Завоевание Аккона мусульманами. 1248-1291 гг.

Жан Жоанвиль

ПЕРВЫЙ ПОХОД ЛЮДОВИКА IX СВЯТОГО В ЕГИПЕТ, ЕГО ПЛЕН И ОСВОБОЖДЕНИЕ.

1248-1254 гг.

(между 1304 и 1314 гг.)

Посвящение от автора

Благороднейшему, превосходнейшему и могущественнейшему королю Людовику', сыну короля Франции, Наварры, Шампани и Бри, графу Палатину - Жан, сир Жоанви- ля, сенешаль Шампани; да наградит вас по моим молитвам Иисус кроткой и всецельной любовью и спасением: ^{[111] [112]}

Благороднейший и могущественный государь, вам известно, что я писал по поручению покойной вашей матери¹, моей прекраснейшей дамы, да простит ей Бог, а поручила она мне потому, что в то время питала ко мне большую любовь, а также и потому что ей было известно, как я любил и верно служил вышеупомянутому королю, св. Людовику, и следовал за ним во многие места и города. Она меня просила и молила убедительнейше, как только могла, чтобы я написал и составил книжку и рассказ о достойных и святых делах государя короля св. Людовика. Я обещал то почтительнейше и исполнил, как мог. Так как вы, превосходнейший и могущественный государь, старший сын и наследник, вступивший на престол после смерти отца, то я вам и посылаю эту книжку, зная, что никому из живущих более вас она не должна принадлежать. Да воспользуетесь вы и все прочие, которые ее прочтут или послушают, как другие станут читать, подражая деяниям и примерам, находящимся в ней; и да почтим и исповедуем Бога нашего творца.

¹ То есть Иоанны, королевы Наваррской, жены Филиппа IV Красивого (ум. в 1304 г.).

ИСТОРИЯ

СВЯТОГО ЛЮДОВИКА, IX ЭТОГО ИМЕНИ, КОРОЛЯ ФРАНЦИИ, НАПИСАННАЯ ЖАНОМ,

СИРОМ ЖОАНВИЛЯ, ВЕЛИКИМ СЕНЕШАЛЕМ ШАМПАНИ

Пролог

Во имя святой, державной Троицы, Отца и Сына и Св. Духа, аминь! Я, Жан, сир Жоанвиля, великий сенешаль Шампани, писал и предавал памяти жизнь и святые дела и слова достойной и святой памяти государя св. Людовика, короля Франции, как то видел и слышал в течение целых 6 лет (1248-1254 гг.), сопровождая его в святом походе и пилигримстве за море (то есть в Египетском походе) и после того при нашем возвращении. Книжка же эта делится на две части. Первая часть говорит и поучает, как государь король Людовик Святой жил и правил Бога ради и нашей матери святой церкви и к выгоде и пользе своего государства. Вторая часть гласит о его великих рыцарских и военных подвигах, как они совершались друг за другом, чтобы тем назидать и воспитывать всякого, кто будет читать о них или слушать читанное другими. Из всего этого можно видеть и ясно разуметь, что не было человека в его время, от начала царствования и до конца, который жил бы так праведно и свято, как он. При всем том, мне кажется, что для него сделали не довольно, ибо не причислили его к лику мучеников за те страдания, которые он перенес во время своего крестового пилигримства, в течение шести лет, которые я провел в его сообществе. Подобно тому, как наш Господь Бог умер за человеческий род (l’umain lignage) на кресте, и добрый король св. Людовик умер крестоносцем в Тунисе. А так как никакое благо не может быть предпочтено мудрости души, то по этой причине я начну с первой части, которая говорит о его поучениях и святых словах и потому составляет духовную пищу.

Первая часть

Первая часть, занимающая в издании Петито всего 20 страниц размером ^[113]I_s бумажного листа, из 340 страниц всей книги, сообразно сказанному автором в прологе, представляет собой сборник анекдотов и изречений Людовика IX, заимствованных из различных периодов его жизни и ничем не связанных между собой, кроме общей цели автора передать характер своего героя.

ЖАН СИР ЖОАНВИЛЬ (JEHAN JOINVILLE.

Вторая часть

Начало второй части посвящается отдельным событиям первого периода правления Людовика IX до похода в Египет, преимущественно его феодальным войнам с вассалами; рассказав последнюю войну Людовика IX с английским королем Генрихом III, который вступил в союз с французским графом де ла Марша, автор обращается к Крестовому походу Людовика IX.

После этих дел (то есть войн с баронами) случилось королю впасть в тяжкую болезнь в Париже (1243 г.) и он был в таком состоянии, что одна из дам, которая смотрела за ним во время болезни, сочтя его умершим, хотела покрыть ему лицо и объявила, что он умер. Но, по Божественному соизволению, другая дама, стоявшая с другой стороны кровати, не потерпела, чтобы лицо короля было таким образом закрыто и чтобы его похоронили, и утверждала постоянно, что он еще жив. Пока спорили эти дамы, наш Господь проявился в нем и возвратил ему язык. И добрый король потребовал, чтобы ему принесли крест, что и было исполнено. И когда добрая дама, его мать (Бланка) узнала, что он заговорил, она обрадовалась так, что не могла быть более рада. Но, увидев его крестоносцем, она была поражена, как будто бы он умер.

Но несмотря на то, добрый король принял крест и вместе с ним Роберт граф Ар- тоа, Альфонс граф Пуатье, Карл граф Анжу, впоследствии король Сицилии; все трое были братья короля (далее следует список других графов и баронов, принявших крест). В их обществе находился и я, Жан Жоанвиль, как двоюродный брат мессира (господина) Гоберта Апрмонтского и его братьев; мы переплыли море на небольшом судне, нанятом нами вместе. Нас было 20 рыцарей, из которых десятерых содержал я, и он столько же. И было это после Пасхи в год благодати тысяча CCXLVIII (1248). А до своего отправления я созвал своих вассалов и подданных в Жоанвиле, и они пришли ко мне накануне самой Пасхи, в тот самый день, когда родился мой сын Иоанн, сеньор Анкарвилля, от первой жены, сестры графа Гранпре. Всю неделю я устраивал праздники и пиры с моим братом владетелем Вокелура и с находившимися там богатыми людьми той страны, и после говорили они, что мы хорошо ели, пили и распевали, и все были рады со своей стороны. Когда же наступила пятница, я сказал им: «Господа, да будет вам известно, что я отправляюсь за море. Не знаю, возвращусь ли я или нет. Потому, если найдется кто-нибудь,

Шлем Хайме I Завоевателя (слева), короля Арагонского (1213-1276). Эфес меча Фердинанда III (справа), короля Лиона (1230-1252)

кого я оскорбил и кто желал бы пожаловаться на меня, то пусть он выступит вперед. Я хочу удовлетворить такого, как имею обычай всегда так поступать с теми, которые жалуются на меня и на моих людей». И таким образом я поступал, как то знают все в той стране и на моих землях. А чтобы не иметь споров, я верил всему, что они представляли, без возражений. Делал же я то для того, потому что не желал отнимать и одного денария несправедливо. Для своих расходов я заложил своим друзьям большое количество земель, так что у меня осталось не более 1200 ливров поземельного дохода. Госпожа же мать моя еще жива и в качестве вдовы пользовалась большей частью моего имущества. Я отправился с 10 рыцарями, как то сказано выше, и с тремя знаменами. И рассказываю я все это, чтобы вы видели, что если бы не помощь Божия, то я не перенес бы такой тяжести в течение 6 лет, которые я провел в странствовании по святым местам...

Знайте, что перед своим отправлением король потребовал всех баронов Франции в Париж и приказал им дать присягу и клятву (foy et hommage) в том, что они сохранят верность его детям и не предпримут ничего дурного во время его пилигримства в заморскую страну. Он потребовал к себе также и меня. Но я, не будучи его подданным^[114], вовсе не хотел давать присяги при том я не имел намерения оставаться дома. Когда же я хотел отправиться и пуститься в дорогу, я послал за аббатом Шеминона, которого считали в то время разумнейшим из всего ордена белых, чтобы примириться с ним. Он снарядил меня, подвязал шарфом и вложил в руки посох. И после того я отправился из Жоанвиля и больше не входил в него до самого возвращения из пилигрим- ства в Св. землю. Прежде всего я совершил странствование в соседние местечки, а именно, в Блекур к св. Урбану, и другие, находившиеся поблизости Жоанвиля; ходил же я пешком, босоногий и в рубашке. И когда я возвращался из Блекура к св. Урбану, мне пришлось проходить мимо замка Жоанвиля, и я не смел обернуться к Жоан- вилю, опасаясь испытать слишком большую грусть; и сердце мое почувствовало жалость, ибо я там оставлял своих двух детей и удалялся от своего прекрасного замка Жоанвиля, страстно любимого мной. И меня повлекли дальше граф Салебрюль, мой спутник, и мои люди и рыцари, и мы обедали в Фонтень-Аршевек, перед Донжё. И там аббат св. Урбана - да будет к нему милостив Бог - дал мне и моим рыцарям прекрасные подарки. И потом мы простились с ним и пошли прямо к Озонну; там мы поместили себя и вооружение на суда на Соне до Лиона, а наши лошади и боевые кони были ведены под уздцы вдоль берегов реки. И когда мы прибыли в Лион, там мы вошли в Рону, чтобы плыть к Арлю. Припоминаю, что под Роной мы встретили замок Рош-Пюи, разрушенный королем, потому что владетель (sire) этого замка по имени Рожье пользовался дурной славой за то, что он разгружал и грабил всех проходивших мимо купцов и пилигримов. В (1248 г.) сели мы на корабль в Марселе, при этом открыли борт, чтобы ввести наших лошадей. Когда же мы все взошли, борта были снова заколочены и забиты, как будто бы из корабля хотели сделать винную бочку; а в море борта бывают в воде. Тотчас хозяин корабля закричал своим людям, которые находились на носу: «Все ли готово? Можем ли отправляться?» И они отвечали, что совершенно готово. Когда же вошли священники и клерики, их отвели на верх корабля и приказали им славословить Бога, дабы он нас всех благополучно препроводил. И все запели прекрасную песнь: «Veni creator spiritus» до самого конца. И во время пения моряки подняли, с Богом, паруса. Ветер раздул их, и скоро мы потеряли из виду землю, так что видели около себя одно море и небо; с каждым днем мы удалялись от того места, из которого выехали. И при этом я желал бы сказать, что тот весьма безумен, кто знает, что он отнял что-нибудь у другого, имеет на душе смертный грех, и, несмотря на то, пускается на такую опасность. Ибо, засыпая вечером, никто не уверен, что он не очутится к утру на дне морском.

Далее автор описывает, как у африканских берегов они не могли продвигаться вперед и все оставались в виду одной горы; как по совету священника они избавились от этих чар процессией и наконец прибыли к о. Кипр, где нашли Людовика IX, поспевшего раньше приехать и озабоченного заготовлением съестных припасов, чтобы как можно скорее отплыть в Египет.

Во время пребывания короля на Кипре великий хан (татарский) отправил к нему посольство, которое говорило ему ласково и приветливо, хотя он того и не требовал. Между прочим хан Татарии поручал сказать ему, что он совершенно готов к его услугам и поможет ему завоевать Святую землю и освободить Иерусалим из рук сарацин и язычников. Король благосклонно принял это посольство и отправил от себя послов к тому хану Татарии, которые и оставались там два года. Король препроводил к хану Татарии палатку в виде часовни и богато убранную. Палатка была обтянута пурпуром. Сделал же он это, чтобы посмотреть, нельзя ли склонить хана Татарии к нашей вере. Он украсил палатку изображением Благовещения Девы Марии Богородицы. И эту палатку отвезли двое из братии миноритов, знавшие сарацинский язык; король послал их с тем, чтобы они убеждали и наставляли их для уверования в Бога. После возвращения они явились к королю, думая найти его в Акре; но он был в Цезарее. Тогда они вернулись во Францию. Весьма любопытно было бы рассказать, как были приняты другие послы, отправленные королем к варварам; я слышал их рассказы королю, и они сами мне рассказывали о том по моей просьбе. Но я не буду передавать этого теперь, чтобы не прервать изложения главного предмета.

Вы должны знать, что во время моего отправления из Франции я имел дохода не более 1200 ливров: и я взял на себя содержание десяти рыцарей с тремя знаменами, как о том мной сказано выше. Когда же я прибыл к о. Кипру, у меня оставалось после уплаты за корабль всего 240 ливров золотом и серебром. И многие из моих рыцарей говорили мне, что они меня оставят, если я не достану денег. Тогда моя смелость несколько поколебалась, но я продолжал надеяться на Бога. Добрый король, св. Людовик, узнав о моем неприятном положении, послал за мной, взял меня к себе и дал 800 ливров. И я возблагодарил Бога, ибо имел теперь денег больше, чем нужно.

Затем автор делает отступление с целью представить состояние Востока во время прибытия Людовика IX в Египет и говорит о войне между египетским султаном и султаном Дамаска, которая совпала с прибытием крестоносцев к берегам Египта; египетский султан находился

Грамота Людовика IX. Окружена печатями вельмож, также подписавших ее. Париж. Национальный архив

потому в это время в Сирии. Объяснив это обстоятельство, автор описывает сам переезд Людовика с Кипра в Египет и высадку крестоносной армии вблизи Дамиетты: наш автор был в числе первых, вступивших на берег; сарацины сопротивлялись слабо и бежали; наконец, подошла галера, везшая знамя Сен-Дени, и оно было благополучно перенесено на берег. Король остался последним.

Когда добрый король св. Людовик узнал, что знамя Сен-Дени на берегу, он оставил судно, бывшее уже близко от берега, и не хотел ждать, чтобы оно совершенно подплыло, и потому бросился в море в противность убеждениям находившегося при нем легата и очутился по плечи в воде. Так он вышел с щитом на шее, шлемом на голове и с мечом в руке. Подойдя к своим людям, он увидел сарацин с той стороны и спросил, что это за люди. Ему отвечали, что турки и сарацины. Он хотел броситься на них один; но приближенные удержали его и заставили подождать, пока все люди не займут своих мест и не вооружатся.

Тогда сарацины отправили посла к своему султану Куллону (Неджмеддин) возвестить о прибытии короля и посылали три раза.

Но не было никакого ответа, ибо султан был болен. Тогда сарацины оставили город Да- миетту, полагая, что султан умер. Король, узнав о том, выслал вперед одного из своих рыцарей до самой Дамиетты. И вскоре рыцарь возвратился к королю и донес ему, что султан действительно умер, а сарацины бежали, и он сам даже был в их домах. Тогда король позвал легата и всех прелатов армии, и они пропели «Te Deum laudamus» до самого конца. После того он сел на коня, затем и все его люди; и мы отправились расположиться перед Дамиеттой. Турки, получив неверное известие, удалились слишком поспешно и не сломали мостов, построенных ими на судах, что могло бы нам причинить большое неудовольствие. Зато они повредили нам в другом отношении: подложив огонь в нескольких местах рыночной площади (la Soulde), где находились все товары и ценные вещи, все это они сожгли с намерением, чтобы мы не могли двинуться далее. Это было то же самое, если бы кто-нибудь завтра поджег малый мост в Париже, от чего да избавит нас Бог.

Но мы можем сказать самим себе, какую милость оказал нам Господь, наш создатель,

оградив нас от опасности и от смерти при нашей высадке, когда мы радостно бросились на своих врагов, сидевших на лошадях; какую большую милость доставил нам всебла- гий Господь, предав в наши руки Дамиетту, без малейшей опасности для нас. Мы никогда не овладели бы ею, если бы не принудили к тому голодом. Милость велика, мы можем это сказать, и всякий то видит ясно. Король Иоанн (Бриеннский, в 1219 г.) при наших предшественниках взял некогда Дамиетту голодом. Но я сомневаюсь, чтобы благий Господь мог сказать о нас то же, что он сказал о сынах Израиля, когда он извел их в Обетованную страну. Упрекая их, он говорил: «Et pro nihilo habuerunt Terram desiderabelem», и так далее. А сказал он так, потому что они забыли его, несмотря на все его милости. Он спас их, избавил от пленения фараонского и дал им землю обетования. Так он скажет после и о нас, когда мы забудем его, и как то будет объяснено ниже.

Начну с самого короля, который созвал всех баронов и прелатов и по прибытии их спрашивал у них совета: как поступить с имуществом, которое они нашли в городе Дамиетте, и каким образом его раздать. Патриарх (Фулько Иерусалимский), находившийся там, говорил первым и сказал: «Государь, мне кажется, было бы полезно, если бы вы удержали за собой весь хлеб, жито, рис и другие съестные припасы; а чтобы город не был разграблен, объявите по войску, что все движимое должно быть доставлено в дом легата под страхом отлучения». Все бароны и другие согласились с тем, и так было поступлено. Оказалось, что все снесенное в дом легата не превышало ценностью 6 тысяч ливров. И когда все было собрано в доме легата, король и бароны отправили за именитым выборным мессиром Жаном Валери. И когда он явился, король сказал ему, как он поступил по совету баронов, и что легат одолжит ему 6 тысяч ливров, во что оценено все имущество, снесенное в его дом; а он употребит эти 6 тысяч, где то окажется нужным и более выгодным. «Государь,- отвечал ему выборный,- я благодарю вас всенижайше за честь, которую вы оказываете мне; но не сердитесь, я не приму этого предложения. С помощью Божьей я никогда не откажусь от добрых древних обычаев, которых держались наши предшественники в Св. земле. При овладении каким-нибудь неприятельским городом или при взятии большой добычи одна треть найденного в городе принадлежит королю, а две трети - пилигримам. Король Иоанн при взятии Дамиетты (1219 г.) крепко держался этого обычая. И, как я слышал от старых людей, король Иерусалимский, предшествовавший королю Иоанну, соблюдал этот обычай без малейшего отступления. Но подумайте, не предпочтете ли вы вручить мне две части хлеба, жита, риса и других вещей, удержанных вами, и я с большей охотой раздам все это пилигримам, во славу Божью». Королю не понравился этот совет, и так дело осталось. Но многие были весьма недовольны королем за то, что он нарушил добрые старые обычаи^[115].

Королевские люди, устроившись удобно и разместившись в городе Дамиетте, начали закладывать свое имущество купцам, которые следовали за армией с хлебом и товарами и продавали им все необходимое по самой дорогой цене. Слух о том распространился по чужим странам, и издалека начали свозить съестные припасы в армию; все это причинило великое зло и ущерб. Бароны, рыцари и другие, которым следовало сохранять свое имущество и беречь его на черный день, давали друг другу пиры и наслаждались обилием яств. Простой же народ наносил оскорбления женщинам и девицам. А королю приходилось давать удовлетворение всем жаловавшимся на его людей и начальников. Сам добрый король говорил мне, что на полет камня от его палатки были устроены дома разврата (bordeaux), содержимые его людьми. Было много и других зол, каких никогда прежде не видывали в армии.

Бланка Кастильская и Людовик IX Святой. Париж. Музей Клюни

Далее автор описывает различные действия турок, которые тревожили крестоносцев, остававшихся на месте весьма долго, до самого конца 1249 г., поджидая прибытия брата Людовика IX, Альфонса Пуату. Наконец, Альфонс прибыл в декабре 1249 г., и тогда состоялось совещание о том, куда идти. Многие предлагали напасть на Александрию, но брат короля, граф Артоа, настаивал на необходимости овладеть Каиром говоря, что «для умерщвления змеи нужно раздавить ей голову». Мнение графа было принято, и войско, оставив королеву Маргариту с гарнизоном в Да- миетте, тронулось далее вверх по рукаву Нила, постоянно сталкиваясь с мусульманами; наконец, 19 декабря крестоносцы подошли к городу Мансуре, отделявшемуся от них каналом Ашмуном; по ту сторону канала стояла мусульманская армия под начальством Сцецедуна (Факреддин), которого пожаловал в рыцари император Фридрих II. Султан Неджмеддин умер незадолго до этого времени, а на престол вступил его сын Туран-шах. Затем следует описание самой осады Мансуры: христиане строят машины, стоя на берегу, противоположном крепости, и стараются под их прикрытием навести мост через канал; мусульмане со своей стороны перевозят отряды и беспокоят христиан с тыла, употребляя все усилия, чтобы уничтожить осадные работы христиан.

Однажды вечером (это было уже в начале 1250 г.) турки подвели машину, которую они называют камнеметательницей (la perriere); она могла причинять страшное зло, и установили ее против нашей башенной машины (chaz chateilz), которую сторожил в эту ночь Готье де Кюрель вместе со мной. Из своей машины они бросили на нас в изобилии греческий огонь (feu gregois), вещь самую ужасную, какую когда-либо я видел. Когда добрый витязь Готье, мой товарищ, заметил этот огонь, он закричал и сказал нам: «Мы погибли безвозвратно; если они подожгут нашу машину, то и мы сгорим; если же мы ее оставим, нам будет стыдно. Я же думаю, что нас теперь никто не может спасти, кроме Господа Бога; а потому советую всем, каждый раз, когда они пустят в нас греческим огнем, бросаться на локти и на колени и взывать к всемогущему Богу о помиловании». Лишь только турки бросили огонь в первый раз, мы легли на локти и на колени, как то нам советовал добрый человек. И упал огонь в этот раз между наших двух машин, на место, которое вырыли наши люди, чтобы отвести реку в сторону. Этот огонь был потушен немедленно человеком, которого мы имели при себе на такой случай. По наружности этот огонь был таков, что издалека представлялся величиной с винную бочку и сзади имел хвост в несколько фут. Он производил такой шум, как будто бы молния падала с неба, и представлялся мне огромным драконом, летящим по воздуху; свет его был так силен, что в нашей армии делалось светло, как днем, таково было его пламя. В эту ночь они три раза бросали греческий огонь из камнеметательницы и четыре раза при помощи арбалета с башни. И всякий раз, когда наш добрый король святой Людовик видел как они бросают огонь, он кидался на землю и протягивал руки, поднимая лицо к небу. И он взывал громким голосом к нашему Господу и говорил, плача, со слезами: «Господи (beau sire), Иисусе Христе, спаси меня и людей моих!» И поверьте мне, его добрые молитвы и просьбы послужили нам в помощь. Кроме того, всякий раз, как огонь падал перед нами, он посылал к нам одного из своих камергеров (chambellans), чтобы узнать, в каком мы положении и не истребил ли нас огонь.

Далее следует описание других случаев, более удачных для сарацин и несчастных для крестоносцев: турки успели сжечь главные осадные орудия христиан.

Видя это (то есть истребление своих машин), король и все его люди были весьма смущены, и король созвал своих баронов, чтобы посоветоваться, как действовать. И увидели они совершенную невозможность перебраться на другую сторону к сарацинам: ибо наши не могли с такой поспешностью строить, как те разрушали. Тогда мессир Гум- берт из Божё, коннетабль Франции, сказал королю, что к нему явился какой-то бедуин и сказал, что если ему дадут 500 византийских золотых, то он покажет нам хорошее место для перехода вброд на лошади. Король отвечал, что совершенно согласен на это, но пусть коннетабль проверит истину его показания; но этот человек не хотел показывать брода до тех пор, пока ему не дадут обещанные деньги. Тогда король распорядился, чтобы герцог Бургундский и богатейшие люди из Палестины, бывшие в согласии с ним, остались охранять лагерь против сарацин; а он сам вместе с тремя братьями, графом Пуатье, графом Артоа и графом Анжу, впоследствии королем Сицилии, как я уже сказал о том, и со своими конными людьми пойдут посмотреть и испытать брод, который им укажет бедуин. Назначили для того первый день поста, и когда он наступил, мы сели на лошадей и отправились к месту брода, все в полном вооружении. На пути некоторые ехали слишком близко к берегу, а земля была вязкая и рассыпалась, так что они оборвались в реку вместе с лошадьми и утонули. И король, заметив то, указал на них другим, чтобы они остереглись и не упали. Между прочими обвалился и утонул мессир Жан Орлеанский, мужественный витязь, несший знамя армии. Когда мы подъехали к броду, на другой стороне реки стояло по крайней мере 300 конных сарацин, охранявших проход. Вступив в реку, мы нашли брод хорошим и дно крепким и, направившись вверх по реке, успели перебраться на другой берег, благодарение Богу, без всякой опасности. Когда же сарацины завидели нас, они ускакали с великой поспешностью.

До отправления, король определил, чтобы тамплиеры составляли авангард, а граф Артоа, его брат, вел второй отряд. Но едва граф Артоа переправился через реку вместе со своими людьми и заметил, что сарацины бегут перед ними, он пришпорил лошадей и пустился вслед за сарацинами. Но авангард стал удерживать графа Артоа, который не смел отвечать ему из страха перед Фулько Нельским, державшим его лошадь под уздцы. Но мессир Фулько не расслушал того, что тамплиеры говорили графу, ибо он был крепок на ухо, и закричал громким голосом: «Ура, ура!» (or a eulx, or a eulx). Тамплиеры, видя то, считали бы себя пристыженными и обесславленными, если бы они допустили графа Артоа идти вперед. Тогда они изо всей силы пришпорили коней и, следуя за бежавшими сарацинами, ворвались вслед за ними в город Мансуру (Massourre) и далее на поля, раскинувшиеся перед Вавилоном (Каиром). Когда они хотели повернуть назад, турки, пользуясь узкими улицами, начали осыпать их стрелами и камнями. При этом были убиты граф Артоа, сир Куси по имени Рауль и многие другие рыцари, в числе 300. А тамплиеры, как говорил мне сам магистр (le maiste capitaine), потеряли до 280 (quatorze vingts) вооруженных и конных людей. В то же время я, мои всадники и пешие люди увидели слева огромное число турок, изготовлявшихся к бою, и немедленно бросились на них. Преследуя их, я заметил одного рослого сарацина, садившегося на коня, между тем как другой всадник держал коня под уздцы. Пока сарацин брался за седло, чтобы сесть, я пронзил его мечом так глубоко, что он пал мертвым на месте. Когда его всадник увидел, что господин погиб, он бросил его и коня и напал на меня сзади, ударив своим мечом между плеч с такой силой, что я сунулся на шею лошади, а он меня схватил так крепко, что мне не было возможности обнажить свой меч, которым я был подпоясан. Но я успел овладеть другим мечом, висевшим на седле и принесшим мне в ту минуту большую пользу. Заметив, что я держу меч в руках, он извлек свой, за который я ухватился, и отступил от меня.

Следует описание других отдельных схваток передового отряда, в котором находился наш автор, подвергая несколько раз свою жизнь опасности; горстка христиан рассыпалась по полю, окруженная многочисленной армией, и совершенно погибла бы, если бы к тому времени не переправился вброд сам король и не поспешил к ним на помощь.

Вдруг вижу я: идет король и с ним его люди; они спешат при страшном громе труб, рогов и рожков. Король остановился на одном возвышении вместе со своей пехотой, желая им что-то сказать. И уверяю вас, что я никогда не видел такого прекрасного воина; он казался выше всех. На голове у него был чудный позолоченный шлем и в руке меч немецкой работы. Когда он остановился, его рыцари увидели, что другие всадники и люди короля схватились с турками: они бросились также вперед вместе с прочими. И знайте, что в этот раз были совершены такие подвиги с обеих сторон, каких еще не видали никогда во все время заморских походов (veage d’oultre mer, то есть Крестовых). И никто не стрелял из луков, арбалетов и других метательных орудий, но бились телом к телу, поражая палицами, мечом, древками копий и перемешавшись друг с другом. Я только смотрел и выражал сожаление со своими рыцарями, что мы не участвовали в деле вместе с прочими, хотя мы были покрыты ранами наравне с другими. Но вот ко мне является мой оруженосец, убежавший вместе с моим знаменем; он подвел мне одного из моих горячих боевых коней, и я тотчас сел на него и стал рядом с королем. Там же был мессир Жан Валери, который видел, что король хочет удариться в битву: и он ему советует взять направо, к реке, на случай опасности, чтобы иметь возможность получить вспомоществование от герцога Бургундского и его армии, которая охраняла лагерь, оставленный нами на другой стороне реки; а также и с той целью, чтобы наши люди могли освежиться и испить воды. Жара же была чрезмерная. Король приказал созвать своих баронов, рыцарей и других людей совета, находившихся в битве с турками. И когда они явились, он спрашивал, что теперь делать. И многие отвечали, что добрый рыцарь, мессир Жан Валери, находившийся с ним, давал весьма хороший совет. Тогда по совету того Валери, признанному многими за хороший, король удалился вправо к реке. И вот приходит мессир Гумберт из Божё, коннетабль Франции, и говорит королю, что его брат, граф Артоа, окружен в одном доме в Мансуре и чудесно защищается: но при всем том ему нужна помощь и он просит короля пособить ему. И король сказал: «Коннетабль, поспешайте вперед, я последую за вами». И я, Жоанвиль, говорю коннетаблю, что желаю быть одним из его рыцарей и отправлюсь за ним, за что он меня поблагодарил от всего сердца. И немедленно каждый из нас дал шпоры и помчался на Мансуру, в пыл битвы с турками. И многие из наших отделились от других и скакали врознь, рассеявшись между силами турецкими и сарацинскими.

Вот вскоре является один из пехотинцев к коннетаблю, с которым был и я, и говорит, что король окружен турками и находится в великой опасности. Мы перепугались и почувствовали великий страх: ибо между нами и тем местом, где турки окружили короля, стояло, по крайней мере, тысяча или тысяча двести турок, а нас было всего шесть человек. Тогда я говорю коннетаблю, что так как мы не имеем возможности проникнуть через массу турок, то лучше обойти их сверху. Так мы и сделали. По дороге нам встретился ров между нами и сарацинами. И знайте, что если бы они обратили внимание на нас, то мы были бы все немедленно перерезаны; но они поджидали короля и другие главные отряды; притом они приняли нас за своих. Таким образом, мы прибыли к реке и, проходя между ею и дорогой, увидели, что король отступил вверх по реке, а турки подводят новые отряды. И турецкие войска сразились с королевскими у самой реки, и было то зрелище достойное сожаления: ибо большая часть наших, которые были послабее, задумали перейти на другую сторону, к лагерю, где находился герцог Бургундский; но это было невозможно, так как их лошади много уже трудились и потеряли силу, и ко всему тому была страшная жара. Спустившись ниже вдоль реки, мы увидели, что вода была вся покрыта пиками, копьями, щитами, людьми и лошадьми, которые погибали и тонули. Когда мы увидели печальную участь, постигшую наших людей, я сказал коннетаблю, что нам следует остаться у реки для охранения небольшого плота, который там находился. «Ибо, - прибавил я, - если мы бросим это место, то они нападут на короля с этой стороны; если же они окружат наших с двух сторон, то нам будет уже слишком худо». Так мы и остались. И будьте уверены, что добрый король совершил в этот день столь великие подвиги, каких я не видел еще ни в одном сражении. Тогда говорили, что если бы не он, то в тот день мы все пропали бы и погибли. Но я думаю, что его доблесть и мощь были наполовину увеличены всемогуществом Божьим. Он устремлялся всюду, где опасность угрожала его людям, и наносил удивительные удары мечом и палицей. И однажды мне рассказывали сир де Курсене и мессир Жан де Селене, что в этот день шесть турок приблизились к королю, схватили его коня за узду и хотели увести его силой. Но доблестный принц защищался из всех сил и с такой отвагой поражал всех шестерых врагов, что успел сам освободиться. Когда многие увидели, что он совершает такой подвиг и столь отважно защищается, они сами воодушевились, оставили охраняемый ими проход и поспешили к королю на помощь.

Затем автор приводит отдельные рассказы о других частных подвигах, которые были совершены в виду его, пока он продолжал охранять вышеупомянутый плот, отражая нападения турок.

Пока мы таким образом охраняли плот, добрый граф Суассона, когда мы возвратились на место, отогнав дальше негодных турок, начал шутить со мной и сказал мне: «Сенешаль, оставим этих каналий кричать и лаять. О сегодняшнем дне мы оба, и вы, и я, будем рассказывать в замке перед дамами».

К вечеру, около солнечного заката, коннетабль мессир Гумберт из Божё привел к нам пеших арбалетчиков короля и стал перед нами. И мы сошли с лошадей и расположились за арбалетчиками. Видя это, сарацины разбежались и оставили нас в покое. Тогда мне говорит коннетабль, что мы хорошо поступили, охраняя таким образом плот. И сказал он мне, чтобы я смело шел к королю и не оставлял его, пока он не вернется в палатку. И я отправился к королю. Едва только я явился к нему, как прибыл мессир Жан Валери и просил его от имени сира Шатильона дать ему арьергард. Король согласился на это весьма охотно. После того король отправился в свою палатку, снял с головы шлем и взял у меня мою железную каску, как более легкую, чтобы освежиться. Когда мы ехали таким образом вместе, к королю приблизился брат Генрих, приор монастыря Роннэ, перебравшийся за реку, и которому целовала руку вся армия. Он спросил у короля: какие известия о его брате, графе Артоа? И король отвечал, что все благополучно, то есть он хотел сказать, ему известно, что брат находится в раю. И приор брат Генрих, прося его рассказать о смерти графа Артоа, говорил ему: «Сир, ни одному королю Франции не доставалась такая честь, как вам. Вы и ваши люди с великой отвагой перешли эту реку, чтобы сразиться с неприятелем; и вы сражались так, что изгнали его и овладели полем битвы и машинами, которыми они воевали изумительным образом. Наконец, вы остаетесь даже на ночь в неприятельских квартирах и палатках». И добрый король отвечал, что Бога должно благодарить за все, что он дает. И затем начали падать обильные слезы из его глаз, и многие знатные лица были весьма опечалены и разжалоблены, видя, что он так плачет и восхваляет Бога за все, что он принудил его перенести.

Окончив таким образом описание первой битвы в понедельник на первой неделе поста, автор сначала говорит, как они провели ночь, постоянно отражая попытки турок возвратить утраченные ими машины. Потом он описывает вторую, не менее отчаянную битву в пятницу на той же неделе: христиане удержали позицию и простояли таким образом до самой Святой, претерпевая ужасные бедствия от чумы, которая открылась в лагере, и от дороговизны, ибо турки пресекли всякое сообщение армии по воде с Да- миеттой: на Пасхе бык продавался за 80 ливров, баран стоил 30 ливров, одно яйцо — 12 денариев и т. д. Вследствие того король велел отступить за канал и с великим трудом и потерями соединился с другой частью своей армии, которой командовал герцог Бургундский; но это соединение не могло спасти от бедствий голода и заразных болезней.

Когда добрый король, св. Людовик, смотрел на все эти бедствия, он, протягивая руки, поднимал лицо к небу и благословлял Господа за все дарованное им. Но,

Духовник Людовика IX производит бичевание короля. По миниатюре XIV в.

видя, что ни он сам, ни его люди не могут оставаться более без того, чтобы не погибнуть, он приказал приготовиться ко вторнику вечером на Фоминой неделе (5 апреля) возвратиться в Дамиетту. И приказал от своего имени мореходам на флоте изготовить корабли, взять всех бедных и отвести их в город. В то же время он предписал Иосцелину из Корванта и другим своим мастерам и механикам перерубить канаты, державшие мост между нами и сарацинами (на канале Ашмуне). Но ничего не было сделано, и это причинило нам большой вред. Когда я увидел, что все готовятся идти в Дамиетту, я также сел на свой корабль, и со мной два рыцаря, которые оставались при мне с прочей свитой. И под вечер, когда сделалось весьма темно, я приказал своему кормчему поднять якорь и плыть по течению. А он отвечал, что не смеет, ибо между нами и Дамиеттой стоят большие суда султана, которые захватят нас и умертвят. Между тем мореходы короля развели большой огонь, чтобы принять и отогреть бедных больных на галерах, которые поджидали корабли, стоя на берегу реки. Пока я убеждал своих моряков мало-помалу подвигаться вперед, я увидел при свете огня сарацин, ворвавшихся в наш лагерь и убивавших больных на берегу. Мои моряки подняли якорь и хотели потихоньку спускаться, но вдруг являются другие моряки, которые должны были взять бедных больных, и замечают, что тех умерщвляют сарацины, поспешно обрезают якорные канаты и так зажимают мое маленькое судно, что я ожидал каждую минуту пойти на дно. Избавившись от этой опасности, весьма великой, мы начали плыть по течению. Видим: король, страдавший одинаковой болезнью с войскам и покрытый вередами, и с ним другие, которых мы оставили; королю предлагают сесть на большие суда для безопасности, но он говорит, что желает лучше умереть, чем оставить свой народ. Нас зовут и кричат, чтобы мы остановились, и пускают в нас стрелы из арбалета с целью заставить подплыть к берегу; но король не согласился, и нас отпустили. При этом я поведаю вам, каким образом взяли короля в плен и как он после сам мне рассказывал о том. Он оставил своих людей и свой отряд и вместе с мес- сиром Жофруа из Сержина стал в отряде мессира Готье Шатильонского, составлявшем арьергард. И король сидел на небольшом бегуне, покрытом шелковой попоной. И он, как я потом слышал, не покидал своих людей, равно как и добрый витязь мес- сир Жофруа из Сержина, который проводил короля до маленького местечка, называемого Казель (Мение), где король и был взят в плен. Но прежде, нежели турки могли овладеть им, король говорил, что мес- сир Жофруа из Сержина защищал его так, как добрый слуга охраняет от мух кубок своего господина. Всякий раз, когда сарацины приближались, мессир Жофруа отражал их мечом и копьем, и сила его, отвага и храбрость удваивались; своими ударами он отгонял турок от короля. Так достигли они Казеля, где и остановились в доме одной горожанки, бывшей из Парижа. Там все считали короля на дороге к смерти и не надеялись, чтобы он мог пережить этот день.

Вдруг является к королю мессир Филипп Монфорт и говорит ему, что он отправится повидаться с эмиром (l’admiral) султана, с которым он еще прежде переговаривался о перемирии: если королю угодно, то он снова пойдет к нему. И король просил его исполнить то и обещал согласиться на все, чего они захотят. Тогда монсеньор Филипп Монфорт отправляется и идет к сарацинам, которые сняли с головы чалмы (toailles). И сир Монфорт снял со своего пальца перстень в уверение перемирия; и между тем как он уговорился на том же основании, как и прежде, один негодяй и изменник по имени Марсель начал громко кричать нашим людям: «Господа рыцари, сдавайтесь все, король вам приказывает то через меня, и прекратите борьбу». При этих словах все испугались; и каждый выдал сарацинам свое оружие. Когда эмир увидел, что сарацины ведут королевских людей пленными, он сказал мессиру Филиппу Монфорт, что ему не нужно перемирия, ибо он видит, что все его люди взяты сарацинами. И мес- сир Филипп, видя, что все королевские люди взяты, был весьма изумлен. Он очень хорошо знал, что хотя он и был парламентером, но тем не менее будет задержан, и не видел, к кому бы обратиться. В языческой земле есть весьма дурной обычай: когда султан и какой-нибудь король той страны посылают парламентеров для заключения перемирия и кто-нибудь из государей умрет, то посол, в случае, если перемирие не было еще заключено, объявляется пленником; от кого бы он ни был, от султана или от короля.

Между тем вы должны знать, что мы, находившиеся на кораблях на реке в надежде пробраться в Дамиетту, были не более счастливы, как и те, которые оставались на берегу. Нас также взяли, как вы то увидите ниже. В то время, когда мы плыли, поднялся такой страшный противный ветер от Да- миетты, что он изменил течение, и мы не могли идти вниз; пришлось вернуться к сарацинам. Правда, король оставил многих рыцарей для охранения больных на берегу, но это нисколько не принесло нам пользы: они все разбежались. На рассвете нас принесло к тому месту, где стояли корабли султана, препятствовавшие провозу съестных припасов из Дамиетты в лагерь. Заметив нас, они подняли страшный шум и начали бросать в нас и в конных людей, стоявших на другом берегу реки, пуки греческого огня, и, казалось, звезды падают с неба.

Когда мои моряки попали снова в течение и хотели плыть дальше, мы увидели тех всадников, которых король оставил для охранения больных: они бежали к Дамиетте. Ветер же поднялся крепче прежнего и выбросил нас на один из берегов реки. А на другом берегу находилось огромное количество наших кораблей, взятых и захваченных сарацинами, и мы не смели туда подойти. И видим мы ясно, что турки умерщвляют на них людей и бросают в воду. И видим также, что они таскают с судов, захваченных ими, ящики и сбрую. Так как мы не хотели приблизиться к сарацинам, то они грозили нам и пускали в нас стрелы. Тогда я надел на себя кирасу, чтобы избежать ран. А между тем на корме нашего корабля мои люди начали кричать мне: «Сир, сир, наш кормчий из-за угроз сарацин хочет нас высадить на берег, где мы будем убиты». Тогда я встал, так как я был болен, и обнажил свой меч, грозил умертвить их, если они вздумают плыть далее и отвести меня к сарацинам. И они мне отвечали, что не пойдут далее; я предпочел бы быть выкинутым за борт, нежели выйти на берег, потому что я видел, как убивают наших людей. Они послушались меня. Но вскоре против нас вышли четыре галеры султана, на которых было 10 000 человек. Тогда я созвал своих рыцарей и просил их посоветовать мне, что делать, сдаться ли тем, которые плывут на галерах, или тем, которые находятся на берегу. И все мы были согласны, что лучше сдаться галерам, ибо в таком случае нас оставят всех вместе, нежели тем, которые стоят на берегу и разлучат нас друг с другом; притом на берегу мы можем попасться в руки бедуинов. На этот совет не соглашался один из бывших со мною клерик; он говорил, что мы должны сами лишить себя жизни, чтобы отправиться в рай. Но мы не хотели этому верить, ибо страх смерти слишком сильно овладел нами.

Когда я увидел, что приходится сдаться, я схватил бывшую со мной шкатулку с драгоценностями и святыню и бросил все в реку. И мне сказал один из моряков, что если я не позволю ему сообщить, что я родственник короля, то они нас всех убьют. И я ему отвечал, что он может говорить все, что ему угодно. Между тем подъехала первая из четырех галер, перерезала нам путь и бросила якорь близ нашего корабля. В это время Бог послал мне - так я верю - какого-то сарацина, который был из владений императора и имел на себе короткие штаны из грубого полотна; он достиг нашего корабля вплавь и, бросившись ко мне, сказал: «Сир, если вы мне не поверите, вы погибли; вам необходимо для спасения удалиться с корабля и броситься в воду; они не заметят вас, ибо заняты исключительно мыслью об овладении кораблем». Он перебросил мне веревку с их галеры на палубу моего корабля, и я вскочил в воду, и сарацин со мной: я в нем очень нуждался, он меня поддерживал и свел на галеру. Я же был очень слаб от болезни, так что шел, шатаясь, и утонул бы без него на дне реки.

Меня втащили на галеру, в которой находилось около восьмидесяти человек, кроме тех, которые взошли на мой корабль, и этого бедного сарацина, державшего меня на руках. Вскоре меня перенесли на берег, и все бросились, желая перерезать мне горло, чего я и ожидал: каждый кто меня убил бы, считал бы это за великую честь. Но сарацин, уведший меня с корабля, не выпускал меня из рук и закричал им: «Родственник короля, родственник короля!» А я уже чувствовал нож у горла и опустился на колени на землю. Но Бог меня спас от опасности при помощи того бедного сарацина, который отвел меня в укрепление, где были сарацины. И когда я явился к ним, они сняли с меня мою кирасу и из сострадания ко мне, видя меня больным, набросили мне на плечи пурпуровое покрывало с зеленой каймой, которое подарила мне госпожа моя мать. А один из них принес белый ремень, которым я подпоясался сверх покрывала; другой же сарацинский рыцарь одолжил мне шапку, которую я надел на голову. И тотчас у меня застучали зубы, как от великого страха, испытанного мной, так и от болезни. Я попросил пить, и пошли принести мне воды в горшке. Но едва я взял воду в рот, чтобы проглотить, как она вся вышла вон ноздрями. Один Бог знает, в каком жалком положении я находился в то время! Я рассчитывал скорее на смерть, нежели на жизнь, ибо у меня была опухоль в горле. И когда мои люди увидели, что вода вышла у меня ноздрями, они начали плакать и печалиться. И сарацин, спасший меня, спрашивал моих людей, чего они плачут. И они объяснили ему, что я осужден на смерть, так как имею опухоль в горле, которая меня задушит. И этот добрый сарацин, постоянно показывавший сожаление ко мне, подошел поговорить с одним из сарацинских рыцарей, который сказал ему, что он меня вылечит и даст мне одно питье, от него я вылечусь в два дня; так то и случилось: я вылечился скоро при помощи Божьей и того питья.

Лишь только я вылечился, как эмир султанских галер послал за мной, чтобы узнать, действительно ли я родственник короля, как то говорили. И я ему отвечал, что нет. И он меня спросил, как же это так? Я отвечал, что мне посоветовал это один моряк, опасаясь, что сарацины, взявшие нас в плен, убьют всех. И эмир мне заметил, что совет был очень хорош. Ибо иначе они нас перебили бы и бросили в воду. Тогда эмир снова спросил меня, не знаю ли я императора немецкого Фридриха (то есть II, Гогенштауфена, которого автор называет Ferry d’Almaigne), который жил в то время, и не в родстве ли я с ним. И ему сказал правду, а именно, я слышал, что госпожа моя мать была его двоюродной сестрой. И эмир мне отвечал, что за это он меня любит еще больше. И когда мы там ели и пили, он приказал позвать ко мне одного горожанина из Парижа. Когда горожанин увидел, что я ел, он воскликнул: «О сир, что вы делаете?» - «А что я делаю?» - отвечал я. И горожанин напомнил мне именем Бога, что я ем в пятницу. И я тотчас бросил посуду, из которой ел, назад. Видя это, эмир спросил у спасшего меня сарацина, который был постоянно со мной, почему я перестал есть. И он сказал: потому что сегодня пятница, о чем я не подумал. И эмир заметил, что Бог не оскорбится этим, ибо я это сделал не сознательно. И знайте, что легат, бывший при короле, часто спрашивал меня, зачем я пощусь, когда я так болен, между тем как при короле, кроме меня, нет никого из важных лиц, и говорил, что я делаю худо. Я постился вовсе не потому, что был пленником, и каждую пятницу не ел ничего, кроме хлеба и воды.

В следующее воскресенье после того, как я был взят, эмир вывел нас из укрепления к реке для соединения с теми, которые были взяты на судах. И когда я пришел туда, вижу, что вытащили моего капеллана, мес- сира Жана, со дна галеры, и он тотчас же упал в обморок. Сарацины убили его немедленно предо мной и бросили в реку. Его клерика, потерявшего все силы от болезни, свирепствовавшей в войске, сарацины ударили молотом по голове и убили; а потом бросили в реку, вслед за его учителем. Точно так же они поступали и с другими пленными: как только кого-нибудь вытаскивали со дна галеры, где находились пленные, сарацины, видя, что кто-нибудь очень нездоров или слаб, убивали такого и бросали в воду; и так они обращались с бедными больными. Видя эту тиранию, я заметил им через моего сарацина, что они поступают дурно и в противность предписаниям Саладина язычника, говорившего, что не должно ни убивать, ни умерщвлять человека, а дать ему от своего хлеба и соли. А они отвечали мне, что эти люди никуда не годятся и не могут ничего делать, до того они больны. После того они подвели ко мне всех моих моряков и объявили, что они все ренегаты (regniez). И я им сказал, что они отреклись от веры не по убеждению, а от страха смерти, и потому лишь только вернутся в свою страну, как обратятся к своей вере. И на это отвечал мне эмир: «Саладин говорил, что еще никогда не видели, чтобы христианин сделался хорошим сарацином, или сарацин хорошим христианином». После того эмир приказал мне сесть на коня, и мы поехали рядом. Он перевел меня по мосту до того места, в котором находился св. Людовик и его пленные люди. При входе в большую палатку мы нашли писца, который записывал имена пленников для султана. И мне пришлось объявить свое имя, которого я не хотел скрывать, и оно было записано вместе с другими. При входе же в палатку тот сарацин, который меня сопровождал и спасал на галере, сказал мне: «Сир, я не могу следовать далее за вами, извините меня. Я поручаю вам этого ребенка, держите его при себе всегда за руку, иначе, я знаю, сарацины убьют его». Ребенка звали Бартоломей

Слева: Людовик Святой. Со статуэтки XIII в., представлявшей собой часть запрестольного украшения в церкви Сен-Шапель. Справа: Маргарита Провансская, супруга Людовика IX. Со старинного рисунка, изображающего ее статую в церкви Пуасси, ныне не существующую

Монфокон, сын сеньора Монфокона из Бара. Когда мое имя было записано, эмир ввел нас, меня и того ребенка, в палатку, где находились бароны Франции и более 10 тысяч других лиц вместе с ними. И когда я вошел, все выразили такую громкую радость, что ничего нельзя было расслышать за шумом, который они подняли. Они считали меня погибшим.

Затем автор расписывает различные эпизоды из своего заключения, говорит о попытках неприятеля принудить сначала баронов, а потом и короля, выдать ему последние христианские владения в Палестине; мусульмане, встретив отказ, угрожают королю пыткой, но, видя, что все их усилия напрасны, решаются вступить с королем в переговоры на более умеренных условиях.

Когда сарацины увидели, что они не могут победить короля угрозами, они снова обратились к нему и спрашивали, какую он согласен дать сумму сверх сдачи Дами- етты. И король отвечал, что если султан захочет взять умеренный выкуп, то он обратится к королеве (Маргарите, которая оставалась в Дамиетте), чтобы она заплатила за его людей. И сарацины спрашивали его, почему он хочет снестись с королевой. И он отвечал, что имеет на это достаточную причину, ибо королева считается его дамой и подругой. Тогда советники султана пошли к султану и спросили, сколько он потребует с короля. После того они вернулись к королю и сказали ему, захочет ли королева заплатить миллион византийских золотых (dix cens mille desans d’or), что составляло тогда 500 тысяч ливров *, и прислать их королю для этого дела? И король потребовал от них клятвы в том, что султан даст слово освободить его, если королева заплатит ему 500 тысяч ливров. Они вернулись к султану и спрашивали, согласен ли он на такие условия и даст ли слово. И потом представили они королю, что султан согласен и дает клятву. Как только сарацины присягнули и поклялись исполнить все и освободить его, король обещал им со своей стороны, что он охотно внесет выкуп 500 тысяч фунтов за освобождение своих людей, а за себя лично сдаст султану Дамиетту: король не желает торговать своим телом и ни за какие деньги не согласится получить освобождения. Когда султан узнал волю короля, он сказал: «Клянусь Кораном, щедр и великодушен этот француз, если не хочет выторговать ничего из такой большой суммы: я соглашаюсь на то, что с него требовали. Но скажите ему, - заметил султан, - что я скидываю из его выкупной суммы 100 тысяч ливров, и пусть он заплатит только 400 тысяч».

После заключения такого договора автор описывает, как король и его люди отправились вместе с султаном к Дамиетте для сдачи города; ^[116] как на пути произошло восстание мамелюков, вследствие которого султан был умерщвлен, и мамелюки, уничтожив договор с христианами, возобновили угрозы и требовали новых условий. Король обнаружил такую твердость, несмотря на все лишения, что мамелюки должны были довольствоваться прежними условиями и даже сделали Людовику IX весьма оригинальное предложение.

Вы должны знать, что, когда мамелюки (les chevaliers de la Haulcqua) умертвили своего султана, эмиры приказали трубить и ударить в барабаны перед палаткой короля. И сказали королю, что они по взаимному совещанию, выразили живейшее желание сделать короля султаном Вавилона (Каира). И однажды спросил меня король, не думаю ли я, что ему следовало бы принять царство Вавилонское, если бы ему предложили. И я отвечал, что он поступил бы неразумно, имея в виду то, что они уже умертвили своего государя. И несмотря на то, король сказал мне, что он не отказался бы. И знайте, что это не случилось бы никогда, ибо эмиры говорили между собой, что король самый гордый из всех христиан, каких они когда-либо знали. А говорили они так потому, что он, выходя из дома, брал с собой всегда крест и клал знамение креста на все свое тело. И говорили сарацины, что если бы Магомет принудил их столько страдать, сколько Бог заставил терпеть короля, то они никогда не почитали бы его и не уверовали бы в него. Как только условия эмиров с королем были клятвенно утверждены, было тотчас же постановлено: на следующий день, в праздник Вознесения Господня, Дамиетта будет сдана эмирам, а король и все пленные получат свободу. И наши четыре галеры бросили якорь у моста перед Дамиеттой; там же сделали для короля палатку, в которую он сошел.

Автор описывает далее, как вошли мусульмане в Дамиетту, какие они совершили там неистовства, несмотря на договор, и как они, овладев Дамиеттой, не хотели освобождать ни короля, ни его людей, вознамерились умертвить их и уже повезли назад в Каир, но были удержаны корыстью: они боялись с их смертью потерять выкупную сумму. Вследствие всего этого крестоносцы провели целый день в ожидании смерти и без всякой пищи.

Таким образом, по соизволению Бога, который никогда не забывает своих служителей, эмиры (побуждаемые корыстью) определили, когда уже день склонялся к вечеру, дать нам свободу и снова поворотили нас к Дамиетте. Наши четыре галеры пристали к берегу реки. Тогда мы просили высадить нас на берег. Но они не соглашались отпустить нас, не дав нам поесть. И говорили сарацины: стыдно будет эмирам выпустить нас из плена натощак. Тотчас привезли из армии съестное (de la viande), а именно ломти сыру, засушенного на солнце, чтобы не развелись в нем черви, яиц, сваренных за четыре или пять дней до того. А для оказания почета нашим особам они раскрасили яйца в различные цвета.

Дав нам поесть, они высадили нас на землю. И мы пошли навстречу королю, которого сарацины вывели из павильона на берегу реки, где они его содержали. Короля окружили, по крайней мере, 20 тысяч пеших сарацин, подпоясанных мечами. Случались так, что на реке перед королем стояла генуэзская галера, на которой не видели никого, кроме какого-то дурака: когда король подошел к самой галере, он начал свистать. Тотчас выскочили из-под палубы человек восемьдесят арбалетчиков с арбалетами и стрелами наготове. Как только сарацины увидели их, они бросились бежать, подобно испуганным овцам, и с королем осталось всего двое или трое. Генуэзцы (les Genevois) перебросили доску на берег и приняли к себе короля, графа Анжу, его брата, впоследствии короля Сицилии, монсеньора Жофруа из Сержина, мессира Филиппа Немурского, маршала Франции, магистра Троицы и меня. А граф Пуатье остался пленником у сарацин, пока король не заплатит 100 тысяч ливров, которые он обязался внести до отплытия.

По этому поводу автор описывает подробно, с какими трудами Людовик успел занять необходимую для выкупа брата сумму, и затем в заключение говорит о тех страданиях, которые перенесла королева Маргарита, жена Людовика IX, остававшаяся все это время в Дамиетте.

Выше вы видели и слышали о тех великих преследованиях и бедствиях, которые были перенесены за морем добрым королем св. Людовиком и всеми нами. Знайте также, что и добрая дама королева спаслась не без того, чтобы иметь во всем этом свою долю, весьма тяжелую для сердца, как вы то увидите сейчас. За три дня до родов к ней пришло известие, что король, ее добрый супруг, взят в плен. От этого известия она так расстроилась телесно и впала в такую немощь, что ей наяву казалось постоянно, будто вся комната наполнена сарацинами, собравшимися ее умертвить. И она бесконечно кричала: «Помогите, помогите!», между тем как там не было ни души. И из боязни, чтобы не погиб плод, носимый ею в утробе, она приказала одному рыцарю стоять всякую ночь у ее постели и не спать. Это рыцарь был человек старый и ветхий и имел от роду лет восемьдесят, и даже больше. И каждый раз, как она вскрикивала, он жал ее за руку и говорил: «Дама моя, не беспокойтесь, я с вами, не бойтесь». И прежде нежели эта добрая дама родила, она удалила из комнаты всех, кроме того старого рыцаря, и бросилась перед ним на колени, и просила его сделать ей одно одолжение. И рыцарь дал ей клятвенное обещание. И королева сказала: «Господин рыцарь, я прошу вас по данной вами мне клятве, если сарацины овладеют городом, отрубите мне голову прежде, нежели они смогут захватить меня». И рыцарь ей отвечал, что он исполнит ее просьбу и что даже он сам имел на этот случай мысль поступить таким образом.

Вскоре королева родила в Дамиетте сына по имени Жан, а по прозванию Тристан, ибо он родился в печали (tristesse) и нужде. И в самый день, как она родила, ей сказали, что жители Пизы, Генуи и вся бедная община, находившаяся в городе, намерены бежать и оставить короля. Королева позвала их всех к себе и просила: «Господа, именем Бога умоляю вас не оставлять этого города; ибо вы знаете, что в таком случае государь король и все находящиеся с ним погибнут. По крайней мере, если вам неугодно так поступить, то сжальтесь над бедной и исхудалой женщиной, которая лежит перед вами, прошу вас, подождите, пока я встану». И отвечали ей все, что это невозможно, ибо они умрут с голода в этом городе. И она говорила, что никогда они не умрут с голода, что она скупит все съестное, какое только найдется в городе, и будет содержать их на счет короля. Она так и сделала, скупила все, что могла найти. И в короткое время, прежде нежели она встала, ей стоило содержание этих людей 360 тысяч ливров, и даже больше. И при всем том доброй даме пришлось встать до срока и отправиться в Акру, ибо Дамиетту нужно было сдать туркам и сарацинам.

Знайте все, что король, претерпев такое множество бедствий и взойдя на корабль, не нашел там ничего: ни одежды, ни кровати, ни ложа. Пришлось ему лежать шесть дней переезда до Акры на матрацах. И у короля не было никаких одежд, кроме двух, которые приказал ему сшить султан из черного шелка, обшитого зеленым и серым, с золотыми пуговицами. Пока мы были в море и шли в Акру, я сидел постоянно возле короля, ибо он был болен. И тогда мне рассказывал король, как его взяли и каким образом он достал с Божьей помощью выкуп за себя и за нас. И я рассказал ему, как меня взяли на реке и как сарацин спас мне жизнь. Король мне заметил, что я много обязан нашему Господу, который избавил меня от столь великой опасности. Между прочим, добрый святой король страшно сожалел о смерти графа Артоа, своего брата. Однажды он спросил, что делает его брат, граф Анжу, и жаловался, что он ни одного дня не пробыл в его обществе, хотя они ехали на одной галере. И ему сказали, что он играет за столом с мессиром Готье Не- мурским. Услыхав то, он встал и пошел, шатаясь, ибо был очень слаб от болезни. И подойдя к ним, он схватил кости и стол и бросил в море, рассердился на брата за то, что он так занялся игрой и не хотел помнить ни смерти брата, графа Артоа, ни того, что Господь спас нас от опасности. А мессир Готье Немурский поплатился еще больше, ибо король вместе со столом бросил в море и все его деньги.

При этом я желаю рассказать о некоторых бедствиях и несчастьях, которые постигли меня в Акре, от них меня избавили наш Господь Бог и благословенная Дева Мария. Говорю же я об этом, чтобы побудить всех, которые то услышат, иметь доверие к Богу и терпение во всех бедствиях и несчастьях, и Господь поможет им, как он и мне помог. Прежде всего скажу, что, когда король прибыл в Акру, жители города вышли к нему навстречу с процессией и в великой радости. И вскоре король послал за мной и приказал мне, если я дорожу его любовью, присутствовать всегда за его утренним и вечерним столом, пока он не решит, возвращаемся ли мы во Францию или остаемся там. Я поместился в Акре у одного тамошнего священника, куда меня устроил епископ и где я был тяжко болен. Из всех моих людей у меня остался один слуга, все же другие были больны, как и я. Иногда не было души, которая дала бы мне хоть раз в день напиться воды. А для большого своего удовольствия я видел ежедневно из окошка комнаты, как проносили мимо меня в церковь до 20 покойников для погребения. И всякий раз, когда я слышал пение «Libera me», я принимался плакать горючими слезами, моля Бога о пощаде, чтобы он сохранил меня и моих людей от язвы, которая господствовала в городе; так то и случилось^[117].

Далее и до конца своих мемуаров автор описывает пребывание короля в Палестине и возвращение их во Францию; потом говорит о последних годах правления Людовика IX точно так же отрывочно, как и в начале, приводя отдельные факты и анекдоты; опускает поход его в Тунис, потому что «он сам не участвовал в этом походе», и подробно сообщает о его смерти, увещании детям и канонизации.

Еще прибавлю несколько слов к чести доброго короля святого Людовика. А именно, когда я находился в своей часовне в Жо- анвиле, случилось однажды, что он предстал предо мной с ликующим лицом. Я был очень обрадован видеть его у себя в замке и сказал ему: «Сир, когда вы отправитесь отсюда, я провожу вас в другой дом, который стоит у меня в Шевилльоне». И он мне отвечал с улыбкой: «Сир Жоанвиль, клянусь, что я отсюда не уйду, ибо я уже здесь». Когда я проснулся, то подумал, что было бы приятно Богу и ему, если я его помещу в этой капелле. Это было весьма скоро исполнено мной. Я поставил алтарь и предписал служить ежедневно обедню в честь Бога и монсеньора св. Людовика. О всем этом я рассказал монсеньору Людовику, его сыну, чтобы получить от него частицу мощей монсеньора св. Людовика для своей капеллы в Жоан- виле, и сделать тем угодное Богу и монсеньору св. Людовику: пусть те, которые увидят его алтарь, почувствуют тем большее к нему благоговение.

Да ведают все читатели этой маленькой книжки и твердо веруют, что рассказанное мной истинно, как я то сам видел или узнал от него самого. Все же прочее, о чем я свидетельствую понаслышке, примите, если заблагорассудите, в добрую сторону, молясь Господу, чтобы он молитвами монсеньора св. Людовика соблаговолил ниспослать нам все необходимое для души и тела. Аминь.

Histoire de Saint Loys, IX du nom, roy de France.