ИЗ «СУТТАНИПАТЫ»

СУТТА O ДХАНИЙЕ ПАСТУХ ДХАНИЙЯ

«Сварен рис у меня, сдоено молоко,

Co своими живу у берега Махи;

Крышей хижина крыта, огонь зажжен, —

Если хочешь дождь послать, пошли, о небо!»

«Гнева нет у меня, чист я от скверны;

Ночь одну проведу у берега Махи;

Крыши нет надо мною, огонь потух,—

Если хочешьдождь послать, пошли, о небо!»

ПАСТУХ ДХАНИЙЯ

«Здесь нет ни оводов, ни комаров;

B поймах на сочных лугах стада пасутся; Ливень хлынет — они его перетерпят, —

Если хочешь дождь послать, пошли, о небо!»

БЛАЖЕННЫЙ

«Плот надежный я себе сколотил;

Переплыв поток, вышел на тот берег;

Больше этот плот не надобен мне, —

Если хочешь дождь послать, пошли, о небо!»

ПАСТУХ ДХАНИЙЯ

«Спутница долгих лет, милая сердцу, Пастушка моя послушна и благонравна; Ничего дурного о ней я не слышу,—

Если хочешь дождь послать, пошли о небо!»

БЛАЖЕННЫЙ

«Укрощенная после борьбы долголетней, Мысль моя послушна мне и свободна.

Нет во мне теперь ничего дурного,—

Если хочешь дождь послать, пошли, о небо!»

ПАСТУХ ДХАНИЙЯ

«В средствах я ни от кого не завишу.

Мои сыновья со мной, они здоровы;

Ничего дурного о них я не слышу, —

Если хочешь дождь послать, пошли, о небо!»

«Я никому не служу, мне не платят:

Съем что подадут и скитаюсь по свету.

Нет мне надобности служить, —

Если хочешь дождь послать, пошли, о небо!>

ПАСТУХ ДХАНИЙЯ

«Есть у меня коровы, телята есть,

Стельные коровы есть и есть телки,

И бык, коров повелитель, есть у меня, — Если хочешь дождь послать, пошли, о небо!>

БЛАЖЕННЫЙ

«Нет у меня коров, телят нет,

Нет стельных коров и нет телок,

И быка, коров повелитель, нет у меня — Если хочешь дождь послать, пошли, о небо!>

ПАСТУХ ДХАНИЙЯ

«Глубоко и прочно врыты столбы;

Новы и крепки эти веревки из муиджи.

Даже бычкам молодым не сорвать привязь, — Если хочешь дождь послать, пошли, о небо!>

БЛАЖЕННЫЙ

«Словно бык, разорвав на себе путы,

Растоптав их, будто слон — лианы,

Я освободился от новых рождений,—

Если хочешь дождь послать, пошли, о небо!>

И тут, затопляя холмы и долины,

Ha землю с небес обрушился ливень.

И, заслышав шум дождя, Дханийя Такое тогда промолвил слово:

«О, немалое обрели мы благо —

Блаженный явился взорам нашим.

K тебе прибегаем мы, о Зрящий!

Будь учителем нашим, великий муни!

Послушны мы оба — я и пастушка.

Будем жить в благочестье рядом с Блаженным.

Преодолеем CMeptb н рожденье, Навсегда положим конец страданьям».

МАРА-ГРЕШНИК

«Сыновьями счастлив имеющий сыновей.

Имеющий коров коровами счастлив.

Привязанности приносят человеку счастье,—

Ведь несчастлив тот, кто ни к чему не привязан».

БЛАЖЕННЫЙ

«Из-за сыновей скорбит имеющий сыновей. Имеющий коров из-за коров плачет.

Привязанности приносят человеку горе,—

Лишь тот не скорбит, кто ни к чему не привязан».

СУТТА O ДРУЖЕСТВЕННОСТИ

Что должно делать узревшему благо,

Тому, кто ступил на стезю покоя?

Он должен быть сильным, прямым и честным, Сдержанным в речи, негордым, кротким,

Всегда довольным и недерзким, Нетребовательным, несуетливым, Благоразумным и спокойным,

Нежадным, довольствующимся немногим;

И он не должен делать такого,

Что мудрецы осудить могли бы Пусть будут в радости и покое,

Пусть все существа счастливыми будут!

Какие ни есть существа живые —

Сильные, .слабые — все без остатка,

Длинные, средние и короткие,

Огромные, маленькие и большие,

Te, что видимы, и те, что незримы,

Te, что живут далеко, и те, что близко,

Te, что уже родились, и те, что родятся,— Пусть все существа счастливыми будут!

И пусть один не унижает другого,

Пусть никто никого нисколько не презирает!

B гневе или чувсгвуя нерасположение Да не возжелает один друГОМу несчастья!

И, как мать, не жалея собственной жизни,

Заботится о своем единственном сыне,

Так ко всем живым существам должно Воспитывать в себе безмерное чувство.

Дружественность ко всему живому Должно в себе растить, чувство,

Свободное от вражды, недоверия, злости, Вверх, вниз, вширь не знающее предела.

И когда ты стоишь, сидишь или ходишь, И когда ты лежишь без сна — все время Сосредоточенно думай об этом,

Ибо это — высшее состояние в жизни.

A кто не поддался воззрениям ложным, Кто добродетелен и наделен знаньем,

Кто подавил в себе стремленье к усладам, Тот освободился от новых рождений.

СУТТА O МУНИ

От близости рождается страх,

От дома рождается пыль.

Быть бездомным, быть одиноким —

Вот чего хочет муни.'

Если он родившееся вырвал с корнем, Нарождающему неоткуда взяться.

Говорят о таком, одиноко живущем:

«Сей великий мудрец узрел стезю покоя».

Любви ему ничто уже внушить не может.

Ведь, постигнув вещи, он уничтожил ее семя.

Он — муни, конец рождений и смерти зрящий;

Он отбросил сомненья; он не может быть назван.

Bce обители и прибежища он знает,

Ho из них ни одного не желает.

Он — неалчущий, невожделеющий муни;

Он уже на том берегу; он покоен.

Он все одолел, все знает, он премудрый.

Что бы ни случилось, он незапятнан.

Bce ушло, жажда исчезла, он свободен,—

Вот таким мудрые знают Муни.

Сосредоточенный, праведный, мудростью сильный, B созерцании находящий усладу,

Он очшцен от язв и скверны, он свободен,—

Вот таким мудрые знают муни.

Он живет один, молчалив и серьезен;

Ни хула, ни хвала его не волнуют;

Он — как лев, не вздрагивающий от шума,

Он — как ветер, неуловимый сетями,

Он — как лотос, к которому не липнет влага;

Он ведет других, сам никем не ведомый,—

Вот таким мудрые знают муни.

Он подобен столбу в местах омовений,

При котором всяк говорит, что хочет.

Вот таким — бесстрастным, сдержанным в чувствах, Вот таким мудрые знают муни,

Неуклонный, словно челнок ткацкий,

O праведном и неправедном размышляя, Отвращается он от дурных деяний,—

Вот таким мудрые знают муни.

Самообузданный, он не далает злого.

Молод иль нет — он всегда сдержан.

Негневливый сам, никогда не гневит он, —

Вот таким мудрые знают муни.

Ест он то, что подадут другие.

Дадут ли из полного блюда или остатки,.

Он берет, не славя подателя и не ругая,—

Вот таким мудрые знают муни.

Целомудренный, он живет одиноко,

B рассвете юности ни к чему не влечется. Противны ему лень и беспечность,—

Вот таким мудрые знают муни.

Мир познав, он высшую истину зрит,

Он переплыл поток, пересек океан безбрежный.

Вот таким — непривязанным, порвавшим путы, — Вот таким мудрые знают муни.

Мирянин с женой и праведник бескорыстный — Как сравнить их, столь непохоже живущих? Мирянин волен отнять жизнь у другого.

Всегда защищает живых сдержанный муни.

Как синегорлому павлину в полете Никогда не достичь быстроты гуся,

Так мирянину не сравниться с бхикшу,

C одиноко в лесу размышляющим муни!

СУТТА ОБ ОТРЕЧЕНИИ

Я поведаю об отреченье,

O том, как отрекся Зрящий,

O том, как, все обдумав,

Он избрал отреченье от мира.

«О, как тесно жить в доме,

B этом вместилище пыли!

Отреченье — жизнь на просторе», Так решив, он отрекся от мира.

Отрешившись, он отвратился От грехов, совершаемых телом, Уничтожил проступки в речи, Очистил свое пропитанье.

Отмеченный лучшими знаками, Пошел к Раджагахе Будда,

И в главный город магадхов Вошел он за подаяньем.

Тут увидел его Бимбисара,

Ha террасе дворца стоявший,

И, узрев богатого знаками,

Сказал своим приближенным:

«Взгляните на него, почтенные! Он чист, высок и прекрасен, Добротелей преисполнен И вперед глядит лишь на сажень;

Вниз глаза опустил, собран...

Нет, он не низкого рода!

Эй, слуги, бегом бегите И, где живет он, узнайте!»

И посланные царем слуги Побежали за ним следом,—

Куда направится бхикшу?

Под каким укроется кровом?

Он же, собранный и разумный, Сдержанный, себя обуздавший,

От двери к двери переходя, Быстро наполнил кружку.

A затем, собрав подаянья,

Вышел из города муни И повернул к Пандаве, —

Так вот где он жить будет!

^ Когда он вошел в жилище,

Послы подошли поближе,

A один из них, возвратившись, Царю обо всем поведал;

«Этот бхикшу, великий царь,

Ha восточном склоне Пандавы Сидит, как могучий тигр,

Как лев в горной пещере».

Слово вестника услышав,

Царь на колеснице прекрасной

■>..

-¾.;

:..V-. ^-\\

Отправился, поспешая,

Прямо к горе Пандаве.

Там, где кончалась дорога,

Кшатрий сошел с колесницы И, пешком добравшись до места, Вошел в хижину к бхикшу.

Усевшись, царь обменялся C ним приветственными речами.

A затем, после приветствий,

Сказал он такое слово:

«Ты, юноша, совсем молод,

B нежном возрасте, почти мальчик, Как родовитый кшатрий,

Красотою великой отмечен.

Я — царь, украшенье войска, Первейший из героев,—

Дарую тебе богатство.

Скажи мне, откуда ты родом?>

«В Косале, царь, прямо У подножия Гималаев Есть земля, что славится всюду Могуществом и богатством.

Из славного племени сакьев, Прародитель которого — Солнце,

Я ушел, отрешившись от мира,

He стремясь ни к каким усладам.

B наслажденьях видя опасность,

B отречении зря защиту,

Я буду прилежно трудиться —

Для меня только в этом радость!>

СУТТА O СТРЕЛЕ

Воистину жизнь смертных Беспричинна и непонятна, Краткосрочна и беспокойна, Исполнена мук тяжких.

Невозможно ведь так сделать, Чтобы не умереть, родившись.

За старостью следует смерть, — . Таков закон непреложный.

Как у плодов созревших Страх поутру сорваться,

Так и у тех, кто родился,

Ведь, как кувшины и чаши,

Что сделал из глины горшечник, Bce когда-нибудь разобьются,

Так прервется и жизнь смертных.

Глупец и мудрец ученый,

Старик и юноша нежный —

Bce они кончают смертью,

Цад всеми — власть смерти.

И когда она их настигнет И они отсюда уходят,

He удержать тогда отцу сына, Родичу не защитить родного.

Подряд, как коров на бойню, Смерть уводит с собой смертных A родные глядят им вслед, Тоскуя и горько плача.

Как видишь, мир поражен Старостью и смертью.

Ho мудрецы не скорбят Непреложность закона зная.

Ведь тебе неизвестен путь,

Каким он пришел и ушел.

He зная конца пути,

O чем ты рыдаешь? '

И если бы тот, кто скорбит,

Как безумный, себя терзая, Выигрывал этим хоть что-то,

To же делал бы мудрый.

Ho скорбью и горьким плачем He обретают покоя.

Лишь сильнее становятся муки, Слабеет и сохнет тело.

Тот, кто себя терзает,

Становится худ и бледен.

Ho ему не вернуть умерших. Тщетны рыданья и вопли.

He убивающий скорбь Страдает еще сильнее;

Рьедающий над покойным Попадает во власть скорби.

Взгляни на этих людей. Спешащих к перерожденью, — Они, в лапы смерти попав,

'i'

,v' .

ΐ^Λ'

Как рыбы в сетях, бьются.

Bce ведь бывает не так,

Как о том помышляешь.

Знай же — разлука эгга C родными неизбежна.

И пусть даже сотню лет Ты проживешь или больше,

Bce равно от близких уйдешь, Расставшись с жизнью здешней.

Так перестань же рыдать! Послушай совет архата,

O покойном скажи себе:

«Мне его не найти больше».

Когда загорелся дом,

Пламя тушат, залив водою.

Так и тот, кто мудр и учен,

Тверд и исполнен достоинств, Разгоняет возникшую скорбь Тут же, как ветер — солому.

И если счастья желаешь,

To причитанья и вопли,

Желания и недовольства,—

Эту стрелу — из себя вырви!

Отравленную стрелу вырвав, Покой обретешь душевный. Уничтожив в себе все печали, Беспечальным станешь, потухшим.

і

І'

■'··'·■

S

КОММЕНТАРИИ

Переплыв поток... (или иногда — океан) — в буддийской канонической литературе образ всего того, что должен преодолеть человек, стремящийся к духовному освобождению. Соответственно достижение того берега следует понимать как достижение свободы (нирваны).

Мунджа — род камьппа.

...от новых рождений...— согласно буддийскому учению, тот, кто достиг освобождения, вырывается из круга бесконечных перерождений, на которые обречены все живые существа, — ему не грозят отныне ни новое рождение, ни новая смерть.

Муни (букв.: «молчальник») — мудрец, отрешившийся от мира; в буддийской традиции — один из терминов, кото-

:v

рыми обозначается человек, осуществляющий в своем поведении буддийский этический идеал.

...он не может быть назван — освобожденный не может быть адекватным образом описан — «назван», так как состояние, в котором он пребывает, выходит за рамки обычного опыта.

...жажда исчезла... — имеется в виду жажда жизни, которая, согласно буддийскому учению, лежит в основе всех желаний, порождающих тревогу и страдания.

Он очищен от язв...— речь идет о духовных язвах, каковыми считаются стремления к чувственным наслаждениям, желание новорождения, неправильные воззрения и поведение.

Бхикшу — нищенствующий буддийский монах.

Очистил свое пропитанье — буд дийский монах добывает себе гіищу, прося милостыню, только такой способ пропитания считается чистым.

Магадхи — жители одноименной области на северо-востоке Индии (совр. Южный Бихар). Столицей Магадхи во времена Будды был город Раджагаха (совр. Раджгир).

Бимбисара — царь Магадхи (545 — 493 гг. до н. э.).

Пандава — возвышенность в окрестностях Раджагахи.

Кшатрий сошел... — имеется в виду царь, который, как это полагалось правителям, принадлежал к сословию кшатриев (воинов).

Косала (санскр. Кошала) — древнее государство в северо-восточной части долины Ганга. B VI в. до н. э. сакьи, племя, к которому по рождению принадлежал Будда, находилось в зависимости от Косалы.

Спешащих к перерожденью... — то есть умирающих.

Архат — человек, преодолевший привязанность к жизни и достигший полной внутренней свободы.

ИЗ «ТХЕРАГАТХИ» И «ТХЕРИГАТКИ»

(Краткие лирические поэмы, приписываемые монахам и монахиням)

ΓΛΤΧΛ ТХЕРЫ САППАКИ

Когда журавлиха, завидев черную тучу,

Расправляет ослепительно-белые крылья И в страхе, стремясь укрыться от ливня, летит к скалам, Аджакарани-река бывает тогда так прекрасна!

Когда журавлиха, завидев черную тучу,

Взмывая вверх, белизною слепящей сверкая,

И в страхе, не зная, где скрыться, расселину ищет, Аджакарани-река бывает тогда так прекрасна!

Да и как тут в восторг не прийти От раскидистых джамбу,

Что украшают берег реки За моею пещерой?

Лягушкам здесь не угрожает змеиное племя.

Важно квакая, они говорят друг другу:

«Еще не время уходить от горных речек; Аджакарани надежна, благостна и прекрасна».

ΓΑΤΧΑ ТХЕРЫ БХУТЫ

Когда мудрый постиг, что не только старость и смерть Ho и все, к чему влекутся глупцы, есть страданье,

И теперь размышляет, страданье поняв до конца, — Есть ли в мире большее наслажденье?

Когда привязанность, приносящую горе,

Всеми печалями мира чреватую жажду Победив и уничтожив в- себе, он размышляет,—

Есть ли в мире большее наслажденье?

Когда благой, изгоняющий всякую скверну, Восьмеричный путь, из всех путей наилучший, Мудрости оком узрев, он размышляет, —

Есть ли в мире большее наслажденье?

Когда он творит в себе независимый мир,

Где царит покой, где нет печали и нет пыли И где разрываются все оковы и все путы,—

Есть ли в мире большее наслажденье?

Когда в небе гремят барабаны грома И потоки дождя затопляют пути птичьи,

A бхикшу, в пещере укрывшись, размышляет,

Есть ли в мире большее наслажденье?

Когда на берегу заросшей цветами реки,

Над которой в венок сплелись верхушки деревьев,

Он сидит и, радостный, размышляет,—

Есть ли в мире большее наслажденье?

Когда глубокой ночью в безлюдном лесу Дикие звери рычат и ливень шумит,

A бхикшу, в пещере укрывшись, размышляет,

Есть ли в мире большее наслаЖденьё?

Когда, бесстрашный, мысли свои укротив,

Среди скал, под сводом пещеры горной Он, от скверны очистившись, размышляет — Есть ли в мире большее наслажденье?

И когда, счастливый, без печали, смыв скверну, От помех, страстей, желаний освободившись И все язвы уничтожив, он размышляет,—

Есть ли в мире большее наслажденье?

ГАТХА ТХЕРЫ КАЛУДЛЙНА

Деревья, почтенный, сейчас словно тлеющий уголь. Сбросив сухую листву в ожиданье плодов,

Они, как зажженные факелы, пламенем.

Настала пора услад, о великий герой!

Прекрасные, усыпанные цветами деревья,

Роняя сухую листву и томясь по плодам, Благоуханием наполняют пространство.

Время нам уходить отсюда, герой!

He слишком холодно сейчас и не жарко.

Лучшая пора для путешествий, почтенный!

Пусть же увидят сакки и колии, как, на запад Отправляясь, ты Рохини переплывешь!

C надеждой пашут поле,

C надеждой зерно сеют,

C надеждой уходят в море Купцы за большим богатством.

ДА СБУДЕТСЯ TA НАДЕЖДА, КОТОРОЙ ЖИВУ!

Вновь и вновь пахари пашут поле,

Вновь и вновь бросают зерно в землю, Вновь и вновь посылает дождь небо, Вновь и вновь получает хлеб царство.

Вновь и вновь по дорогам нищие бродят, Вновь и вновь подают им добрые люди, Вновь и вновь добрые люди, подав им, Вновь и вновь попадают в мир небесный.

Герой многомудрый очищает Семь поколений своего рода.

Я думаю, сакка, ты бог богов,

Ибо рожден тобой истинный муни.

Суддходаной зовут отца премудрого,

Мать Блаженного звали Майей.

Она носила Бодхисаттву под сердцем, B мире богов теперь ликует.

Дивными радостями радуется Отлетевшая отсюда Готами,

Всеми усладами услаждается B окружении небожителей.

Я сын несравненного Ангирасы, Невозможное возмогшего Будды.

Ты отец отца моего, о Сакка, Воистину ты, о Гатама, дед мой.

ГАТХА ТХЕРЫ ЭКАВИХАРИЙИ

Хорошо, должно быть, в лесу Бродить совсем одному,

Чтобы не было никого Ни впереди, ни сзади.

Решено! Я уйду один B лес, прославленный Буддой. Благодатнее места нет Для сильного духом бхикшу.

Объятый стремлением к цели, Войду в прекрасную рощу,

Где любят резвиться слоны,

Где радость вкушают йоги.

B Ситаване пышноцветущей, Омывшись в ручье прозрачном, Под сводом прохладной пещеры Прохаживаться стану.

О, когда, пребывая один B огромном, прекрасном лесу,

Я исцелюсь от язв И исполню все, что решил?

Так пусть совершится то,

Что совершить стремлюсь!

Я все буду делать сам —

Тут помощники не нужны.

B доспехи сам облачусь, Вступлю решительно в рощу И не уйду оттуда,

Пока не сгинут все язвы.

Когда ветерок повеет, Прохладный и благовонный,

Я взойду на вершину горы

Среди цветущих лесов,

B прохладной горной пещере Счастливый счастьем свободы, Возликую на Гариббадже.

И вот я уже у цели,

Словно луна в полнолунье:

Я знаю — все язвы исчезли И не будет новых рождений.

ГАТХА ТХЕРИ ЧАПЫ

«Бродил по дорогам раньше, Теперь на зверя охочусь.

Из этой топи страшной He выберусь на тот берег.

Любовь мою вечной считая,

Чапа играет с сыном.

Ho, сладкие узы порвав,

Я вновь удалюсь от мира».

«Не сердись на меня, герой!

He сердись, о великий муни! Ведь сдержанность и чистота He достигаются гневом».

«Я ухожу из Налы.

Да_ и кто станет жить в Нале? Здесь в силки красоты женской Завлекают благочестивых».

«Вернесь, о, вернись, Кала! Насладись любовью, как прежде! Ведь я в твоей полной власти И все родичи мои тоже».

«Влюбленному в тебя, Чапа, Поверь, было б довольно И четвертой части того,

Что ты сейчас говоришь мне».

«Я как таккари, Кала, Расцветшая на горной вершине, Я — как гранат в цвету,

Как патали на отсрове диком.

Я надела' прозрачное платье, , Умастилась сандалом желтым ^ Меня, такую прекрасную,

Ha кого ты покинуть хочешь?»

«Вот так птицелов стремится Поймать в свои сети птицу.

Ho пленительной красотой He обольстишь меня, Чапа!>

«Вот этот сыночек мой Рожден от тебя, Кала.

Меня и милого сына

Ha кого ты покинуть хочешь?>

«Мудрец оставляет сына,

Родичей и богатство.

Герой уходит от мира,

Как слон, порвав оковы>.

«Уйдешь ты — тотчас ножом Иль палкой ударю сына.

Чтобы не плакать о нем,

Знаю, меня не покинешь>.

.

«Что ж, будь счастлив тогда, герой! Ho куда ты пойдешь, Кала?

B какую деревню, село,

Город или столицу?>

«Это прежде по деревням,

По городам и столицам Я ходил с толпою глупцов, Отшельниками себя мнящих.

Ho теперь Будда блаженный Вблизи от реки Неранджары Указует живым дхарму, Избавляющую от страданий.

K нему-то я иду.

Он учителем моим станет>.

«Спасителю несравненному Передай мой поклон, Кала!

Воздай ему должные почести. Обойдя слева направо>.

«С радостью я принимаю Сказанное тобой, Чапа!

Спасителю несравненному Передам твой поклон глубокий; Воздам ему должные почести, Обойдя слева направо>.

И, сказав так, пошел Кала

Прямо к реке Неранджаре. Просветленного там увидел, Поучающего о бессмертье,

O страдании, причине страданья,

O преодолении страданья,

O великом пути восьмеричном,

Что ведет к прекращенью страданья.

B ноги ему поклонившись.

Обойдя слева направо,

Передал приветствие Чапы.

A затек отрекся от мира,

Овладел тройственным знаньем И исполнил наказ Будды.

ГАТХА TXEra СУБХИ ИЗ МАНГОВОЙ РОЩИ ДЖИВАКИ

Бхикшуни Субхе, шедшей B прекрасную Дживаки рощу,

Некий ветреник путь преградил.

Ему сказала Субха:

«Что я сделала тебе дурного,

Что ты стоишь, не давая пройти мне?

Ведь ушедшей от мира не подобает Беседовать с мужчиной, почтенный.

Заповеди Учителя не нарушая,

Следую я стезею пресветлой,

Возвращенной нам блаженным Буддой, — Что ты стоишь, не давая пройти мне?

Что тебе, страстному, во мне, бесстрастной? Что тебе, грешному, во мне, безгрешной? Мысль моя обрела свободу, —

Что ты стоишь, не давая пройти мне?>

«Ты молода, безупречно красива.

Что может дать тебе отреченье?

Скинь это желтое покрывало!

Насладимся любовью в лесу цветущем!

Ароматами сладостными веют Усыпанные цветочной пыльцою деревья. Ранняя весна — пора блаженства. Насладимся любовью в лесу цветущем.

Тряся Хохолками цветов, деревья Словно шепчутся при дуновении ветра.

Что за радость ждет тебя, подумай,

Если одна углубишься в чащу?

Ты без провожатого войти хочешь B лес густой, безлюдный, внушающий ужас, Населенный множеством зверей диких, Оглашаемый ревом слонов в течке.

Ты словно куколка золотая,

Ты летишь, как апсара на колеснице!

O несравненная, сколь прекрасной Будешь ты в тонком узорном платье!

Если пожелаешь в лесу остаться,

Я буду слугой твоим покорным,

Ибо нет для меня никого милее Тебя, о дева с глазами киннари.

Если же хочешь меня послушать,

Смени этот лес йа жилье мирское!

Ты станешь жить во дворце просторном,

Где рабыни тебе прислуживать будут.

Надень тончайшее узорное платье,

Укрась себя мазями и цветами.

Я куплю тебе множество украшений Из золота, жемчуга и алмазов.

Возляг на новое пышное ложе,

Отделанное благовонным сандалом, Застланное белоснежными простынями И мягким шерстяным покрывалом.

Ведь иначе, отшельница благочестивая,

Ты состаришься в одиночестве полном.

Так, никем не сорванный, бесполезно Увядает в воде прекрасный логос».

«Что же ты ценного увидел B пополняющей кладбища мерзкой плоти?

B этом теле, разрушиться обреченном,

Что, скажи, с ума тебя сводит?»

«Глаза, что подобны глазам лани,

Глазам киннари в пещере горной,

Глаза твои с ума меня сводят,

Желанье страстное будят в сердце.

Ha лице твоем чистом, золотистом,

Как чашечка лотоса, прекрасном,

Глаза твои с ума меня сводят,

Желанье страстное будят в сердце.

Как длинны ресницы, как взор ясен!

И вдали от тебя я их помнить буду.

Ибо нет для меня ничего милее

Этих глаз твоих, нежных, как у киннари!»

«Соблазнить стараясь дщерь Будды,

Ты по бездорожью пройти мечтаешь,

Хочешь смастерить из луны игрушку, Перепрыгнуть пытаешься через Меру.

Нет, ни человек, ни бог, — никто в мире Страсть вр мне пробудить не может: Благородный путь ее вырвал с корнем. Какова она — я уже не помню.

Я ее отшвырнула, как пылающий уголь,

Она для меня была, что сосуд с ядом. Благородный путь ее вырвал с корнем. Какова она — я теперь не знаю.

Соблазняй другую, учитель которой Сам нуждается в наставленьях,

Ту, что об этом только слыхала.

A знающую тебе завлечь не удастся!

Я всегда спокойна, что ни случится —

Горе ли радость, бранят меня или славят. Знаю: составленное из частей — дурно,

И ни к чему кыслью не прилепляюсь.

Знай! Я ученица блаженного Будды, Шествующая путем восьмеричным.

Выдернув стрелу, от язв исцелившись,

По безлюдным местам брожу, ликуя.

Я видела, помню, деревянную куклу, Размалеванную пестро и ярко.

Когда ее подергивали за нитки,

Она танцевала так забавно!

Ho попробуй вынуть из нее колья,

Развязать й выбросить все нитки,

И она разлетится на кусочки!

Что в ней тогда может пленить сердце?

Таково же, по мне, и это тело.

Ведь оно не живет без частей отдельных.

A раз оно не живет без частей отдельных, Что в нем тогда может пленить сердце?

Ах, сколь бесполезна людская мудрость! Смотришь на одно, другое — видишь;

Как если бы вдруг за живое принял Рисунок, сделанный на стене охрой.

Слепец! Ты гоняешься за пустотою, Принимаешь за драгоценность подделку, Правдой мнишь придуманные людьми сказки Привидевшиеся во сне золотые деревья!

То, что кажется глазом, — лишь комочек,

Свалянный изслизи и выделений,

Темный в середине пузырь со слезами,

C шаром, катающимся в дупле, схожий!»

И свободная духом не согрешила.

He колеблясь, вырвала глаз прекрасный И юноше ветреному со словами:

«На, возьми же!» — его протянула.

И в тот же миг страсть в нем исчезла,

И он стал молить ее о прощенье:

«Слава тебе, благочестивая!

Верь, это больше не повторится!»

Дотронувшись до тебя, я как будто Заключил в объятья огонь жестокий,

Голыми руками схватил кобру.

Счастлива будь и, молю, прости мне!»

A потом та свободная бхикшуни Направилась туда, где был Будда;

Знаки добродетели высшей узрела И сразу же стала, как прежде, с глазом.

КОММЕНТАРИИ

Туча — первый признак приближающегося дождливого сезона. Ho до настоящих дождей еще далеко. Когда же они начнутся, речка Дджкарани превратится в бурный поток и выйдет из берегов.

Джамбу—Ehigenia Jambolana. Высокое красивое дерево, растущее главным образом по берегам рек.

Восьмеричный путь (также благородный восьмеричный путь, благородный путь) — восемь принципов внешнего и внутреннего поведения, соблюдение которых позволяет освободиться от страданий и достичь нирваны. Это — правильные воззрения, правильные устремления, правильная речь, правильные поступки, правильное добывание средств к жизни, правильные усилия, правильная память и правильная сосредоточенность.

Деревья... сейчас словно тлеющий уголь — автор, возможно, описывает шалмами или кимшуку — деревья, покрывающиеся весной, еще до появления новой листвы, крупными красными цветами.

Сакки (также сакьи, сакийи; санскр.— шакьи) и ко- лии — два племени, обитавшие на крайнем севере долины Ганга (теперь область между Индийской республикой и He палом). Граница между территориями обоих племен проходила по речке Рохини.

Я думаю, Сакка... — автор обращается к отцу Будды, царю сакков Суддоходане. Царица Майя, согласно легенде, умерла на седьмой день после рождения сьша.

Бодхисаттва — Будда в одном из своих прежних рождений: существо, достигшее состояния святости, но не достигшее еще конечного освобождения.

Готами — то есть Майя, — от Готама (санскр. Гаутама), родового имени семьи Будды.

Ситавана — лес в окрестностях города Раджагаха.

Гириббаджа («Горная Крепость») — так называлось укрепление, расположенное неподалеку от Раджагахи, - и, по-видимому, гора, на которой оно находилось.

Таккари — род акации (Sesbania Aegiptica).

Патали—Bignonia Suaveolens.

Неранджара — река, на берегу которой, согласно преданию Будда достиг просветления.

O страданье... — здесь перечислены четыре благородные истины, открывшиеся Будде в результате просветления и легшие в основу его учения.

Тройственное знание — знание, которое проявляется по достижении просветления; оно включает знание своих прошлых рождений, знание чужих мыслей и судеб и знание, позволяющее освободиться от духовных язв.

Бхикшуни — буддийская монахиня.

Дживака (также Дживака Комарабхачна) — знаменитый врач времен Будды.

Киннари — мифическое существо: полуптица, полуженщина.

Mepy — огромная мифическая гора, вершина которой касается небесного свода.

Таково же, по мне, и это тело — по буддийским представлениям, все сущее (тело в том числе) состоит из частей или элементов, следовательно, преходящее, и в силу этого уже должно быть оценено отрицательно (особенно в сравнении с абсолютной неизменностью нирваны).

ИЗ «ДЖАТАК»

ДЖАТАКА O СУССОНДИ

*Там и запах цветов тимиры...» Эту историю Учитель, находясь в Джетаване, рассказал об одном удрученном бхикшу. «Правда ли, что ты тоскуешь?* — спросил Учитель. *Правда*, — отвечает тот. «По ком же ты тоскуешь?* — *Я увидел одну нарядную женщину*. — *3a женщинами уследить невозможно, — сказал Учитель, — даже привратники в царстве нагов берегли и не смогли уберечь женщину*. И по просьбе бхикшу он рассказал историю о прошлом.

Некогда правил в городе Варанаси царь по имени Тамба.

Его главная жена Суссонди была необычайно красива.

B то время Бодхисаттва возродился в образе нага и жил в царстве нагов в Серумадипе. Тогда Hara дипа называлась Серумадипой.

Однажды он явился в Варанаси и стал играть в кости с молодым царем Тамбой. Увидав его, приближенные сказали царице: «Какой-то красивый юноша играет в кости с нашим царем». Суссонди захотела на него посмотреть. Нарядившись, она явилась со своей свитой в игральную комнату и стала его разглядывать. Тот тоже посмотрел на царицу, и оба полюбили друг друга.

Тогда силою волшебства царь нагов поднял в городе ураган. Люди из царской свиты, боясь, что разрушится дворец, разбежались. A наг своими чарами сделал тьму, подхватил царицу и по воздуху перенес ее в свой дворец в Нагадипе. Как исчезла и куда делась Суссонди, никто не знал.

A царь нагов наслаждается с ней в своем дворце и снова летает к царю Тамбе играть с ним в кости.

У царя был музыкант по имени Сагга. He зная, куда исчезла Суссонди, царь призвал к себе этого музыканта и сказал: «Иди и обойди сушу и море, разыщи царицу».

Музыкант взял денег на дорогу и, начав поиски с той деревни, что находилась за городскими воротами, дошел до города Бхарукаччхи. B это время тамощние купцы снаря- жали корабль Суванабхуми. Сагга подошел к ним и стал просить: «Я музыкант. Я заплачу вам и еще на вине буду играть, возьмите меня с собой». — «Ну хорошо», — согласились купцы и взяли его на корабль. A когда отплыли от берега и корабль побежал по волнам, купцы позвали музыканта и сказали: «Сыграй нам что-нибудь». — «Я бы сыграл вам, — сказал Сагга, но стоит мне заиграть, рыбы придут в волнение, и корабль ваш разобьется». — «Если играет смертный человек, — сказали купцы, — рыбы спокойны, сыграй нам». — «Ну, тогда пеняйте на себя», — сказал Car- га, настроил вину и, не заглушая своего прекрасного голоса музыкой, запел и заиграл.

Опьяненные звуками, рыбы задвигались, а одна макара прыгнула на корабль и разбила его. Саггасхватился за доску и, лежа на ней, по ветру доплыл до Нагадипы. Там он вышел на берег у самого дворца, возле дерева нигродха.

A царица Суссонди всякий раз, как царь нагов улетал играть в кости, выходила из дворца и бродила по острову. Встретив на берегу Саггу-музыканта, она узнала его. «Как ты попал сюда?» — удивилась царица. И музыкант все ей рассказал. «Не бойся», — успокоила его царица и, обняв, привела во дворец. Там она усадила его, накормила царской пищей, велела отмыть царской водой, одеть в царские одежды и украсить царскими благовониями и цветами. Потом она позвала его на царское ложе. Так она кормила его и с ним наслаждалась, пряча, когда возвращался царь нагов.

Спустя полтора месяца прибыли на этот остров купцы из Варанаси за водой и древесиной и высадились у дерева нигродха. Ha их корабле Сагга-музыкант вернулся в Варанаси и явился к царю, когда тот играл в кости. Взяв вину, Сагга заиграл на ней и произнес первую гатху:

Там и запах цвегов тимиры, там и шумящее море.

Далеко отсюда Суссонди, в сердце меня поразила царица.

Услыхав это, наг произнес вторую гатху:

Как переплыл ты море, как попал ты в Серуладипу,

Как удалось тебе, Сагга, с моей повстречаться Суссонди?

Тогда Сагга произнес три гатхи:

Когда с товаром купцы вышли в море из Бхарукаччхи,

Разбила макара их корабль, один на доске и спасся.

Благовонная, ласково встретив, меня обняла царица,

Словно добрая мать своего обнимает ребенка.

Потом она усладила меня питьем, одеждой и ложем.

Страстью блестели ее глаза. Знай это, Тамба.

После рассказа музыканта нага охватило отчаяние. «Даже в царстве нагов, — подумал он, — я не смог ее уберечь, зачем мне эта развратница». И, возвратив Суссонди царю, он исчез и с тех пор больше не появлялся.

Учитель, приведя этот рассказ и показав Благородные Истины, отождествил перерождения: *Тогда царем был Ананда, а царем нагов был я».

*Повсюду так и рыскают...» Эту историю Учитель, находясь в Велуване, рассказал о Девадатте.

Собравшись в зале дхармы, бхикшу рассуждали: «Братья, Девадатта — неблагодарный, и не признает добродетелей Благословенного*. B это время вошел Учитель и спросил: «Что вы тут обсуждаете, бхикшу?* Когда те объяснили, Учитель сказал: *He только теперь, о бхикшу, Девадатта неблагодарный, он и прежде был таким и никогда моих добродетелей не признавал*. И по их просьбе он рассказал историю о прошлом.

Давным-давно, когда в Варанаси царствовал Брахмадатта, Бодхисаттва возродился в образе слона и жил в Гималаях. Только вышел он из утробы матери, как был уже весь белый, словно слиток серебра, глаза его были, как драгоценные камни, как пять божественных лучей, рот — словно красная ткань, а хобот — как серебряная цепь, украшенная каплями красного золота. Ноги его были гладкие и блестящие, как будто покрытые лаком. Словом, все десять совершенств обрела его достигшая вершин красота природы.

Когда этот слон вырос, то все восемьдесят тысяч гималайских слонов собрались вокруг него и сделали его своим вожаком.

Ho увидел он в стаде грех, удалился от своих собратьев и стал жить один в лесу. Из-за его добродетелей прозвали его «добродетельный царь слонов».

Как-то один житель Варанаси бродил по лесу в поисках пропитания и забрел в гималайские леса. Там он заблудился и, в ужасе воздевая руки и громко причитая, метался по зарослям. Услыхав его крики, Бодхисаттва подумал: «Надо помочь в беде этому человеку». Проникшись состраданием, слон стал приближаться к нему. A человек, внезапно увидев слона, испугался и побежал. Тогда Бодхисаттва остановился. И человек остановился. Ho стоило Бодхиссат ве двинуться с места, человек снова бежал.

Ho вот слон еще раз остановился, и человек подумал: «Когда я бегу, этот слон останавливается, а когда стою, подходит. Видно, он не желает мне зла. Наверное, он хочет спасти меня». И, осмелев, человек замедлил шаг. Тогда Бодхисаттва подошел к нему и спросил: «Что ты кричишь, человек?» — «Почтенный, — отвечал тот, — я сбился с дороги, не знаю, в какую сторону идти, и боюсь здесь погибнуть».

Тогда Бодхисаттва привел его в свое жилище, накормил разными плодами и сказал: «Не бойся, я выведу тебя на дорогу, где ходят люди». И он посаДил человека к себе на спину и пошел. A человек этот, по природе коварный, подумал: «Если кто-нибудь спросит, надо будет рассказать про это». И, сидя на спине Бодхисаттвы, он старался запомнить приметы гор и деревьев, мимо которых проходил слон.

И вот слон вынес его из леса и, поставив на большую дорогу, ведущую в Варанаси, сказал: «Иди, человек, по этой дороге, а о том, где я живу, спросят тебя или не спросят, никому не рассказывай». И слон пошел к себе домой.

A человек этот вернулся в Варанаси и, проходя как-то по улице, где работали резчики по слоновой кости, сказал мастерам: «Что бы вы дали мне за бивни живого слона?» — «И ты еще спрашиваешь, — сказали резчики, — конечно, бивни живого слона гораздо дороже, чем мертвого».— «Тогда я принесу вам бивни живого слона», — сказал человек и, захватив острую пилу, отправился в те места, где жил Бодхисаттва.

«Зачем ты пришел?» — спросил слон, увидев его, — «Я, почтенный, несчастный бедняк, — отвечал тот, — жить мне не на что. Прошу тебя, дай мне один твой клык. Я продам его и на эти деньги буду кормиться». — «Ну что ж, дам я тебе клык, если у тебя есть чем отпилить». — «Я захватил пилу, почтенный». — «Ну отпиливай клык и бери». Слон подогнул ноги и лег, как ложится вол. И человек отпилил у него два главных клыка.

Тогда Бодхисаттва обхватил клыки хоботом и сказал: «Послушай, человек, не думай, что эти клыки мне не дороги. Ho всепроникающие клыки — клыки общего знания, с помощью которых можно постичь все дхармы, для меня в тысячу, в сто тысяч раз дороже. Да будут отданы эти клыки Для достижения общего знания». И он отдал человеку пару клыков.

Человек унес эти клыки и продал, а когда истратил все деньги, снова пришел к Бодхисаттве и сказал: «Почтенный, я продал твои клыки, но деньги пришлось раздать за долги, дай мне остатки твоих клыков».

«Хорошо, — сказал Бодхисаттва и отдал остатки своих клыков.

Человек продал их и опять пришел к слону. «Почтенный, жить мне не на что, отдай мне корни твоих клыков». — «Хорошо»,— сказал Бодхисаттва и лег, как прежде. A этот злобный человек по хоботу Великого Существа, как по серебряной цепи, взобрался на голову, словно на снежную вершину Кайласа, и стал пяткой бить по заросшим концам клыков, пока не оголил их. Тогда он выпилил корни и ушел.

И как только этот злодей исчез с глаз Бодхисаттвы, огромная, простирающаяся на двести девяносто четыре тысячи йоджан земля, которая выдерживала и тяжесть гор Сумеру и Юкагиры, и отвратительный запах человеческих нечистот, словно не смогла выдержать всех низменных качеств этого человека, треснула и разверзлась. Из трещины вырвалось пламя великого ада и как будто роскошной шерстяной тканью окутало этого предающего друзей человека, закружило и увлекло вниз.

Когда этого злого человека поглотила земля, божество дерева, жившее в этом лесу, стало размышлять: «Человека неблагодарного, предающего своих друзей, невозможно удовлетворить, даже подарив ему могущественное царство». И, разъясняя дхарму, божество огласило лес следующей гатхой:

Повсюду так и рыскают глаза неблагодарного,

Хоть землю всю ему отдай, он этим не насытится.

Так божество, огласив, показало дхарму. A Бодхисаттва прожил свой жизненный срок и возродился согласно карме.

Учитель сказал: «Не только теперь, о бхикшу, Дева- датта неблагодарен, он был таким и прежде».

Приведя этот рассказ для разъяснения дхармы, Учитель отождествил перерождения: «Тогда предающим друзей человеком был Деваоатта, божеством дерева — Capu- nymma, а добродетельным царем слонов был я».

ДЖАТАКА O HE СЛУШАЮЩЕМ СОВЕТОВ