Моя мощь

ПРАВО - дух общества. Если общество имеет волю, то эта воля - право, оно покоится только на праве. Но так как оно су­ществует только посредством господства над единичными, то право - его воля повелителя...

Всякое существующее право - чужое право, право, которое мне "дают", “распространяют на меня". Но разве я могу быть прав только потому, что все признают меня правым? А между тем, что такое право, которое я в государстве или обществе обре­таю, как

не право, данное мне чужими? Если глупец оправдывает меня, то я начинаю колебаться в свой правоте: я не желаю, чтобы глупец оправдывал меня. Но если и мудрый оправдывает меня, это все же еще не составит моей правоты. Моя правота совершенно не зависит от решений глупцов и мудрецов. Тем не менее мы до сих пор домогались именно такой правоты. Мы ищем правоты и об­ращаемся с этой целью к суду. К какому? К королевскому, цер­ковному, народному суду. Может ли султанский суд решать во­просы о правоте иначе, чем соответственно тому, что султан по­становил считать правым? Может ли он признать мою правоту, если она не совпадает с понятием султана о правоте? Например, может ли суд признать правомерным решением государственную измену, если султан не признает ее таковой? Может ли цензур­ный суд даровать мне свободу слова и печати, если султан не пожелает признать за мною такого права?

Что же суд может дать мне? Он отстаивает правоту султана, а не мою, я там обрету чужую правоту. И только если эта чужая правота согласуется с моей, я тоже окажусь правым на этом суде.

Государство не допускает столкновений между людьми; оно противится всякому поединку. Даже всякая драка, при которой никто из участников не призывает полицию на помощь, наказуе­ма, за исключением тех случаев, когда не какое-нибудь Я наносит побои какому-нибудь ТЫ, а глава семейства бьет своего ребенка: семья наделена правами, и от ее имени пользуется также и отец...

Прав ли я или нет - об этом никто другой не может судить, кроме меня самого. Другие могут судить и толковать лишь о том, признают ли они за мною право и является ли оно правом и в их глазах...

Но рассмотрим вопрос с другой стороны. Я должен почитать султанское право в султанстве, народное право - в республике, каноническое право в католической общине и т.д. Этим правам я должен подчиняться, должен считать их святыней. Такого рода "правосознание" и идея справедливости так прочно засели в голо­вах людей, что даже крайние революционеры наших дней не прочь подчинить нас новому "священному праву" - "праву об­щества", общественности, праву человечества, "праву всех" и т.п. Право "всех" должно первенствовать над моим правом. Но, как право всех, оно было бы также и моим правом, так как и я при­надлежу ко "всем", однако то, что оно в то же время право всех, ничуть не вынуждает меня защищать его. Я стою за него не как за право всех, а как за мое право, и пусть каждый другой человек таким же образом отстаивает и свое право. Право всех (например, право есть) - право каждого в отдельности. Пусть каждый охра­няет это право для себя, и тогда все будут им пользоваться, но нечего каждому заботиться о всех и яростно отстаивать это право всех.

Но социальные реформаторы проповедуют нам "общест­венное право", которое превращает каждого в отдельности в раба общества, получающего права лишь в том случае, если общество дает ему их, то есть если он живет по законам общества, следо­вательно, если он лоялен...

Коммунисты утверждают, что "земля по праву принадлежит тем, кто ее обрабатывает, и продукты ее - тем, кто их произво­дит". Я же полагаю, что она принадлежит тому, кто не позволяет отнять у себя ее, лишить себя ее. Если он ее присвоит себе, то ему принадлежит не только земля, но и право на нее. Это - эгоистиче­ское право, то есть мне так удобно, поэтому это мое право.

В противном случае право всегда будет "двойственным”. Тигр, бросающийся на меня, прав, и я, убивая тигра, тоже прав. Я охраняю против него не свое право, а самого себя. Так как чело­веческое право - всегда дарованное.

Так как человеческое право - всегда дарованное, то в дей­ствительности оно сводится к праву, которое люди друг другу дают, то есть "предоставляют". Если новорожденным детям пред­ставляют право на существование, то они имеют это право; если же это право не предоставляется, как это было у спартанцев и древних римлян, то они и не имеют его. Ибо дать или "предоставить" право может только общество, сами они не могут взять его или предоставить его себе. Быть может, возразят: отка­зали этому праву в признании. Но, значит, они и не имели права чиа подобное признание, как они не имели права требовать, чтобы их жизнь признавали и те звери, которым их бросали на съедение.

Много говорят о прирожденном праве и горько жалуются: о праве прирожденном нам, увы, никто не говорит. Но какое право "прирожденное"? Быть может, право владеть майоратным имени­ем, наследовать престол, получить королевское или дворянское воспитание или право посещать бесплатную школу (если я ро­дился от бедных родителей) и одеваться в пожертвованные лох­мотья, или, наконец, право зарабатывать себе свой кусок хлеба и селедку, работая в угольных копях и за гкацким станком? Разве все это не прирожденные права, права, которые я унаследовал от своих родителей по рождению? Вы думаете: "нет". Вы полагаете, что это - лишь "поддельные" права, вытекающие из эксплуата­ции, и эти мнимые "права" вы хотите уничтожить, заменить их правом действительно прирожденным. Вы это доказываете тем, что возвращаетесь к самому простому (элементарному), и утверждаете, что каждый по рождению равен другому, то есть, что каждый человек. Я готов согласиться, что каждый человек рождаётся человеком и что новорожденные в этом отношении равны. Но почему они равны? Лишь потому, что ничем иным они себя еще не проявляют, что они при рождении только дети чело­века, голые человечки. Но этим они сразу же и отличаются от тех, которые уже успели стать чем-то, и уже не только "дети челове­ка", а дети своего собственной^творения. Последние имеют же не только одни прирожденные права - они также приобрели пра­ва. Какая противоположность, какое обширное поле. борьбы! Старая борьба прирожденных прав человека с благоприобретен­ными правами.

Ссылайтесь сколько угодно на ваши прирожденные права, им постоянно будут противопоставляться права благоприобретен­ные. Оба противника стоят на почве права, ибо каждый противо­поставляет другому какое-нибудь право: один - прирожденное или естественное, а другой - право приобретенное™, или "благо­приобретенное".

Оставаясь на почве права, вы можете превратиться в болту­нов другой не может дать вам право и оказать "вам должную справедливость". У кого сила, у того и право; не обладая первой, вы лишены второго. Неужели так трудно постигнуть эту муд­рость? Взгляните только на людей, обладающих властью, и на их деяния!

"Правовое государство... требует, чтобы чиновников отре­шали от должности лишь судьи, а не администрация. Пустая ил­люзия! Если бы законом определялось, что чиновник, замечен­ный однажды в пьянстве, должен быть лишен своей должности, тогда и судьям пришлось бы осудить его на основании свидетель­ских показаний. Короче говоря, законодатель должен был бы указать лишь все поводы и основания, по которым может состо­яться отрешение от должности, и судьи должны будут "на осно­вании закона" ("в силу закона") выносить приговоры об увольне­нии, если будет установлено, что обвиняемый действительно ви­новен в том, за что привлечен к ответственности. И судьям при­дется так поступать, как бы смешны ни были основания и пово­ды, например: "Должен быть уволен со службы всякий, кто за­смеялся в лицо своему начальнику или кто не ходит каждое вос­кресенье в церковь, или тот, кто делает долги, кто не проявляет достаточной решительности, и т. д. "

Всякий судья, как судья, совершенно теряется, если он пере­стает действовать механически, если у него отнять "Положение о доказательствах”. Тогда у него остается, как у всякого обыкно­венного смертного, лишь свое собственное мнение, то это уже не должностной акт, в качестве судьи он обязан решать дела ис­ключительно "по закону". Уж лучше, как было в старых француз­ских парламентах, которые сами решали я определяли законность решений. Они, по крайней, мере творили суд по соб­ственному праву и не желали превращаться в машину законода­теля, хотя в качестве судей они, разумеется, должны были стать своими собственными машинами.

Говорят, что наказание - "право" преступника. Однако безна­казанность также его право. Если его замысел удался - он в своем праве, а если не удался он ему - тоже поделом. "Как постелешь себе, так и спишь". Если кто-нибудь с безумной отвагой подвер­гает свою жизнь опасности и при этом погибает, мы говорим: "Поделом ему, он сам того хотел!" Но если бы он преодолел опасности, то есть если бы победила и одержала верх его сила, то он был бы правым. На таком же основании признают правиль­ным, чтобы преступник нес последствия своего рискованного шага: зачем было рисковать, зная, какие могут быть последствия. Но "кара", к которой мы его приговариваем, наше "право", а не его право! Этим низшим "правом" мы отвечаем на его право, и он оказывается "неправым" лишь потому, что мы пересилили его.

Однако то, что общество признает правым и правомерным, оно выражает также в законе.

Лояльный гражданин должен уважать закон, каким бы он ни был. Восхваляется, например, чувство законности "Старой Ан­глии". Этому соответствуют слова Эврипида ("Орест"): "Богам мы служим, какими бы они ни были". Закон вообще, Бог вообще - вот к чему пришли в наши дни.

Стараются отличать закон от произвольного приказания, от какого-нибудь распоряжения: закон исходит от правомерного авторитета. Однакб всякий закон, регулирующий человеческие поступки (например, этический, государственный закон и т.д.), всегда является объявлением воли, и следовательно, приказанием. Даже если бы закон я дал самому себе, то это все же было бы лишь моим приказанием, которому я в следующий момент могу отказать в повиновении. Всякий может, конечно, определить, что он намерен позволить относительно себя, и тем самым запретить противоположное законом, объявляя нарушителя этого закона своим врагом. Но никто не может распоряжаться моими поступ­ками, никто не смеет предписывать мне тот или другой образ действий, устанавливать для этого закон. Я должен мириться с тем, что он будет относиться ко мне, как к врагу, но не могу до­пустить, чтобы он распоряжался мною, как своей креатурой, и чтобы он свой разум или свое неразумие навязывал мне в руково­дители.

Государства существует лишь до тех пор, пока имеется гос­подствующая воля, и эта господствующая воля считается равно­значной собственной воле. Воля властителя - закон. Что, помогут тебе твои законы, если им никто не следует, что значат твои при­казания, когда никто не позволяет приказывать себе? Государство не может отказаться от притязания на то. чтобы определять волю единичного лица и рассчитывать на свое воздействие на нее, для него безусловно необходимо, чтобы никто не имел собственной воли; если кто-либо обнаружил таковую, то государство должно было бы его исключить (запереть, изгнать и т.д.); если бы все имели свою отдельную волю, то они уничтожили бы этим госу­дарство, ибо оно должно хотеть быть господином всех, кого оно в себе заключает, и эту волю называют "государственной волей".