Классификация оснований возникновения обязательств в буржуазном праве

Вместе с понятием обязательства буржуазные правовые системы и буржуазная цивилистическая наука получили от римского права

и классификацию оснований возникновения обязательств. Создавая

свою классификацию, римские юристы не преследовали теоретиче­ских целей, а просто излагали в определенном порядке материал, от­носящийся к возникновению обязательств.

Мы не находим в источниках римского права какого-либо обоснова­ния того деления, которое в них дано. Все деление обычно излагается

как вводная фаза к изложению отдельных видов обязательств. Римская

классификация в дошедших до нас источниках сформулирована Гаем.

У Гая содержатся все редакции этой классификации, представляю­щие собой три ступени ее детализации и уточнения. В наиболее упро­щенной форме она сводится к разделению всех обязательств на возни­кающие из договоров и возникающие из деликтов (Gaius I.3.88: «Nuns transeamus ad obligationes, quarum summa divisio in duas species diducitur: omnis enim obligatio vel ex contractu nascitur vel ex delicto»). Затем Гай добавляет к этой классификации указания на обязательства, возни­кающие из различных других оснований (Gaius libro secundo aureorum, D. 44.7, 1 pr.: «obligationes aut ex contractu nascuntur, aut ex maleficio, aut proprio quodam jure ex variis causarum figuris»). И наконец, излагая далее отдельные виды возникновения обязательств, он детализиру­ет понятие «obligationes ex variis causarum figuris» и говорит об обяза­тельствах quasi ex contractu и - «quasi ex maleficio» (Gaius libro secundo aureorum, D. 44.7.5). В наиболее развитой своей форме эта классифи­кация перешла и в институции Юстиниана. Институции, дав опре­деление обязательства и разделив обязательства на цивильные и пре- торские, указывают в качестве другой классификации на четыре ви­да: обязательства из договоров, как бы из договоров, из деликта и как бы из деликта (1.3.12.2: «Sequens divisio in quatuor species deducitur: aut enim ex contractu sunt, aut quasi ex contractu, aut ex maleficio, aut quasi ex maleficio»). В институциях это деление является введением, за которым следует рассмотрение обязательств из договоров, основного вида обя­зательств. Второй член классификации (obligationes quasi ex contractu)

представляет собой сборную группу. Институции не определяют ее указанием определенного положительного признака, присущего всей группе, а чисто внешним образом сближают ее с договорными обяза­тельствами ввиду того, что она не имеет ничего общего с деликтами

(I. 3. 27. pr.: «Post genera contractuum enumerata dispiciamus etiam de his obligationibus, quae non proprie quidem ex contractu nasci intelliguntur, sed tamen, quia non ex maleficio substantiam capiunt, quasi ex contractu nasci videntur»). К обязательствам quasi ex maleficio были отнесены обя­зательства из неумышленных поступков и обязательства возмещения

вреда, причиненного другим лицом, ребенком, рабом, а также ответ­ственность корабельщиков, трактирщиков и содержателей постоя­лых дворов (I. 4. 5).

Изложенное показывает чисто служебное значение, которое имела классификация обязательств в римском праве.

Римская классификация обязательств оказала решающее влия­ние на вопрос об основаниях возникновения обязательств в буржу­азном праве.

Остановимся в связи с этим вопросом на ведущих системах буржу­азного гражданского права.

На Французский гражданский кодекс римское право оказывало влия­ние главным образом через «Трактат об обязательствах» Потье (Pothier).

Потье строит следующую систему оснований возникновения обя­зательств.

Основанием возникновения обязательств бывают либо договоры, либо как бы договоры (quasi-contrats), либо деликты, либо как бы де­ликты (quasi-delits), иногда просто закон или справедливость (quelquefois

la loi ou l’equite seule)'. Далее он переходит к рассмотрению отдельных

оснований возникновения обязательств, особенно подробно оста­навливаясь на договорах. Каждому из указанных им видов оснований

он дает определение. Эти определения представляют большой инте­рес по тому значению, которое они имели при составлении кодекса, а также в последующей французской цивилистике.

Потье определяет договор как вид соглашения. Соглашением, го­ворит он, называется согласие двух или нескольких лиц. Направлен­ное на установление между ними обязательства либо прекращение или изменение возникшего ранее обязательства. Договором называется тот вид соглашения, который направлен на возникновение обязательства

(«L’espece de convention qui a pour objet de former quelque engagement est celle qu’on appelle contrat»).

Он строго различает договор и pollicitatio. Pollicitatio представляет собой одностороннее обещание, не принятое еще другой стороной. Хотя римское право и допускало в некоторых исключительных и спе­цифических случаях pollicitatio как основание возникновения обяза­тельства, во французском праве, по мнению Потье, pollicitatio такого значения не имеет².

Потье дает определение «как бы договора» (quasi-contrat), которое и до настоящего времени во Франции нередко повторяется с кафед­ры, в учебниках и курсах. «Как бы договором» он называет разрешен­ное законом действие лица, которое обязывает это лицо в отношении другого, либо обязывает другого в отношении этого лица, без того, что-

Pothier. Цит. соч. С. 3. Там же. С. 4-5.

бы между сторонами имело место какое бы то ни было соглашение.

В качестве примеров квазиконтрактов Потье указывает принятие на­следником наследства, обязывающее наследника в отношении лега­тария, уплату недолжного, добровольную деятельность в чужом ин­тересе без поручения. Из этого определения Потье выводит, что раз квазиконтракт не есть договор, то соответствующее обязательство мо­жет возникнуть из действий лица недееспособного. В конечном счете

основанием обязательств, возникающих как бы из договоров, Потье считает закон или справедливость, которые придают связующую си­лу действию, порождающему обязательство¹.

Деликты и как бы деликты Потье определяет как действия, кото­рыми кто-либо умышленно или злостно (деликт) либо по непозво­лительной неосторожности (квазиделикт) причиняет вред другому².

До сих пор, как мы видим, Потье воспроизводит классификацию

оснований возникновения обязательств, которая содержится в инсти­туциях Юстиниана. Шагом вперед по сравнению с институциями яв­ляется лишь ясно изложенное определение квазиконтракта. Это опре­деление много раз подвергалось критике и заслужило эту критику. Но и сторонникам и противникам этого определения было очевидно, что Потье имел в виду. Однако эта обычная для него ясность изменила ему, когда он перешел к пятому члену классификации, которого в ин­ституциях не было, - к закону. Прежде всего приходится отметить, что,

формулируя свою классификацию, Потье говорит о законе и справед-

ливости³. Обратившись же к рассмотрению этого основания возник­новения обязательств, Потье говорит уже только о законе. Но, гово­ря о законе, он то имеет в виду «естественный закон» (la loi naturelle), то явно отсылает к позитивному закону. Он начинает с того, что ес­тественный закон является, по крайней мере посредственно, основа­нием всякого рода обязательств, в том числе и возникающих из дого­воров, как бы из договоров, из деликтов и как бы из деликтов. Но при наличии этих оснований закон порождает обязательства через посред­ство определенных фактов, с которыми он связывает их возникнове­ние. В некоторых же случаях закон сам непосредственно порождает обязательство. Так, например, обязанность детей доставлять алимен­ты нуждающимся родителям основана непосредственно на естествен-

Pothier. Цит. соч. С. 61-62. Там же. С. 62-64.

Там же. С. 3.

ном законе. В качестве другого примера Потье указывает на собствен­ника дома в г. Орлеане, который в силу правила, изданного местной властью, обязан продать соседу долю в собственности на стену, к ко­торой сосед желает пристроить свой дом. Обязательство в этом случае

имеет вполне позитивный источник¹.

Авторы Французского гражданского кодекса принимают класси­

фикацию Потье, но все же они по сравнению с ним только ученики,

не особенно удачно и далеко не точно повторяющие мысли своего учи­теля. В законодательных органах общим вопросам обязательственно­го права было посвящено шесть выступлений: 1) изложение мотивов

тит. III кн. III (о договорных обязательствах вообще), сделанное одним

из четырех членов комиссии по составлению проекта Кодекса, Биго-

Преаменё (Bigot-Preameneu); 2) доклад трибунов Фавара (Favard) и Жо- бера (Jauber) в трибунате по тому же вопросу; 3) речь трибуна Морико (Mauricauet) в законодательном корпусе по тому же вопросу; 4) изло­жение мотивов тит. IV кн. III (о внедоговорных обязательствах), сде­ланное Трельяром (Treilhard); 5) доклад трибуна Бертрана де Грейль (Bertrand de Greuille) в трибунате по тому же вопросу; 6) речь по тому же вопросу трибуна Таррибля (Tarrible) в законодательном корпусе². Ни в одном из этих выступлений не была полностью воспроизведена

классификация Потье, ни в одном из них не была сделана попытка све­сти в единую систему все основания возникновения обязательств хо­тя бы для того, чтобы обосновать систему изложения обязательствен­ного права в проекте. Немудрено, что по сравнению с «Трактатом об

обязательствах» Потье система расположения материала оказалась

ухудшенной. Действительно, в «Трактате об обязательствах» матери­ал расположен логически правильно: автор начинает с определения

понятия обязательства, затем рассматривает основания возникнове­ния обязательств, остановившись при этом сперва на классификации

оснований, а затем на каждом основании в отдельности, прежде все­го на договоре, затем на остальных. После этого он излагает осталь­ные вопросы общего учения об обязательствах. Иначе было сделано в проекте: в нем один титул (III) был посвящен договорам и договор­ным обязательствам вообще и другой (IV) - обязательствам, возникаю­щим не из договоров. Все общее учение об обязательствах было дано

применительно к одним лишь договорным обязательствам. В соответ-

Pothier. Цит. соч. С. 64-65.

1841. С. 424-523.

Motifs et discours prononces lors de la publication du Code civil,

ствии с этим в выступлениях Биго-Преаменё, Фавара, Жобера и Мо-

рико речь идет о договорах и обязательствах вообще, в выступлениях же

Трельяра, Бертрана де Грейля и Таррибля — лишь о возникновении обя­зательств не из договоров. Авторы этих выступлений исходят из клас­сификации Потье. Трельяр указывает, что обязательства, основанные непосредственно на законе, не собраны в единый титул. Они урегули­рованы в разных местах проекта кодекса. В тит. IV речь идет о тех не­договорных обязательствах, которые основаны на том или ином дей­ствии лица, правомерном или неправомерном, т.е. quasi-contrats, delits

и quasi-delits. Бертран де Грейль повторяет эти указания, не добавляя

к ним ничего существенного. Так же поступает и Таррибль, у которо­го интересно отметить лишь следующее: он прекрасно понимает, что

прибавление пятого члена (обязательства, возникающие из закона),

который имели в виду вслед за Потье и авторы проекта, является ша­гом вперед по сравнению с классификацией институций Юстиниана.

Проект стал законом. Вопрос о возникновении обязательств

во Французском гражданском кодексе урегулирован в соответствии с классификацией Потье. Но в отступление от логически последова­тельного проведения этой классификации, в которой договор фигу­рирует лишь как одно из оснований возникновения обязательств, хо­тя и первостепенный по важности, кодекс слил в одном титуле изло­жение договорных обязательств с общими правилами, касающимися обязательств вообще. В результате этого, как замечают авторы одно­го из курсов французского гражданского права, тит. III кн. III Фран­цузского гражданского кодекса не дал полностью ни общего учения

о договорах, ни общего учения об обязательствах^[113]. Авторы этого кур­са задаются вопросом, в чем причины такого отступления от методо­логически правильного расположения материала, и указывают на две.

Во-первых, такой причиной явились практические соображения, — большинство обязательств возникает из договоров. Договорное обя­зательство является обязательством по преимуществу. Практически

договорные обязательства и обязательства вообще — настолько близ­кие понятия, что их часто смешивают. Во-вторых, причиной явилась

историческая традиция: в римском праве договор был только осно­ванием возникновения обязательств, вещные права были лишь ре­зультатом осуществления определенного способа исполнения обяза-

тельств. Правда, во французском праве договор стал не только осно­ванием возникновения обязательств, но и основанием приобретения права собственности (ст. 1138 С. с.), но все же римская традиция про­должала жить в авторах кодекса.

Мы не можем считать это объяснение удовлетворительным. Прав­да, смешение понятия договорного обязательства с общим понятием обязательства налицо. Оно особенно бросается в глаза в ст. 1101; здесь определение обязательства, которое давал Потье, сузилось до определе­ния договора. У Потье обязательство вслед за римскими источниками определяется как правовая связанность, принуждающая в отношении

другого лица что-либо дать, делать либо не делать (un lien de droit qui

nous astreint envers un autre a lui donner quelque chose, ou a faire ou a ne

pas faire quelque chose)¹. В ст. 1101 Французского гражданского кодек­са это определение превращено в определение договора: «Le contrat est

une convention par laquelle une ou plusieurs personnes s’obligent, envers une

ou plusieurs autres, a donner, a faire ou a ne pas faire quelque chose». Прак­тические соображения ничего не объясняют. Авторы проекта Трон- ше, Портали, Биго-Преаменё и Мальвиль (Tronchet, Portalis, Bigot-

Preameneu, Maleville) были, правда, практиками, но они были вместе с тем и хорошими знатоками цивилистической теории своего време­ни. Это верно не только для первых двух, несомненно, наиболее круп­ных из четырех, но и для двух остальных. Это совершенно ясно из до­клада Биго-Преаменё, несмотря на неизбежную в те времена ритори­ку, в которой много ссылок на «естественный разум» (raison naturelle)

и много фраз в стиле тех речей, которые римские историки вкладыва­ли в уста тех или иных персонажей Римской республики. Да и практи­ческие соображения не только не заставляли это делать, но, казалось, наоборот, побуждали к надлежащей систематике. В качестве практиков

авторы кодекса, несомненно, имели много дела и с внедоговорными обязательствами, например, с обязательствами из деликтов. Правда, эти обязательства не занимали тогда такого большого места во фран­цузской судебной практике, как в настоящее время, когда, по сви­детельству одного из крупных французских специалистов по вопро­сам гражданской ответственности, половина, а может быть, и больше

всех судебных процессов более или менее непосредственно относят­ся к этой области². Однако и в то время это была область, мимо кото-

рой не проходило внимание судьи и адвоката. Еще менее убедительна ссылка на римскую традицию. Прежде всего неправильно указание,

что соглашение не имело в Риме значения как способ приобретения права собственности. Ведь traditio была именно соглашением о пере­даче права собственности, да к тому же переносившим это право не­зависимо от того, совершалась ли она для исполнения по обязатель­ству или нет. Кроме того, совершенно несомненно, как это показы­вают многочисленные примеры, что римское влияние прежде всего передавалось авторам кодекса через того же Потье. Они повторяли

его ошибки в понимании источников римского права, и им никогда не приходило в голову черпать из римских источников н е ч е р е з е г о п о с р е дс т в о, а в о п р е ки е му.

Мы думаем, что причины, которые привели к указанному спосо­бу изложения материала общей части обязательственного права, ле­жат гораздо глубже. Они вовсе не специфичны для авторов кодекса, а характерны для всей буржуазной цивилистики и для ее отношения

к месту договора в системе гражданского права. Поэтому, прежде чем перейти к рассмотрению этих причин, мы продолжим наш обзор вопроса о классификации оснований возникновения обязательств

в буржуазном праве.

Если в вопросе о месте договора в системе обязательственного права

Французский гражданский кодекс отступил от того порядка изложе­ния, который непосредственно вытекал из принятой кодексом клас­сификации Потье, то в вопросе об обязательствах, возникающих без

соглашения сторон, этот кодекс точно повторяет свой образ, порой

воспроизводя его буквально. Для того чтобы убедиться в этом, доста­точно сопоставить с цитированными выше местами из Потье ст. 1370

и 1371 Французского гражданского кодекса. Первая из них имеет чи­сто описательный характер: «Certains engagements se forment saus qu’il intervienne aucune convention, ni de la part de celui qui s’oblige, ni de la part de celui envers lequel il est oblige. - Les uns resultent de l’autorite seule de la loi; les autres naissent d’un fait personnel a celui qui se trouve oblige. - Les premiers sont les engagements formes involontairement, tels que ceux

entre proprietaires voisins, ou ceux des tuteurs et des autres administrateurs,

qui ne peuvent refuser la fonction, qui leur est deferee. - Les engagements

qui naissent d’un fait personnel a celui, qui se trouve oblige, resultent ou des

quasi-contrats, ou des delits ou quasi-delits; ils font la matiere du present titre». Это сравнительно длинная статья производит впечатление ци­таты из учебного пособия. За ней непосредственно следует ст. 1371, дающая определение quasi-contrat: «Les quasi-contrats sont les faits purement volontaires de l’homme, dont il resulte un engagement quelconque

envers un tiers et quelquefois un engagement reciproque des deux parties».

В определении понятия quasi-contrat ст. 1371 отступает от Потье в следующих отношениях. Во-первых, она не указывает, как это де­лает Потье, что действие лица может создавать также и обязанности для другой стороны, что может иметь место в случае condictio indebiti.

Во-первых, она добавляет указание на возможность взаимных обязан­ностей сторон. Это - отступление более по форме, чем по содержанию. Раз, с точки зрения Потье, квази-контракт может создавать обязанно­сти как для того, кто действовал, так и для другой стороны, то очевид­но, что такие обязанности могут быть и взаимными (negotiorum gestio).

Наибольшая неопределенность во всей классификации имеется в отношении квазиконтракта. Под это понятие Французский граж­данский кодекс подводит два института: а) обязательства из деятель­ности в чужом интересе без поручения (negotiorum gestio римского пра­ва) и б) обязательство вернуть недолжно уплаченное (condictio indebiti римского права). Поэтому обсуждение во французской цивилистике классификации оснований возникновения обязательств, которая да­на в кодексе, главным образом связывалась с критикой либо защитой

этого понятия. Понятия delit (умышленная вина — art. 1382) и quasi- delit (неумышленная, неосторожная вина — art. 1383) если и сделались, главным образом в XX в., предметом больших споров, то не в непосред­ственной связи с вопросом о классификации, а как самостоятельная проблема основания обязательства возместить причиненный вред.

Среди крупных комментаторов Code civil в XIX в. Обри и Ро (Aubry, Rau) просто воспроизводят определения ст. 1370 и 1371, другие, напри­мер Ларомбьер (Larombiere) и Лоран (Laurent), стараются их уточнить, наконец, третьи просто от них отказываются (Демоломб — Demolombe). При этом некоторые из этих комментаторов отмечают, что по суще­ству обязательства из квазиконтрактов являются просто обязательны­ми ex lege (Ларомбьер)^[114].

Спор перешел в литературу XX в. Понятие квазиконтракта сохрани­ло до последнего времени сторонников. Отметим прежде всего Е. Годе- ме (E. Guaudemet), автора сравнительно малоизвестного за пределами Франции, но заслуживающего внимания, особенно в отношении вы-

шедшей уже после его смерти книги «Theorie generale des obligations».

Защита этим автором понятия квазиконтракта тем более интересна, что он по общему правилу отнюдь не является представителем тради­ционных во французской цивилистике взглядов. Тем не менее в дан­ном случае он не находит нужным отказываться от традиции. Он ука­зывает, что обязательства из квазиконтракта не могут быть отнесены

к группе обязательств ex lege. Они не вытекают непосредственно из

закона, так как для их возникновения необходимо соответствующее действие человека. К числу квазиконтрактов он относит ведение чу­жого дела без поручения, уплату недолжного и неосновательное обо­гащение. Он прибавляет, таким образом, к первым двум видам третий,

в кодексе не указанный, но введенный во французское гражданское

право судебной практикой¹. Гораздо менее интересен другой защитник понятия квазиконтракта - Р. Демог (R. Demogue). Он признает по­нятие квазиконтракта неправильным, в частности ставит ему в упрек

его индивидуалистический характер. Констатация, конечно, правиль­ная, но нельзя сказать, чтобы она поражала новизной и оригинально­стью. Вместо индивидуалистической теории французского кодекса Де-

мог предлагает создать новую, построенную на идее социальной со­лидарности. С обычной для этого автора расплывчатостью и мысли,

и формулировок он говорит: «С социальной точки зрения понимае­мый таким образом квазиконтракт покоится на той идее, что в инте­ресах солидарности одно лицо может требовать определенного права в отношении чужого имущества при условии принятия на себя опре­деленных обязательств». Посредством этого принципа Демог объеди­няет понятием quasi-contrat случаи negotiorum gestio принятия наслед­ства, добровольного принятия на себя опеки и частично некоторые виды неосновательного обогащения (случаи, основанные на действи­ях того, за счет кого произошло обогащение другой стороны)^{[115] [116]. Конеч­но, смешно в этой попытке усматривать какие бы то ни было социаль­ные моменты. Индивидуалистическая теория французского кодек­са имеет перед ней по крайней мере преимущество большей ясности. Сам Демог, впрочем, не сумел использовать предложенное им пони­мание квазиконтракта и не построил никакой обобщающей теории.}

Основным недостатком понятия квазиконтракта была его бессо­держательность. Признаки, при помощи которых старались его опре­делить, не дали возможности построить обобщающую теорию. Естест­венно, что в настоящее время многие французские цивилисты от него

отказались. Укажем на некоторые важнейшие взгляды, высказанные по этому поводу.

Планиоль взял в основу своей классификации мысль, которую мы

находим у Потье и которую повторяют за ним все сторонники тради­ционной классификации. Как было указано выше, Потье считал, что

обязательства, возникающие в результате квазиконтрактов, деликтов и квазиделиктов, в конечном счете тоже основаны на законе. Но толь­ко в этих случаях они возникают из закона не непосредственно, а, в от­личие от обязательств из закона в собственном смысле слова, возни­кают через посредство определенного факта, которому закон придал

силу порождать обязательство. Планиоль откинул различие между

обязательствами, основанными непосредственно на законе, и обяза­тельствами, основанными на нем через посредство какого-либо фак­та. В результате он получает двучленную классификацию оснований

возникновения обязательств: договор и закон. По его мнению, при от­сутствии договора обязательство не может иметь другого основания, кроме закона. Раз нет воли сторон, направленной на создание обяза­тельства, оно может быть создано лишь волей законодателя. Законо­датель, создавая обязательства, стремится либо предотвратить вред, который может быть причинен в будущем, либо обязать к возмеще­нию вреда, уже причиненного.

В случае деликта и квазиделикта наличие вреда незачем обосновы­вать. Случаи, подводимые традиционной классификацией под ква­зиконтракт, с точки зрения Планиоля, сводятся все к неоснователь­ному обогащению. Неосновательное же обогащение предполагает

обогащение одной стороны за счет другой, т.е. вред для обедневше­го. Во всех трех случаях, таким образом, есть вред, который подлежит возмещению. Во всех остальных случаях, подводимых традиционной классификацией под понятие обязательств, основанных непосред­ственно на законе, дело идет, по утверждению Планиоля, о предот­вращении будущего вреда. К числу таких обязательств он относит обязательства из соседских отношений, обязательство быть опекуном,

обязанность управлять чужим имуществом, обязанность родителей

воспитывать детей, алиментную обязанность соблюдать профессио­нальную тайну, обязанность претерпевать иски о недействительности сделок и о расторжении договоров и даже обязанность воздерживать­ся от действий, караемых в силу уголовного закона. В этом несколько странном перечне сказывается присущее Планиолю смешение по­нятий о б я з а н н о с т и и о б я з а т е л ь с т в а¹. Кроме обя­зательств из соседства и алиментных обязательств, больше никаких обязательств в собственном смысле слова в списке не имеется. От­метим, что указание Планиоля на присущую последней группе обя­зательств цель предотвращения будущего вреда является довольно

поверхностным, так как будущий вред заключается как раз в неис­полнении обязательства. Вред, который предотвращается, например алиментным обязательством, заключается в неполучении алиментов

управомоченным лицом.

Вслед за Планиолем авторы другого распространенного курса гра­жданского права, Колен и Капитан (A. Colin et H. Capitant), предложи­ли делить все основания возникновения обязательств на четыре груп­пы: договор, одностороннее волеизъявление, правонарушение и за- кон^{[117] [118]. С принципиальной стороны эта классификация не отличается}

от классификации Планиоля. Она ставит себе ту же чисто формаль­ную задачу — разбить обязательства на несколько групп в зависимо­сти от основания их возникновения. Постановленная таким образом

задача имеет несколько решений, формально различных, по существу одинаковых. По существу нет разницы в том, выделяются ли из груп­пы обязательств, возникающих из закона, обязательства по правона­рушениям или не выделяются. По сравнению с классификацией Пла- ниоля классификация Колена и Капитана характеризуется добавле­нием нового члена — одностороннего волеизъявления.

Наконец, мы должны отметить еще взгляды Боннеказа (Bonnecase), развитые в его курсе гражданского права. Еще в конце XIX в. под влиянием работ Салейля (R. Saleilles) во французской цивилисти-

ческой литературе, которая до этого времени не знала общей части

гражданского права, подобной общей части в литературе пандект-

ного права, и в литературе, выросшей в Германии на почве Герман­ского гражданского уложения, начало вырабатываться общее уче­ние о юридических фактах. Капитан сделал попытку применительно

к французскому праву изложить общую часть гражданского права¹.

Посвященная этому вопросу работа Капитана имела во Франции

большой успех и выдержала несколько изданий. В учебниках граж­данского права появился раздел, посвященный юридическим дей­ствиям (actes juridiques). Под влиянием этой вполне прочной в настоя­щее время традиции Боннеказ свел проблему классификации осно­ваний возникновения обязательств к классификации юридических

фактов. Он различает две группы юридических фактов: юридические действия (actes juridiques) и юридические события (faits juridiques).

Под actes juridiques он понимает сделку, т.е. волеизъявление одного или нескольких лиц, направленное на определенный юридический

результат. К faits juridiques он относит все остальные юридические факты, т.е. события, не зависящие от воли человека (faits purement materiels), дозволенные действия, не являющиеся сделкой, и пра­вонарушения. Боннеказ добавляет, что понятию fait juridque мож­но придать, кроме указанного специального значения, также и бо­лее общее, понимая под ним всякий факт (действие или событие),

с которым право связывает те или иные юридические последствия. При таком понимании fait juridique будет обозначать родовое поня­тие, обнимающее и actes juridique, и fait juridique в более узком и спе­циальном значении как понятия видовые². В дальнейшем Боннеказ излагает отдельные основания возникновения обязательств, следуя традиционной классификации.

Нам кажется, что для характеристики постановки вопроса об осно­ваниях возникновения обязательств в буржуазном праве французское

право и французская цивилистика представляют совершенно специ­альный интерес. Связанные непосредственно через Потье и граждан­ский кодекс с римской классификацией, они представляют картину,

развертывающуюся в течение свыше 135 лет. Произведенный нами

обзор позволяет сделать следующие выводы:

1. Французская цивилистика в вопросе об обосновании возникно­вения обязательств ставит себе чисто формально-логическую задачу

разбить эти основания по нескольким рубрикам в зависимости от при­знаков, присущих отдельным основаниям.

2. Она преследует при этом чисто вспомогательную цель - найти удобный порядок для изложения материала закона и судебной практики.

3. Она не связывает проблему оснований возникновения обяза­тельств с вопросом о цели в обязательстве. Таким образом, вопрос о классификации оснований она не поднимает до вопроса о системе этих оснований, увязанной с системой обязательственного права и граждан­ского права в целом. Проблема оснований возникновения обязательств

рассматривается изолировано и сводится к их классификации и к рас­смотрению отдельных оснований (договора, причинения вреда и т.д.).

4. Французская цивилистика в этом вопросе, как и в других, выра­жает основные особенности буржуазной науки и не дает социально­классового анализа.

5. Указанными особенностями французской цивилистики определя­ется и характер литературы, посвященной предмету. Обладая обширным количеством монографий по вопросам, касающимся отдельных осно­ваний возникновения обязательств (договор, причинение вреда и пр.), французская цивилистика занимает в этой области весьма значительное место в буржуазной цивилистической науке. Наоборот, по вопросу об об­щей системе этих оснований и даже просто по их классификации фран­цузская цивилистика не знает монографических работ, кроме цитиро­ванной выше журнальной статьи Планиоля. Вопрос рассматривается лишь в курсах и комментариях к Французскому гражданскому кодексу.

Некоторым завершением развития французского права и фран­цузской теории в области обязательственного права является франко­итальянский проект 1927 г. Нам кажется, что после изложенного вы­ше нет ничего удивительного в том, что этот проект просто отказался от мысли дать классификацию оснований возникновения обязательств.

Итальянский гражданский кодекс 1865 г. воспроизвел в ст. 1097 без всяких изменений классификацию Потье: «Le obligazione derivano dalla legge, da contratto, o quasi-contratto, da delitto, o quasi-delitto». Ко­миссия французских и итальянских юристов, разработавшая проект, признала классификацию Потье неточной. Первоначально итальян­ская часть комиссии предполагала сохранить ст. 1097, добавив в ней

указание на завещание и на одностороннее волеизъявление и обоб­щив понятия деликта (delitto) и квазиделикта (quasi-delitto) понятием неправомерных действий (atti illiciti), но затем отказалась от намере­ния главным образом ввиду тех возражений, которые были сделаны

против сохранения понятия квазиконтракта^[119].

Если таково в рассматриваемом вопросе положение французской цивилистики, которую на исследование этой проблемы наталкивали

и традиция, идущая от Потье, и наличие классификации, содержащей­ся в кодексе, то трудно было бы ждать более счастливых результатов от германской литературы. Для того чтобы иметь право сделать соот­ветствующие выводы, остановимся кратко на пандектистах, а затем

на литературе, посвященной Германскому гражданскому уложению.

Чтобы иллюстрировать положение дела в пандектной литерату­ре, возьмем трех крупнейших ее представителей — Савиньи (Savigny),

Виндшейда (Windscheid) и Дернбурга (Dernburg).

Савиньи начинает с указания, что обязательство по своему проис­хождению может быть первоначальным или превращенным. В случае превращения обязательства (Umwandlung) имеет место продолжение прежнего обязательства, но в измененной форме. Изменение может касаться либо лиц (универсальное или сингулярное преемство), либо

содержания обязательства (превращение в обязательство возместить

убытки, прибавление процентов к капитальной сумме и другие слу­чаи). Что же касается первоначального возникновения обязательств,

то Савиньи, остановившись на римских текстах по этому вопросу, за­мечает, что классификация, которая в них содержится, может иметь двоякое значение. Во-первых, она может служить для изложения об­щего учения о важнейших основаниях возникновения обязательств, договоре и деликте; на договоре и деликте Савиньи и останавливает­ся в дальнейшем. Во-вторых, она может служить для изложения осо­бенной части обязательственного права¹.

Виндшейд указывает, что обязательства возникают, «как и права

вообще», или из сделки, или из судебного решения, или же из како­го-либо другого факта, с которым право связывает такой результат. Таким образом, Виндшейд прежде всего отсылает к общему учению о юридических фактах. В частности, он отсылает к общей части по во­просу о возникновении обязательств из судебного решения. Он от­мечает дальше в качестве основания деликт и указывает, что другие

основания возникновения обязательств примыкают одни к сделкам, другие — к деликтам². Таким образом, в отношении остальных осно­ваний он ограничивается, так же как и римская классификация, ука­занием на их близость либо к сделке, либо к деликту.

Дернбург излагает сперва римскую классификацию, а затем крат­ко замечает, что значительная часть обязательств возникает из сделок. Другие обязательства возникают из разнообразных оснований. Поэтому

общие положения он дает лишь относительно возникновения обяза­тельств из сделок, возникновение других обязательств он рассматри­вает в специальной части обязательственного права¹. Так же поступи­ло и Германское гражданское уложение, а вслед за ним и вся посвя­щенная ему литература.

Изложенные выше взгляды трех корифеев германской цивилисти­ки, из которых каждый составил эпоху в литературе пандектного пра­ва, показывают, что итоги этой литературы в интересующем нас вопро­се не только не велики, но просто равняются нулю. Такой результат мог бы вызвать даже некоторое удивление. Ведь пандектная литера­тура охотно занималась всякого рода формальными классификация­ми, и можно было бы ждать, что в данном вопросе она также пойдет по этому пути. Ключ к правильному разъяснению этого недоумения

лежит в отсылке, которую делает Виндшейд к общему учению о юри­дических фактах. Поскольку пандектисты не ставили перед собой зада­чи углубить вопрос о системе возникновения обязательств, связать его с какими-либо общими вопросами обязательственного права, в част­ности с вопросом о цели в обязательстве (вопрос о цели в обязатель­стве Гартман поставил еще в 1875 г.), они, естественно, могли впол­не удовлетвориться теми общими положениями, которые пандектное

право выработало по вопросу о юридических фактах.

Издание Германского гражданского уложения не внесло ниче­го нового в этот вопрос. Оно не последовало примеру французского Гражданского кодекса и не дало классификации оснований возник­новения обязательств.

Автор одного из наиболее крупных комментариев к обязательствен­ному праву Германского гражданского уложения - Эртман (Oertmann) указывает на ненужность такой классификации в законе². Действи­тельно, Германское гражданское уложение так расположило матери­ал, что избегло (чисто внешне) необходимости давать классификацию.

Из отдельных оснований возникновения обязательств оно подробно

регулирует в общей части обязательственного права только договор. Среди «отдельных обязательств» (разд. 7) оно помещает некоторые обязательства из одностороннего волеизъявления (в частности, обя­зательства на предъявителя и публичное обещание награды), а также

обязательства из ведения чужих дел без поручения, из неправомерно­го обогащения и из недозволенных действий. Ряд обязательств, воз­никающих из других оснований, урегулирован в других частях уло­жения (в семейном, наследственном, вещном праве). Во всяком слу­чае Германское гражданское уложение настолько мало внесло нового

в вопрос об общей системе оснований возникновения обязательств, что французский исследователь проекта этого уложения (а само уло­жение в этом отношении ничем существенным не отличается от всех редакций проекта) счел возможным рассматривать материал проекта по традиционной французской схеме: 1) сделки (кроме сделок mortis cause), 2) деликты и 3) квазиконтракты^[120].

Литература, посвященная Германскому гражданскому уложению, не дает специальных исследований по данному вопросу. Общие курсы и учебники ограничиваются немногочисленными замечания­ми и если пытаются дать классификацию, то не предлагают ниче­го принципиально нового. Самое большое — та или иная передвиж­ка в обычном списке оснований возникновения обязательств. Чтобы

подтвердить это положение, приведем некоторые примеры. Возь­мем обстоятельный курс Эннекцеруса, Киппа и Вольфа (Enneccerus,

Kipp, Wolff), капитальное по существу монографическое исследование

Ф. Леонарда (Fr. Leonhard) по общей части обязательственного пра­ва в Systematisches Handbuch der Deutschen Rechtswissenschaft, осно­ванном Биндингом (Binding), а также курсы обязательного права Ге­ка (Heck) и Кресса (Kress), претендующие на оригинальность общего построения и исходных положений и действительно в пределах гер­манской литературы дающих своеобразное освещение некоторых во­просов. Наконец, остановимся на работе О. Гирке (O. Gierke) Deutsches Privatrecht, чтобы не обойти представленное им течение в германской цивилистике. Такая выборка даст нам в основном общую картину ре­зультатов германской цивилистики в этом вопросе.

Эннекцерус кратко указывает, что обязательства возникают из сде­лок, из аналогичных сделкам действий (geschaftsahnliche Handlungen)

и действий, не являющихся сделками (Realakte ), из недозволенных действий, из действий хотя и совершенных без вины, но обязываю­щих к возмещению вреда, из различных состояний (Zustande), юриди­ческих и фактических, как, например, вещные права, семейные права,

наследственные права, неосновательное обогащение. В общей части

обязательственного права, как указывает Эннекцерус, рассмотрению

подлежит лишь возникновение обязательств из договоров и то лишь

в части, которая остается после рассмотрения в общей части граждан­ского права общей теории договора. Возникновение обязательств из

одностороннего волеизъявления подлежит рассмотрению в особен­ной части обязательственного права и в наследственном праве (рас­поряжения на случай смерти). Возникновение обязательства возме­стить вред, поскольку дело идет об общих положениях, также должно быть рассмотрено в общей части гражданского права. Возникновение

обязательств из различных состояний (Zustande), по мнению Эннек- церуса, не дает оснований создавать какие-либо общие положения¹.

Таким образом, по существу дела рассуждения Эннекцеруса по во­просу об основаниях возникновения обязательств сводятся к отсыл­ке к общей части гражданского права, т.е. к учению о юридических

фактах.

Ф. Леонард отвергает римское деление ввиду неопределенности признаков, по которым некоторые обязательства (например, из не­основательного обогащения) сближаются с договорными, и предлага­ет делить основания возникновения обязательств на две категории —

обязательства из сделок и обязательства, возникающие «только из за­кона». Называть их просто обязательства из закона, по его мнению,

неточно, так как обязательства из сделок также основаны на законе.

Обязательства «только из закона» охватывают, в частности, обязатель­ства из неправомерных действий, из неосновательного обогащения

и из ведения чужих дел без поручения².

Нельзя не отметить, что классификация Леонарда крайне неудачна,

даже если рассматривать ее в плоскости чисто буржуазных построений и не предъявлять к ней требований, которым не удовлетворяет буржу­азная цивилистика в целом. Действительно, обязательства из право­нарушений или из неосновательного обогащения в такой же степени,

как и обязательства из сделок, не возникают «только из закона». Как

и в случае обязательств, возникающих из договоров и односторонних

сделок, обязательства из правонарушения, из неосновательного обо­гащения и т.п. возникают из определенных фактов (фактических со­ставов), с которыми закон связывает появление обязательственного правоотношения. Классификация, отстаиваемая Леонардом, ничем не отличается от классификации обязательств, возникающих из сделок

и из закона. Так же как и последняя, она без всякого для себя ущерба могла бы быть заменена следующей: обязательства, возникающие из

сделок, и все остальные обязательства. Такое разделение не может ни

в малейшей степени претендовать на название научной классифика­ции. Это не классификация, а лишь способ оттенить, что сделка, осо­бенно договор, является наиболее важным основанием возникнове­ния обязательственных отношений.

Гек находит, что деление обязательств по основанию их возникно­вения на обязательства ex contractu, ex delictu, quasi ex contractu и quasi ex delictu до настоящего времени еще может служить для обозрения этих

оснований, хотя и неполного. Сам он не предлагает никакой класси­фикации, ограничиваясь простым перечислением и указанием на бли­зость некоторых обстоятельств, возникающих не из сделок, к обя­зательствам из сделок (например, обязательств из negotiorum gestio).

Эту близость он находит в тех интересах, которые должны быть уре­гулированы в том и другом случае законом¹.

Работа Кресса при первом с ней ознакомлении производит впе­чатление новой постановки вопроса. Он непрочь подчеркнуть реали­стический характер своей трактовки вопросов гражданского права.

В предисловии к своей книге, посвященной специальной части обя­зательственного права, Кресс пишет, что цель является душой обяза­тельственного отношения. Он указывает далее, что юридические от­ношения являются «з е р к а л ь н ы м» отражением хозяйственных отношений^{[121] [122]. Уже в этом утверждении нельзя не отметить вульгари­зации той мысли, что юридические отношения отражают собой эко­номические отношения. Мы знаем четкую формулировку К. Маркса:}

«... юридическое отношение... есть волевое отношение, в котором от­ражается экономическое отношение. Содержание этого юридического, или волевого, отношения дано самим экономическим отношением»^[123]. Вместо этой глубокой формулы, вскрывающей природу юридического

отношения как волевого отношения, отражающего экономическое отношение, мы находим у Кресса вульгарную мысль о юридическом отношении как «зеркальном» отображении экономических отношений.

Еще более вульгарно-пошлые «истины» мы находим у Кресса, когда

он характеризует те экономические отношения, которые отражаются в «зеркале» юридических отношений. По мнению Кресса, стремление

к приобретению благ и к сохранению приобретенных благ заложено

в природе человека. Имущественные блага измеряются золотом. К зо­лоту все стремится, от золота все зависит.

При таком понимании природы общественных отношений нельзя,

конечно, от Кресса ожидать и правильной постановки вопроса ни об

основаниях возникновения обязательств, ни о цели в обязательствен­ных отношениях. Действительно, излагая этот вопрос, Кресс, кроме

некоторых вульгарных и якобы реалистических мыслей, не дает ниче­го принципиально нового по сравнению с тем, что имеется в буржуаз­ной, в частности в германской, цивилистике. Обязательственные от­ношения основаны, по его мнению, на сделке либо непосредственно

на правопорядке (Rechtsordnung). Субъекты гражданского права могут достигать поставленных ими хозяйственных целей посредством совер­шения сделок, по общему правилу — посредством договоров, в опреде­ленных, установленных законом случаях — посредством односторонних

сделок. В тех случаях, когда обязательство основано непосредственно на правопорядке, оно преследует цель охраны имущественных благ. Рассматривая основные цели, которые преследуют участники дого­воров и других сделок, Кресс классифицирует их следующим обра­зом: а) обмен одного блага на другое; б) безвозмездное предоставле­ние какого-либо блага; в) погашение, ликвидация существующих от- ношений^[124]. В этой классификации можно без труда узнать очень старых знакомых каждого цивилиста causa credendi (или causa aquirendi), causa

donandi и causa solvendi. Таким образом, обещанное автором рассмо­трение обязательственных отношений с точки зрения хозяйственных интересов, как и надо было ожидать, при его уровне понимания при­роды хозяйства и общественных явлений свелось лишь к воспроизве­дению традиционного учения.

О. Гирке — признанный глава германистической школы в граждан­ском праве. Он идеолог тех начал, якобы национально-германских, ко­торые эта школа противопоставляла началам римского права. Германи­сты, и О. Гирке особенно, любили противопоставлять германские начала как «социальные» индивидуализму римского права. О. Гирке в «соци­альное» платье рядит и свои взгляды по вопросу о системе оснований

возникновения обязательств. Они сводятся к следующему. Так как обя­зательственное право является той областью гражданского права, в ко­торой индивидуальная воля имеет решающее значение, то обязатель­ства прежде всего возникают из сделок и недозволенных действий.

Римское право рассматривало эти два основания как нормальные ис­точники обязательственных отношений и допускало другие основания

лишь по их сходству с этими основными типами. О. Гирке противопо­ставляет этому следующую декларацию: «Для нас они неприемлемы.

В нашем праве никогда не затухало и в настоящее время вновь разго­релось германское воззрение, что обязательства возникают не только

из собственных действий, но также и из социальной взаимозависимо­сти». Поэтому он считает нужным рядом со сделкой и недозволенными действиями признать наличие других оснований, общим признаком ко­торых является заложенная в них социально обязывающая сила (deren

gemeinsames Merkmal in der ihnen beigelegten sozialen Verpfliechtungskraft

besteht). Установив эти основные положения, О. Гирке рассматрива­ет возникновение обязательств из сделок, из недозволенных действий

и, наконец, посвящает небольшой параграф, скромно озаглавленный

«Sonstige Tatbestande», столь громко анонсированным обязательствам из

оснований, в которых заложена «социально обязывающая сила». К этим обязательствам он относит обязательства, возникающие в связи с вещ­ными, семейными, наследственными и корпоративными отношения­ми и рассматриваемые в соответствующих отделах гражданского права. К этой же категории он относит обязательства из ведения чужих дел без поручения, из неосновательного обогащения и обязательство предста­вить вещь (Vorlegung der Sachen). Последние три вида обязательств уре­гулированы в Германском гражданском уложении в обязательственном

праве. Там же урегулированы и обязательства, вытекающие из общего

обладания каким-либо правом (Gemeinschaft)^[125]. Таким образом, сово­купность обязательств, в которых проявляется «социально обязываю­щая сила», — это просто некоторые из обязательств, признанных бур­жуазным правом и в конечном счете, как и все буржуазное право, ос­нованных на частной собственности. Совершенно непонятно, почему

в них «социально обязывающая сила» сказывается больше, чем в других (ср., например, с обязательствами из неосновательного обогащения из

неправомерных действий).

Наш обзор (выборочный) положения вопроса о системе оснований

возникновения обязательств в германской цивилистике показывает, что в этом отношении нет существенной разницы между германской и французской юридической наукой. И та и другая ушли очень неда­леко от традиционной римской классификации и лишь несколько ее

обобщили (вместо «обязательств из договоров» - «обязательства из сде­лок») и детализировали (перечисление внедоговорных обязательств).

Ничего интересного по этому вопросу мы не находим также и в ли­тературе, посвященной швейцарскому обязательственному праву.

Швейцарское обязательственное право (1881-1911-1936 гг.) не дает

классификации оснований возникновения обязательств. Оно рассма­тривает последовательно в титуле первом общей части возникновение обязательств из договора, из неправомерных действий и из неоснова­тельного обогащения. Во второй части, озаглавленной «О различных

видах договоров», оно рассматривает и возникновение обязательств

из ведения чужого дела без поручения (т.е. из недоговорного основа­ния). Наконец, в третьей части, объединяющей ряд институтов торго­вого права, оно регулирует некоторые обязательства из односторон­него волеизъявления (ценные бумаги). Комментаторы швейцарского обязательственного права ограничиваются малозначительными заме­чаниями, не отступающими от обычных положений, высказываемых во французской и в германской литературе^[126].

Английское право, как уже было отмечено, не имеет единой си­стемы обязательственного права. Судебные прецеденты, образующие (вместе с отдельными законами) английское обязательственное право, объединяются главным образом в две основные группы: law of contract

и law of torts. Некоторые вопросы обязательственного права рассмат­риваются в учении о personal property в связи с понятием choses in action. Наконец, со второй половины XVIII в. после решения по делу Moses v. Macferlau (1760 г.), вынесенного знаменитым английским юристом той эпохи лордом Мансфильдом (Mansfield), стала накапливаться практи­ка, объединяемая понятием квазиконтракта, главным образом по во­просу об истребовании недолжно уплаченного. По этому вопросу были

решения и раньше, но лорд Мансфильд впервые в английском праве

формулировал понятие квазиконтракта со ссылкой на римское право. Таким образом, образовалась особая группа обязательств arising from quasi-contract. В частной кодификации английского гражданского пра­ва Дженкса (Jenks) дано следующее определение: «Если право нала­гает на одно лицо на основании естественной справедливости обяза­тельство в отношении другого лица, подобное тому, которое возни­кает из договора, хотя между сторонами и не был заключен договор,

прямо ли выраженный или подразумеваемый, то такое обязательство

считается возникшим из квазиконтракта».

Понятие квазиконтракта объединяет в настоящее время случаи не­основательного обогащения (включая и исполнение недолжного) и ве­дения чужих дел без поручения. Следует, однако отметить, что поня­тие квазиконтракта далеко не является таким твердо вошедшим в ан­глийское право понятием, которое можно было бы поставить рядом с понятием договора. Некоторые английские авторы указывают, что

оно чуждо английскому праву. К тому же в Англии нередко не разгра­ничивают квазиконтракт с так называемым implied contract, т.е. подра­зумеваемым договором, под который подводятся случаи, когда воля

стороны выражена конклюдентными действиями¹.

В настоящее время в английской юридической литературе доволь­но обычно расположение материала по привычным для континен­тальной цивилистики рубрикам. Однако поскольку все же английское право до настоящего времени не выработало общей системы обяза­тельственного права, трудно было бы ждать, что английские юристы займутся более основательно, чем их коллеги во Франции и в Герма­нии, вопросом о системе оснований возникновения обязательств. Дей­ствительно, ничего останавливающего внимание мы по этому вопро­су у них не находим^{[127] [128].}

В заключение нашего обзора отметим, что по вопросу об основа­нии возникновения обязательств мы не находим ничего оригиналь­ного и в дореволюционной русской цивилистике. Высказанные в ней взгляды являются повторением того, что можно найти в германской

и французской литературе. Наиболее подробные соображения мож­но найти в мотивах Редакционной комиссии по составлению проекта

Гражданского уложения. Проект в ст. 1568 указывал, что «обязатель­ства возникают из договоров и других указанных в законе оснований».

Статья в этой редакции вошла и в окончательный вариант проекта, ко­торый был внесен в Государственную Думу¹.

Рассматривая взгляды, высказанные в буржуазной цивилистике

по вопросу об основании возникновения обязательств, нельзя не об­ратить внимания на то преимущественное значение, которое среди этих оснований имеет договор. Договор является главным основанием возникновения обязательств. Обязательственное право по преимуще­ству является договорным правом. Отсюда в буржуазной цивилистике

(и в законодательстве — см. особенно Французский гражданский ко­декс) мы нередко встречаем вместо рассмотрения обязательственно­го права рассмотрение договорно-обязательственного права. Причина

этого не только в том, что договор является наиболее частым основа­нием возникновения обязательств на практике, — корни преимущест­венного значения договора гораздо глубже. Они заложены в самых ос­новах капиталистического строя, в характерном для него режиме кон­куренции и анархии производства. В.И. Ленин указывал, что попытки монополистов организовать хозяйство приводят не к планомерному

регулированию, а к еще более жестким формам конкуренции и к ро­сту анархии^{[129] [130]. Конкуренция и анархия характерны для капитализма}

во всех его стадиях. Они остаются и в стадии империализма, в стадии его паразитизма и загнивания. В гражданском праве буржуазного об­щества конкуренция и анархия находят свое отражение в принципе

так называемой свободы договоров и в преимущественном значении договора как основания возникновения обязательств.

Что такой взгляд на договор не является особенностью одних только цивилистов, можно показать, обозревая взгляды по этому вопросу, вы­сказанные в буржуазной философско-правовой литературе. Мы не мо­жем давать здесь такого обзора, но для того, чтобы иллюстрировать высказанное нами положение, приведем несколько характерных при­меров. При этом мы возьмем эти примеры не из истории буржуазных

политических учений, в которых идея договора, как известно, также

сыграла большую роль, а из высказываний, специально посвященных

гражданскому праву.

Наиболее характерными являются высказывания Канта. В сво­ей «Метафизике нравов», переходя от рассмотрения вещных прав к рассмотрению личных (т.е. обязательственных), он указывает, что возникновение личных (обязательственных) прав никогда не мо­жет иметь место иначе как в силу договора. Обязательственное пра­во не может, по мнению Канта, возникнуть даже из недозволенно­го действия, так как если потерпевший требует возмещения от пра­вонарушителя, то он требует лишь то, что ему, собственно говоря,

принадлежит. Таким образом, Кант придает договору не только ос­новное, но и исключительное значение в качестве основания воз­никновения обязательств¹.

Соответствующие высказывания мы находим в течение всего XIX в.^{[131] [132]}

Весьма характерно заявление французского философа и социолога А. Фуллье (A. Fouille), что договор занимает девять десятых действую­щих кодексов и когда-нибудь ему будут посвящены в кодексах все ста­тьи от первой до последней^[133].

Взгляд на договор как на основной институт гражданского права

остается характерным для буржуазной идеологии и в XX в., в частно­сти после империалистической войны. Весьма интересным в этом от­ношении является такой последовательный идеолог буржуазии, как известный теоретик права В. Буркхардт (W. Burkhardt). Договор явля­ется, с его точки зрения, тем институтом, который характеризует со­бой все гражданское право. Гражданское (частное) право в отличие от публичного есть область применения сделок, в первую очередь до­говора. Не только обязательственное право предполагает вещное, так

как для того, чтобы отчуждать, отдавать в пользование и т.д., необхо­дима собственность, но и обратно - вещное право предполагает обя­зательственное, причем именно договорно-обязательственное право.

Если бы, говорит он, закон охранял владение и пользование вещью, но не допускал распоряжения ею, то такого рода отношения не были бы частно-правовыми отношениями¹.

Выше мы указывали на Гиппеля, который хочет сделать вопрос о сделке центральной (и по существу поглощающей все остальные)

проблемой гражданского права.

Если буржуазная правовая идеология, в частности буржуазная ци­вилистика, упорно на всем протяжении своей истории считает дого­вор преимущественным основанием возникновения обязательств, то она делает это не потому, что анализируя связь между договором

и целями обязательственных правоотношений в капиталистическом обществе, приходит к выводу, что договорные отношения отражают

наиболее основные и важные экономические связи этого общества, а потому, что считает договор «естественным» основанием возник­новения обязательств. Приобретение собственности от другого ли­ца может иметь место лишь в результате общей воли сторон, говорит

Кант^{[134] [135]. Гегель так формулирует связь между собственностью и догово­ром: «В качестве определенного бытия наличное бытие есть по сво­ему существу бытие для другого; собственность с той стороны, с ко­торой она в качестве внешней вещи представляет собой наличное бы­тие, существует для других внешностей и в связи последних она есть}

необходимость и случайность. Но в качестве наличного бытия в о л и

она, как то, что есть для другого, есть лишь для в о л и другого ли­ца. Это отношение воли к воле есть та своеобразная и подлинная поч­ва, коренясь в которой свобода обладает н а л и ч н ы м б ы т и е м. Это опосредствование, заключающееся в том, что, обладаю собствен­ностью уже не только посредством вещи и моей субъективной воли, а также и посредством другой воли и, следовательно, в некоей общей воле, составляет сферу д о г о в о р а »¹. Маркс вскрыл истинную при­роду тех отношений, которые в буржуазном обществе находят свое от­ражение в договорно-обязательственном праве: «Чтобы данные вещи

могли относиться друг к другу как товары, товаровладельцы должны

относиться друг к другу как лица, воля которых распоряжается эти­ми вещами: таким образом, один товаровладелец лишь по воле дру­гого, следовательно, каждый из них лишь при посредстве одного об­щего им обоим волевого акта может присвоить себе чужой товар, от­чуждая свой собственный»^{[136] [137].}

История буржуазного обязательственного права в эпоху империа­лизма показывает, что договор остался преимущественным основани­ем возникновения обязательств. Этому нисколько не противоречат те

изменения в буржуазном праве и в условиях функционирования до­говора, которые имели место еще в конце прошлого столетия, и осо­бенно в XX в., после империалистической войны и жестких кризисов,

потрясавших капиталистическую систему хозяйства^[138].

Эти изменения сводились к следующему.

Во-первых, развитие капиталистических монополий наглядно показало, что в тех случаях, когда капиталистическое предприятие

имеет дело с отдельным физическим лицом, выступающим в каче­стве потребителя, клиента, а также и в тех случаях, когда предприя­тие вступает в отношения с более мелким и менее мощным пред­приятием, оно диктует контрагенту свои условия. На всех стадиях развития капитализма владельцы средств и орудий производства дик­товали пролетариату условия труда и размер заработной платы. Пока

дело шло о пролетариате, буржуазная наука видела в этом «свободу договора» и «свободу труда». Когда же монополистический капитал стал диктовать в форме заранее выработанных монополистически­ми предприятиями общих условий сделок (clauses generales, allgemeine

Geschaftsbedingungen), условия кредитных сделок (так называемых

Kontokorrentbedingungen германских банков), страховых договоров

(полисные условия), договоров перевозки, поставок и т.д., то в бур­жуазной литературе, с легкой руки Салейля, заговорили о «новой ка­тегории» договоров, названной договорами присоединения (contrats

d’adhesion)'. Появилась довольно обширная литература, главным об­разом представленная французскими докторскими тезами, которой,

однако, не удалось установить каких-либо юридических особенно­стей этих договоров с точки зрения буржуазного права. Отражени­ем мелкобуржуазных чаяний и иллюзий в этой литературе была на­дежда на вмешательство буржуазного государства в интересах более слабой стороны^{[139] [140].}

Во-вторых, многочисленные и характерные для эпохи империа­лизма законодательные акты и обширная судебная практика приве­ли к различным формам ограничения начала так называемой свободы договоров и к ослаблению силы договоров благодаря льготам, кото­рые законодатель предоставляет различным категориям должников, и отступлениям от прямого смысла договоров, которые допускаются на основании «каучуковых» параграфов, содержащихся в гражданских

законах (как, например, § 242 Германского гражданского уложения).

Громадное значение в этом отношении имели валютные кризисы. От­дельные законодательные акты, а также судебная практика отдельных

буржуазных стран в результате этих кризисов в большей или меньшей

степени признали оговорку rebus sic standibus. Однако все эти явления все же свидетельствовали не о том, что договор потерял свое значение в буржуазном праве, а о том, что капитализм бессилен устранить разъ­едающие его противоречия. Если некоторые авторы, как, например,

Морен (Morin), наивно стремились заменить падающий авторитет закона и договора судейским усмотрением¹, то это свидетельствовало лишь о непонимании того, что болезнь, которую они констатировали,

является неизлечимым старческим заболеванием капиталистическо­го строя. Невозможность для буржуазного строя заменить чем-нибудь договор как источник возникновения обязательств ясно видит Рипер, который, со своей (социально весьма реакционной) точки зрения, вы­ступил на защиту буржуазного договора^{[141] [142].}

Нам остается еще отметить, что если в начале прошлого столе­тия буржуазные юристы, классифицируя основания возникновения

обязательств, говорили о договоре, то в настоящее время они, об­общая, говорят о сделке. Это объясняется увеличением числа слу­чаев, в которых буржуазный закон и судебная практика признали основанием возникновения обязательств одностороннее волеизъ­явление. Расширение области применения одностороннего воле­изъявления за пределы издавна существовавших случаев (как, на­пример, завещание) произошло главным образом за счет развития

института ценных бумаг, особенно ценных бумаг на предъявителя^[143].

В буржуазной литературе высказывалось мнение, что односторон­нее волеизъявление может сделаться таким же общим основанием

возникновения обязательств, как и договор^[144]. Однако это мнение

свидетельствует лишь о непонимании того, почему договор имеет

основное значение в буржуазном праве. Одностороннее волеизъ­явление как основание возникновения обязательств, вызываемое к жизни потребностями капиталистического оборота, не могло вы­теснить договор, который является тем общим волевым актом, по­средством которого один товаровладелец «может присвоить себе

чужой товар, отчуждая свой собственный»^[145].

² Ripert. Le regime democratique et le droit civil moderne. С. 269-273.

³Об одностороннем волеизъявлении как основании возникновения обязательств, выраженных в бумагах на предъявителя, см. нашу работу: Учение о ценных бумагах,

1927. С. 86-99.

3.