Чартизм

В Англии в 30-е годы XIX в. была предпринята первая серьезная попытка выделения пролетариата из общедемократического потока и сплочения его в организацию со своей программой и требованиями. В 1836 г.

В феврале 1839 г. в Лондоне собрался первый чартистский конвент, обсудивший методы и формы борьбы за достижение Хартии. Среди делегатов возникли разногласия: одни (Ф. О'Коннор, Дж. О' Брайен) стояли за петиционную кампанию; другие (во главе с Дж. Гарни) полагали: «Есть лишь один способ добиться Хартии. Этот способ - восстание». 6 мая свитки Хартии, содержащие 1250 тыс. подписей, на громадных носилках были доставлены в парламент. Палата общин не спешила и только 12 июля приступила к обсуждению петиции. Внес ее радикально настроенный банкир В. Аттвуд, который сказал: «Великая петиция, не имеющая прецедентов в парламентской истории Англии, порождена страданиями, обидами, неправдами, несчастьями трудящихся классов народа - не только рабочих, но и торговцев, предпринимателей, ремесленников, фермеров...» Действительно, Хартия заключала в себе мощный заряд общедемократических ценностей, и пролетариат, выступив ее инициатором, шел в авангарде. Акт о бедных Аттвуд сравнил со злодеяниями из времен норманнского завоевания. Он, Аттвуд,- законопослушный подданный короны; никогда он слова не молвил поперек властей предержащих; он просит лишь, чтобы труженики могли жить своим трудом. Присутствовавшие не вняли его призыву и отвергли Хартию.

Молодой заднескамеечник, будущий знаменитый лидер консерваторов Бенджамин Дизраэли, хотя и поддержал большинство, выступил с речью, по-своему знаменательной: «Ему не стыдно заявить, что, как бы он ни осуждал Хартию, он сочувствует чартистам». Они составляют немалую часть его избирателей, и «никто не может сомневаться в том, что они трудятся в тяжелых условиях». Правительство не должно игнорировать недовольство миллиона с четвертью своих соотечественников, зло надо лечить.

Через несколько лет тот же Дизраэли, уже как писатель, выпустил роман с характерным заголовком «Сибилла, или Две нации», в котором яркими красками описал изысканную роскошь знати и убогое существование обитателей трущоб.

Между тем разочарованный. чартистский конвент, перебравшийся в Бирмингем, дебатировал вопрос - что же делать дальше? Небольшим большинством голосов на 12 августа была назначена всеобщая стачка. Масса оказалась не подготовленной к ней ни идейно, ни организационно. В назначенный день в стране прошли митинги, демонстрации и лишь кое-где забастовки. Правительство ответило арестами «зачинщиков», конвент разошелся, почти все лидеры оказались за решеткой. С целью освобождения одного из них, Винсента, заключенного в тюрьме Ньюпорта в Южном Уэльсе, решено было предпринять вооруженную акцию. Отряд рабочих предпринял нападение на тюрьму, но был рассеян войсками и полицией.

Накал событий привел к размежеванию в чартистских рядах; последние представители радикалов покинули их. В июле 1840 г. в Манчестере была организационно оформлена Национальная чартистская ассоциация с регулярными взносами и ячейками («классами») по десять человек. Новая петиция (3,3 млн. подписей) была отвергнута парламентом в мае 1842 г. В ответ в Манчестере, во всем Ланкашире и соседних графствах, Шотландии, Уэльсе и Лондоне прокатилась волна стачек; но долго продержаться рабочие не могли, нужда заставила их вернуться на фабрики и заводы. Начался разброд среди лидеров. Ловетт предложил сосредоточиться на образовательных целях. О'Коннор выдвинул популярный лозунг возврата рабочих на землю. План оказался несбыточным из-за нехватки средств; Земельное общество О'Коннора обанкротилось, сам он разорился. Часть рабочих сосредоточилась на деятельности потребительской кооперации. В 1844 г. группа энтузиастов основала в городе Рочдейл (Рочдейлские пионеры) кооперативную лавку, развернувшую успешную торговлю по приемлемым ценам, и кооперативное движение стало разрастаться, как снежный ком.

Третий и последний подъем чартизма пришелся на 1847-1848 гг. и развивался в иных условиях - отмены хлебных законов, подешевления продовольствия и вместе с ним и жизни. Всколыхнули рабочих вести о революции в Европе. Руководители чартистов утверждали, что им удалось собрать под новой петицией 5 млн. подписей. На день внесения ее в парламент (10 апреля 1848 г.) была назначена грандиозная манифестация. Правительство спешно провело закон об охране короны, стянуло в столицу сильные отряды войск, объявило набор специальных констеблей (в число которых записался принц Луи Наполеон Бонапарт, будущий император французов) и запретило шествие к зданию Вестминстера. О'Коннор обратился к участникам многолюдного митинга с просьбой не бросать открытого вызова властям. Его послушались, толпа разошлась.

Это было воспринято как признак слабости. Палата вновь отвергла петицию; движение пошло на убыль. Нельзя, однако, считать запреты и репрессии основной и даже значительной причиной спада. Великобритания вступила в полосу серьезных социальных реформ. В либеральной партии все громче звучал голос Вильяма Юарта Гладстона. Б. Дизраэли возглавил группировку «молодых тори». В верхней палате трудился знаменитый филантроп лорд Шефтсбери. Под несомненным влиянием чартизма окрепли тред-юнионы. В правящих кругах росло убеждение, что от принципа невмешательства государства в социальную жизнь надо отказаться и, хочешь - не хочешь, законодательно обозначить пределы эксплуатации.

Чартизм не исчез без следа. Он продолжал существовать до 1854 г. в лице Союза братских демократов во главе с Эрнестом Джонсом, членом которого состоял молодой Ф. Энгельс. Это была классовая организация, провозгласившая социализм своей целью. Но ее теоретическое созревание сопровождалось сокращенностью числа приверженцев; массы отдавали предпочтение тред-юнионистскому движению. Вера в возможность улучшения своей участи в рамках существующего строя не была поколеблена; напротив, деятельность парламента способствовала ее упрочению. И в дальнейшем революционная струя в общественном движении Англии, существовавшая в виде социалистических обществ, а позднее и партий, в широкий поток не превратилась, а воплощение в жизнь социалистических идей мыслилось реформистским путем.

В парламенте обе партии, виги и тори, не могли игнорировать подступавшие со всех сторон социальные проблемы: и в той, и в другой реформаторы противостояли традиционалистам, так что отдельные группировки по своим взглядам стояли ближе к единомышленникам в рядах «соперника», нежели к «собственным» ретроградам. Минули времена бесспорного долголетнего преобладания (а значит, и правительственной монополии) той или другой (виги-1715-1770; тори -1770-1830). Теперь правительство часто опиралось на крошечное большинство, а то и вовсе его не имело.

Гораздо чаще, нежели раньше, стали образовываться так называемые королевские комиссии по обследованию жизни и труда тех или иных слоев населения; в них сотрудничали представители обеих партий, а доклады комиссий, публикуемые в виде Синих книг, открывали перед общественностью такие ужасы, что прятать их под сукно было просто невозможно. При смене правительств нередко случалось так! что новый кабинет доводил до конца (правда, обычно в несколько видоизмененном виде) итоги расследований и законопроекты, начатые его предшественником. Понятие соперничества стало постепенно уступать представлению о партнерстве в одном деле. На оппозицию стали смотреть как на поставщика альтернативных идей, постепенно и все чаще ее стали именовать, по аналогии с правительством, «оппозицией его (ее) величества». Позднее этот термин приобрел значение конституционного, ее лидер превратился в важную фигуру государственной иерархии, а взгляды оппозиции стали рассматриваться как вклад в копилку государственных идей.

В 1835 г. было покончено с сохранившимся со средневековья хаосом в местном самоуправлении. По акту о муниципальной реформе возникли избираемые налогоплательщиками муниципальные советы, которые постепенно взяли в свои руки контроль за жилищным строительством, мощением и уборкой улиц, их освещением, отоплением домов, снабжением газом и водой, полицейской службой.

В 30-40-е годы королевские комиссии дважды выступали с отчетами об условиях труда на фабриках и шахтах, потрясших общественность: малыши 7-8 лет работали в духоте текстильных предприятий с 6 утра до 8.30 вечера; были помещены рисунки, изображавшие женщин и детей в лохмотьях, которые ползком толкали вагонетки с углем, ибо высота штреков не позволяла им выпрямиться. Одновременно с урегулированием продолжительности рабочего дня детей и подростков (1833) был введен институт фабричных инспекторов, несколько обуздавший особо рьяных «потовыжимателей». Через десять лет был запрещен труд женщин и детей под землей. В 1847 г. вступил в силу акт, вводивший 58-часовую неделю для женщин и подростков на всех производствах. Неторопливо шел прогресс социального законодательства, но все же оно отвоевывало все новые позиции.