Практика применения волостными судами юридических обычаев мордовского народа

До принятия христианства понятия о добре и зле в правосознании мордовского народа определялись в соответствии с исконно сложившимися верованиями в различных языческих богов. Верховным божеством являлся бог Шкай (Нишке), который мог как помогать людям в быту, так и наказывать их за нарушение традиционного уклада жизни.

К концу XVIII в. официально все мордовское население, проживавшее на территориях Пензенской, Тамбовской, Нижегородской и Симбирской губерний, приняло христианство (православие)^[361]. Восприняв русское православие, мордовский народ переосмыслил его, приспособил к своей повседневной жизни, в результате чего сформировался мордовский вариант православия на бытовом уровне, представлявший собой русское православие в синтезе с мордовским язычеством^[362]. Мордва стала применять русские юридические обычаи для нормативного закрепления фактов рождения, заключения брачного союза, смерти. В рамках судопроизводства в качестве доказательств правдивости показаний сторон стали использоваться такие церковные атрибуты, как распятие и икона. Глядя на них, сельские жители приносили клятвы. Также в мордовских селениях применялись различные формы «божьего суда», включая клятвенную присягу. По свидетельству М. Н. Любощинского, крестьяне Дракинской волости Спасского уезда Тамбовской губернии, разбирая споры в волостном суде, «коли других доказательств нет», применяли «божбу»; в Атюрьевской волости «божба» допускалась, когда «один скажет другому, чтобы побожился, и если другой

побожится, то первый отступается от дела»; в Барашевской волости присягу не использовали^[363].

При разрешении споров крестьян важная роль у мордвы отводилась общине. К 1861 г. ее состав формировали как большие, так и малые семьи. Число членов первой нередко доходило до нескольких десятков человек^[364]. Основной деятельностью семьи являлось земледелие в его трехпольной форме^[365]. Ее главой обычно являлся самый старший мужчина, однако в некоторых селах женщины наравне с мужчинами управляли хозяйством. Главе семьи принадлежало право заключать различного рода сделки, вести переговоры от лица семьи, представлять семью перед общиной, церковью и органами власти, он отвечал за свой дом перед начальством, платил подати и нес повинности^[366]. Мордовская община являлась хранителем обычаев и основой неофициальных судилищ, издревле гарантирующих справедливость при вынесении решений. К примеру, в Дракинской волости крестьяне, кроме волостного суда, имели в селениях «свой суд - старосты со стариками»^[367]. Данные формы обычно-правовых судебных институтов при вынесении решений нередко «выдумывали» своеобразные наказания, виды которых отсутствовали в нормах позитивного права. Случалось, что и волостные судьи по своему усмотрению назначали наказания, к примеру, за правонарушения небольшой тяжести крестьяне приговаривались к штрафу в пользу мира. Так, в 1879 г. судьи Ичалковского волостного суда Нижегородской губернии Василий Фролов Кулаков, Дмитрий Вечканов и Иван Пустынников поясняли, что во время разбора жалобы старшего унтер-офицера Антона Назарова, которой просил удовлетворить его взысканием с крестьянина села Ичалки Дмитрия Назарова за «обругание им паршивым и поганым солдатишком», по показаниям свидетелей Петра Дороненкова и Павла Четвергова оштрафовали Дмитрия Назарова на 50 копеек и объявили, что приговор будет обращен в пользу мирских сумм, а не в пользу Антона Назарова, так как убытков в результате

обругания он никаких не потерпел.

467

недоволен» .

Нарушение обычно-правового уклада жизни общины в мордовских деревнях влекло назначение «срамных» наказаний. К примеру, за неоднократное «нарушение спокойствия» в селе мордвин мог быть навсегда изгнан из него. Так, в 1871 г. в Дракинском волостном суде слушалось дело крестьянина Б. на односельчанина М. «об обиде сына его С.». Волостной суд удовлетворил иск Б., а крестьянина М. признал «вполне виновным», причем «М. был судим волостным судом 8 или более раз, обществом признан в дурном поведении и во всех отношениях каверзного характера». В связи с этим волостной суд постановил: «За такое нарушение тишины и спокойствия в обществе подвергнуть его денежному взысканию три рубля серебром в пользу обиженного мальчика С. с внушением ему, М., что если он еще дозволит себе оскорбить кого-либо, то будет изгнан в конец селения и поставлен пред правительством как человек, нетерпимый в обществе»^[368].

Обращение мордовского крестьянства к юридическим обычаям в большинстве случаев использовалось в спорах о разделе наследственной массы по аналогии с другими близко проживавшими народами, однако с особенностями, присущими исключительно мордве. В Дракинской и Атюрьевской волостях Темниковского уезда сельские жители утверждали, что наследниками признавались сыновья умершего, которые получали все имущество в равных долях. Пасынки призывались к наследству, если на них были «сделаны бумаги в волостном правлении»^[369]. Нарушение данного порядка доводило спорящие стороны до волостного разбирательства. Крестьянин И. взыскивал с брата К. из общего имения «половинной части из нераздельных свиней 6 из крупных и мелких, гусей 35, точилу, солоду 6 пудов, всего на сумму 27 рублей»^[370]. Ответчик К. показал, что свиньи действительно нераздельны и, по его мнению, следует разделить их по числу душ, а «не по братски, равно и гусей». Свидетель П. указал, что действительно у них «было солода около воза». Атюрьевский волостной суд решил: «На основании существующего при разделах у крестьян обычая, свиней и гусей разделить между братьями И. и К. пополам: из 13 свиней 6 И. а 7 К., гусей из 14 по 7 каждому, гири и точилу делить тоже пополам, т.е. одному три, а другому точилу по жребию, солода и корья разделить по числу работников - И. две части, а К. три части, а так как солода уже в настоящее время нет, то вместо его с К. взыскать в пользу брата деньгами три рубля шестьдесят копеек серебром, а из корья, купленного на местные деньги, отдать И. 28 пудов» .

Женщина-вдова в мордовских селениях в случаях, если умерший муж проживал с ней отдельно от семьи, вступала в наследство за сына, если же была бездетна либо имела дочь, принимала наследство на себя. В случаях, если умерший муж не был отделен от семьи, вдова получала его часть наследства на ребенка мужского пола, в иных случаях отстранялась от наследства . Примером данного порядка наследования служит следующее гражданское дело: вдова Р. просила дозволить ей посеять хлеб на участке земли, оставшейся после смерти ее мужа В., чего не позволял ей крестьянин П. Ответчик П. показал, что истица от него отделилась с сыном от прежнего брака, а от их брака детей нет, поэтому землей на душу брата он желал пользоваться сам. Волостной суд, рассмотрев все обстоятельства данного дела, пришел к выводу: «Землю на душу покойного В., бездетного, предоставить в пользу братьев П. с обязательством их платить за оною подати и повинности»^[371].

Случалось, что действие мордовских обычаев о порядке наследования имущества вдовами оборачивалось для них отлучением от наследства. Интересен случай, произошедший в деревне Поповка Жегаловской волости Темниковского уезда в 1913 г. Крестьянки Анастасия Николаева и Дарья Иванова Акашевы в прошении, поданном в суд, излагали, что деверья их - крестьяне д. Поповка

Григорий и Николай Александровы и свекровь Матрена Ильина Акашевы выгнали их из дома, не дав ничего из имущества, а так как мужья истиц не были отделены и имущество состояло в нераздельном пользовании, то они по местному обычаю имеют право на получение частей, принадлежавших их мужьям, и просили выделить им каждой по ¹A части из всего имущества, которое заключается в следующем: изба стоящая - 40 рублей, сени - 10 рублей, конюшня - 10 рублей, хлев - 7 рублей, двор - 10 рублей, 2 амбара - 20 рублей, баня - 10 рублей, сарай - 5 рублей, серая матка - 30 рублей, серый мерин - 50 рублей, жеребчик - 35 рублей, две рыжих коровы - 60 рублей, черная корова - 35 рублей, телка рыжая - 15 рублей, два бычка - 15 рублей, две свиньи - 15 рублей, 20 овец - 60 рублей, пять ягнят - 7 рублей 50 копеек, три телеги - 21 рубль, 3 саней - 15 рублей, три хомута - 15 рублей, двупарный плуг - 10 рублей, соха - 50 копеек, три бороны - 1 рубль 50 копеек, 5 кадок - 1 рубль 50 копеек, шерсти 1 пуд - 18 рублей, 3 600 снопов необмолоченной ржи - 140 рублей 40 копеек, 2 700 снопов необмолоченного овса - 97 рублей 20 копеек, 600 снопов необмолоченного проса - 16 рублей 80 копеек, гречихи 25 мер - 12 рублей 50 копеек, гороха 5 мер - 3 рубля 50 копеек, картофеля 15 четвертей - 18 рублей, срубы сосновые 9 аршин - 100 рублей, 8 аршин - 70 рублей, 7 аршин - 30 рублей, 9 аршин - 70 рублей, 5 аршин - 10 рублей, а всего на сумму 1105 рублей 40 копеек и земельный надел на 6 ¹A души .

Истицы Анастасия и Дарья Акашевы изложенное в прошении подтвердили. Ответчики Григорий и Николай Акашевы объяснили, что по местному обычаю все имущество принадлежит их матери, а потому просили в иске отказать. Ответчица Матрена Акашева объяснила, что все имущество принадлежит ей и она не желает «выделить истицам какую-либо часть»⁴⁷⁶.

Свидетель крестьянин д. Поповка Иван Николаев Молин показал, что «по существующему в д. Поповка местному обычаю жены после смерти мужей, как имеющие детей, так и не имеющие, получают из движимого и недвижимого имущества полные части причитающегося их мужьям, поэтому истицы имеют права каждая на ¹A долю из всего имущества. Ответчики Акашевы действительно владеют указанным в прошении имуществом всего на 1 105 рублей 40 копеек и надельной землей на 6 ¹A души. Имущество Акашевым досталось по наследству от отца их Александра Акашева» .

Волостной суд дал оценку всем представленным доказательствам и принял во внимание, «что как по заявлению сторон, так и по удостоверению свидетеля Молина по существующему в д. Поповка местному обычаю жены после смерти мужей получают полные части их как из движимого, так и из недвижимого имущества». При вынесении решения волостные судьи указали, что «право на все имущество, оставшееся после смерти Александра Акашева, о разделе которого просят истицы, принадлежит его жене - ответчице Матрене Ильиной Акашевой и что ни остальные два ответчика - Григорий и Николай Акашевы, и ни мужья истиц прав на означенное имущество не имели, а следовательно, этого права не имеют и истицы» . На основании изложенного волостной суд оставил исковое заявление Акашевых без удовлетворения.

На данное решение Жегаловского волостного суда истицы подали жалобу в Темниковский уездный съезд. По их мнению, волостным судом был неправильно растолкован местный мордовский обычай о порядке наследования имущества. В жалобе Акашевы указывали следующее. По смыслу специальных крестьянских законоположений, крестьянское имущество считается общим достоянием всех членов крестьянской семьи, а ни одного ее главы, участки надельной земли, находящиеся в нераздельном владении матери и детей или нескольких лиц, составляют общую собственность. В данном случае волостной суд, признав общее семейное имущество личной собственностью одной свекрови Матрены Акашевой, поступил вопреки указанным законоположениям. На волостном суде Молин категорически удостоверил о существующем в д. Поповка местном обычае, по которому жены после смерти мужей, как имеющие, так и не имеющие

471

472

473

474

детей, получают из движимого и недвижимого имущества полные части, наследниками к которым выступали их покойные мужья, но волостной суд, несмотря на такие доказательства, в иске им отказал. Истицы просили об отмене решения волостного суда и об удовлетворении их иска .

Исследовав доводы заявителей, обстоятельства дела, Темниковский уездный съезд отказал в удовлетворении жалобы Акашевых и оставил без изменения решение Жегаловского волостного суда по следующим основаниям. Имущество умершего наследодателя Александра Акашева, о выделе частей из которого просят истицы, в силу существующего в д. Поповка обычая о порядке наследования перешло к жене покойного Акашева, т. е. ответчице по делу Матрене Акашевой. Означенный обычай, указанный самими истицами в их исковом заявлении, доказан допрошенным волостным судом свидетелем Молиным, существующие же местные обычаи о порядке наследования имущества крестьян при разрешении судебных споров имеют особое преимущество перед общими законами^{[372] [373] [374].}

Между тем Дракинский волостной суд по-иному трактовал подобный мордовский обычай. Так, 23 ноября 1871 г. была заявлена жалоба крестьянина Л. к снохе своей Н. о том, что они «во избежание вражды и ссоры между собою желают миролюбно разойтись, имение же их просят разделить между собой без притеснения». Волостные судьи указали, что хотя обстоятельства дела подлежат рассмотрению сельского схода, «но, уважая его просьбу и миролюбное согласие», постановили следующее: «Предоставить в пользование снохе Н. один амбар, находящийся на дворе, семь заметов с сараями и плетень на дворе, остальное же все оставить в пользовании Л., хлеб же, находящийся на гумне и в поле, разделить

481

на две части, и постановление это по записке в книгу считать конченным» .

Случалось, что после смерти крестьянина-домохозяина единственными наследниками признавались его несовершеннолетние дети. Согласно обычаям над ними назначалась опека, причем в мордовских селениях опекуны назначались

сельским сходом либо сельским старостой с учетом мнения старейшин. Опекуны были обязаны охранять права наследников на имущество от посягательств со стороны третьих лиц. Бывало же, когда нерадивые попечители пользовались наследством детей, а при достижении ими совершеннолетия не спешили его возвращать. В данных случаях волостные суды принимали сторону опекаемых и тем самым утверждали действие крестьянских обычаев. Так, крестьяне деревни Варнаевой Вознесенской волости Темниковского уезда Иван и Василий Михайловы Лесковы устно заявили волостному суду 7 июля 1908 г. что «по смерти деда их Николая, а затем сына оного Василия Лескова осталась надельная земля на 2 души и усадьба в деревне Варнаевой». Единственными и законными наследниками были истцы, что удостоверено обществом крестьян деревни Варнаевой в приговоре от 9 мая 1908 г. и Вознесенским волостным правлением от 26 июня 1908 г. № 978. Спорной землей пользуются «односельцы Сергей Семенов и Петр Федоров Веденькины, коим земля была передана обществом до возраста наследников». Истцы просили указанный земельный надел изъять у ответчиков в свою пользу . Ответчики пояснили, что «лет 35 тому назад общество крестьян д. Варнаевой силой наделило на них надельную землю на две души, оставшуюся по смерти Николая Лескова, деда истцов, так как тогда платежи за землю были больше и никто добровольно землю не брал» .

Свидетель крестьянин деревни Варнаевой Николай Павлов Васьков пояснил, «что надельная земля на две души осталась по смерти Николая Лескова, и в силу наследства и по местным обычаям таковая должна принадлежать Ивану и Василию Лесковым, родным внукам покойного Николая Лескова». Веденькину земля «была передана обществом на время до возраста сирот». Павел Павлов Васьков свидетельствовал: «Я не помню, когда передавало общество землю на 2 души Николая Лескова Веденькиным, знаю лишь то, что земля на 2 души покойного Николая Лескова должна принадлежать Ивану и Василию Лесковым, как ближайшим родственникам, в силу существующего местного обычая».

Михаил Андреев Лесков заявил, что «земля покойного Николая Лескова на 2 души должна принадлежать Василию и Ивану Лесковым как ближайшим родственникам покойного - внукам». Сельский староста д. Варнаевой Михаил Андреев Гришков дал такие же показания^{[375] [376].}

Рассмотрев обстоятельства дела и представленные истцами документы, выслушав стороны и свидетелей, волостной суд установил: «Приговором и удостоверением установлено, что надельная земля на 2 души и усадьба, оставшаяся по смерти Лескова, должна принадлежать единственным наследникам оного: Ивану и Василию Лесковым. Ссылка Веденькиных на то, что они пользуются землей около 35 лет, значения не имеет, так как закон о давности для волостного суда необязателен и земля им была передана на время» . Волостной суд определил: «Присудить крестьянам деревни Варнаевой Ивану и Василию Михайловым Лесковым от односельцев Сергея Семенова и Петра Федорова Веденькиных надельной земли, как полевой, так луговой, усадебной и огородной, на две души»^{[377] [378].}

По общему правилу при рассмотрении дел, связанных с имуществом опекаемых лиц, волостные судьи иногда склоняли стороны к миру, чем и заканчивалось дело. Так, в Атюрьевском волостном суде слушалось гражданское дело, согласно материалам которого опекун А. и мать малолетнего О. «отыскивали» с Н. и А. имение, оставшееся после смерти отца малолетнего Н. «Опекун А. и мать О. иск свой прекратили мировой сделкой с обязательством Н. и А. уплатить в пользу малолетнего за часть имения, оставшегося после смерти

дон

отца, 43 рубля серебром» .

Бывали случаи, когда после смерти крестьянина наследником его имущества являлись сестры в силу отсутствия других членов семьи. Посторонние же лица мужского пола при таких обстоятельствах всячески посягали на открывшееся наследство, пользуясь женской беззащитностью. В данных случаях волостной суд принимал позицию прямой наследницы и отстранял посягающих. К примеру, 15 января 1876 г. волостные судьи Ичалковского волостного суда слушали прошение крестьянской девицы, проживавшей в Дивеевском женском монастыре, Елизаветы Евстигнеевой Русяевой. Родной покойный ее брат Родион Евстигнеев Русяев в 1875 г. купил у священника села Рождествено Василия Амасийского корову за 25 рублей серебром и после покупки скончался. Деньги за корову выплатил продавцу крестьянин села Ичалки Роман Максимов Кулясов деньгами, вырученными от продажи конопляного семени крестьянину Алексею Семенову. Кулясов присвоил корову себе. В доказательство иска Русяева представила свидетелей крестьян села Ичалки Дмитрия Гаврилова Ганкина, Алексея Алексеева Андронова, Григория Федорова Русяева, Михаила Егорова Русяева. Ответчик для доказательства своих доводов пригласил священника села Рождествено Василия Амасийского. Истица просила судей «корову, находящуюся у Кулясова, возвратить ей как принадлежащую по наследству» .

Свидетель крестьянин Дмитрий Ганкин пояснил, что «покойный Родион Русяев приходил к нему и, когда он был жив, дома показывал ему эту самую корову, которая куплена у священника Амасийского». Алексей Андронов свидетельствовал, что «покойный Родион Евстигнеев при нем лично посылал Михаила и Григория Русяевых отобрать от крестьянина Романа Кулясова купленную им на свои деньги корову». Михаил и Григорий Русяевы объяснили, что «покойный действительно их посылал к Кулясову за коровой, которая находится по настоящее время у Кулясова»⁴⁸⁹.

Выслушав всех свидетелей, волостной суд решил «от крестьянина Романа Максимова Кулясова корову отобрать и вручить ее девице Елизавете Русяевой, а если корова эта, боже сохрани, помрет или произойдет над нею какое-либо происшествие еще у крестьянина Кулясова, то он должен уплатить ей, Русяевой, заплаченную за нее цену двадцать пять рублей, а в случае недобровольной его уплаты означенных денег или невыдачи коровы Русяевой, то описать у него имущество и продать с торгов и вырученными деньгами удовлетворить ее, Русяеву»^{[379] [380].}

В целях снятия разногласий по разделу наследственной массы мордва практиковала составление завещаний, причем они имели юридическую силу в случае их подписания священнослужителем села и удостоверения волостным правлением . Крестьяне утверждали, что «споров по таким завещаниям не возникало» и «волостному суду не приходилось разбирать дела по ним»^{[381] [382].}

Действие обычного права в мордовских селениях, наряду с наследственными, получило распространение в брачно-семейных отношениях супругов и детей. Заключение брака у мордвы представлялось одной из основных обязанностей человека, долгом, вследствие исполнения которого укреплялась хозяйственная значимость семьи, так как брак приводил новых работниц - жен, а также был залогом крепкого хозяйства в последующих поколениях .

Мордовские обычаи в полном объеме регламентировали порядок вступления молодоженов в брак, их дальнейшее совместное проживание, включая распределение прав на добрачное имущество супругов, производство семейных разделов. В селениях у мордвы «приданого» не было, напротив, существовал обычай, согласно которому «жених давал деньги отцу невесты, который расходовал их обыкновенно на наряд невесты»^[383]. По утверждению крестьян, сумма такой «кладки» зависела от красоты и состояния здоровья невесты. Если же «по смерти отца» оставалась часть из этих денег, то она шла дочери, за которую он их получил^[384]. Широкое применение обычаев в имущественных правоотношениях у мордвы не влекло за собой приобретение прав домохозяина на добрачное личное имущество жены. Родители невесты перед заключением брака снаряжали ее, передавали лучшие вещи, украшения, домашнюю утварь. В случае расторжения брачного союза такое имущество оставалось у жены.

Случалось, что крестьяне нарушали данные традиционные устои, обиженные же обращались в волостной суд для раздела совместного имущества. Так, в Атяшевском волостном суде в 1873 г. слушалось дело о недействительности сделки в форме продажи мужем пяти золотых монет с головного украшения жены без ее согласия. Жена А. Т. в объяснении своей позиции указала, что «деньги коплены и пришиты прабабкой ее по матери Анной», в связи с чем волостной суд постановил обязать ответчика И. Т. возместить своей жене семьдесят пять рублей или же предоставить «три золотых катерининских, да десять крестовых рублевиков серебряных». Кроме того, суд решил «дать ему 18 розог и арестовать при правлении на два дня, если наказания принять не захочет... чтобы впредь с чужим добром умел врачаться»^[385].

Аналогичным образом было прекращено гражданское дело, рассмотренное Атюрьевским волостным судом в 1871 г., по материалам которого крестьянка Г. просила взыскать с крестьянки С. 2 рубля серебром за самовольное удержание 3 холстов. С. показала, что она не отдает холст бывшей своей снохе потому, что «Г. обязана выплатить ей 4 рубля серебром, употребленные во время свадьбы»^[386]. Волостной суд определил: «От крестьянки С. отобрать два холста, принадлежащие, по ее показанию, Г., которой вручить по принадлежности ей, а в иске в 4 рубля серебром со снохи Г. С. отказать»^[387].

Случалось, что после смерти жены муж присваивал ее имущество и требовал у родителей умершей возврата ее личных вещей. Данные споры рассматривались волостным судом, который примирял стороны и делил имущество на основании существовавших мордовских обычаев. В 1871 г. в Дракинский волостной суд была заявлена жалоба крестьянина К. о том, что после смерти жены его М. остались «2 золотых шелковых платка», стоившие шесть рублей, и другие вещи, которые находятся у матери покойной жены Е^[388]. Истец просил «означенные вещи от тещи Е. отобрать и вручить ему». Волостной суд, рассмотрев все обстоятельства дела, указал, что «вещи, находящиеся у Е., отданы по принадлежности К., а находящиеся у него, К., вещи, т.е. полушубок, одна овца и прочие, взяты Е., следовательно вещей как у тех, так и у других ничего не оставалось». В связи с этим судьи постановили: «Жалобу, заявленную К., оставить без последствий»^[389].

В исключительных случаях, к примеру после смерти бездетной жены, муж был обязан все ее личное имущество возвратить прежней семье, где оно поступало не в общую собственность дома, а матери умершей^{[390] [391] [392]. Между тем рабочий скот «во всяком случае, делался собственностью мужа» .}

В целом свадебная церемония для мордвы являлась мероприятием, требовавшим немалых денежных затрат, в связи с чем существовали обычаи, прямо запрещавшие отказываться от заключения брачного союза в ходе приготовления к нему по «надуманным основаниям». Так, при рассмотрении в волостном суде семейного спора крестьян села Верхиссы Инсарского уезда выяснилось, что жених отказался от заключения брака из-за того, что будущая супруга неоднократно встречалась с фельдшером из села Исса. Волостной суд взыскал с жениха убытки, а также «за бесчестную славу на девку, им пущенную», взыскал «10 рублей в ее пользу» и приговорил к десяти ударам розгами, «чтобы впредь девку не срамил» . Тот же волостной суд взыскал с крестьянина, отказавшегося дать благословение на заключение брака его дочери с односельчанином из-за якобы «дурной болезни» последнего, 20 рублей и 10 рублей за «бесчестье»^[393].

Бывало, что после внесения добрачных взносов свадебная церемония все же отменялась. В данных случаях супруги имели право возвратить такие взносы обратно в семьи либо один из них, признанный потерпевшим, был вправе взыскать убытки. Так, в 1871 г. в Атюрьевском волостном суде крестьянин Н. просил взыскать с П. 13 рублей 50 копеек, израсходованных им при сватании дочери, а также 25 рублей за «бесчестие» дочери из-за отказа жениха заключить брачный союз^[394]. Рассмотрение дела закончилось мировой сделкой с обязательством крестьянина П. возместить крестьянину Н. убытки в размере 13 рублей 50 копеек^{[395] [396] [397].}

По объективным же причинам, препятствовавшим заключению брака, суд отказывал в удовлетворении исков данного вида. В селе Кемешкир Пензенской губернии жених отказался от заключения брака из-за болезни. Отец невесты обратился в волостной суд, потребовав взыскать с семьи жениха убытки. Волостной суд не удовлетворил исковые требования просителя и освободил отца жениха от какой-либо компенсации за причиненные расходы .

Распространенным явлением в мордовских селах в исследуемый период стали семейные разделы. Основной их причиной было вступление в брак членов семьи мужского пола - сыновей домохозяина. Большие размеры семьи затрудняли управление. Теснота дома, ссоры, недоверие к главе семьи, стремление вести собственное хозяйство вынуждали молодоженов обустраивать собственный быт и делить имущество отца . По утверждению крестьян Темниковского и Спасского уездов Тамбовской губернии, «разделы при жизни отца случались часто, по большей части из-за семейных несогласий», «поссорится семья - сей час сыновья кричали делиться»^[398]. Разделы семейного имущества сопровождались определенными обычаями. Домохозяин клал на стол хлеб с солью, зажигал лампады, и члены семьи молились за благополучие нового хозяйства, чтобы рождались дети и плодился скот, а также чтобы боги не отвернулись от новой семьи^[399]. Быт во вновь образованной мордовской семье был значительно проще, свободнее по сравнению с большой семьей. Домохозяин новой семьи становился равноправным членом общины и участвовал в разрешении сельских вопросов. Жена также получала большую свободу и самостоятельность^{[400] [401] [402].}

Домашние конфликты в мордовских семьях были редким явлением. К примеру, уход жены из дома был недопустим. Когда же она уходила, муж приезжал за ней, причем с целью посрамления привязывал ее за волосы к оглоблям и вел домой . Сословный суд при рассмотрении данных правоотношений поддерживал патриархальные традиции и принимал сторону супруга. Так, Атяшевский волостной суд в 1873 г. вследствие ухода жены из дома из-за «буйства» мужа постановил «взыскать с родителей жены в пользу мужа пять рублей 20 копеек проторей и убытков, а жену вернуть мужу немедленно». Однако, учитывая воспитательно-предупредительный характер судебного разбирательства, во время слушания судьи «щуняли» мужа и учили его, как жить с женой, чтобы она в следующий раз не уходила .

Бывали случаи, когда волостные судьи при рассмотрении проступков мужей, выражавшихся в избиении жен, все же принимали сторону потерпевших. Так, 4 сентября 1871 г. волостной суд Дракинской волости, выслушав жалобу, заявленную крестьянином Ж. на сына Б. о причинении им побоев дочери его Н., определил ее «заслуживающей уважения, так как это подтверждено свидетелями, но, принимая во внимание сознание Б., волостные судьи решили взыскать с него за обиду девушки Н. пять рублей и оными удовлетворить просителя»^[403].

Итак, одним из важнейших институтов развития обычного права мордовского народа являлась сельская община, способствовавшая укреплению роли волостной юстиции в народной среде. Мордовский этнос формировал самобытный менталитет, значимым компонентом которого было обычное право, аккумулировавшее представления о справедливости, порядке и способах разрешения споров, о сущности правонарушения и наказания, системе доказывания. Деятельность волостных судов основывалась на обычаях мордовского народа, отражала его дохристианские верования, выражавшиеся в практике применения клятвенной присяги по «мордовской вере - шерти», мордовских молебнов. Особое внимание волостная юстиция уделяла рассмотрению споров в сфере брачно-семейных отношений, взаимоотношений между членами семьи. При этом, в отличие от статуса женщин у русских, у мордвы крестьянка обладала большим объемом прав, что подтверждается материалами гражданских дел, где мордовские женщины выступали истцами. В целом мордва в случае возникновения спорных ситуаций предпочитала обращаться в собственные обычно-правовые институты, хотя и волостной суд ее «крайне удовлетворял».

496

497

498

499

3.3.