивает в себе челове­ка. Убийство противно природе человека как общественного су­щества. В основе высказанного В.С. Библером умонастроения лежит фундаментальная нравственная норма — золотое правило.