Мишо ОСАДА ДАМАСКА И ОКОНЧАНИЕ ВТОРОГО КРЕСТОВОГО ПОХОДА.

1148-

1149- 1149 гг. (в 1811 г.)

Людовик VII, король Франции, оставив в отчаянном положении значительную часть своей армии в Саталии (Атталии) на произвол судьбы, сел на корабли и прибыл морем в княжество Антиохию.

Раймунд Пуату среди празднеств, даваемых в честь королевы Элеоноры, не забывал интересов своего княжества. Он хотел ослабить могущество Нуреддина, самого грозного врага христианских колоний, и пламенно желал, чтобы крестоносцы захотели помочь ему в этом предприятии; ласки, просьбы, дары - ничего не было пощажено, чтобы заохотить их к продолжению своего пребывания в его владениях. Князь Антиохии обратился сначала к королю Франции и предложил ему, в совете баронов, осадить Алеппо и другие соседние города. Так как самые опасные враги христиан являлись постоянно с берегов Тигра и Евфрата, то вернейшим средством к предупреждению их набегов было бы завоевание городов, которые лежали на их пути и служили им, так сказать, воротами в Сирию. Сколько бедствий обрушилось на христианские колонии вследствие того, что эти города были оставлены в руках варваров! Еще не забыли плена Боэмунда, сподвижника Готфрида, плена одного из королей иерусалимских, смерть Рожера и многих других князей, захваченных врасплох и побежденных туркоманами и ордами, прибывшими из Персии, с берегов Каспийского моря, и из страны Мосула. Могли ли забыть взятие Эдессы, исполнившее ужасом все христианство, и угрозы свирепого завоевателя Месопотамии, который поклялся овладеть Антиохией и подчинить Иерусалим закону исламизма? Все эти доводы и многие другие, представляемые Раймундом Пуату, не могли быть оценены воителями, прибывшими с Запада, и которые не знали ни положения христианских колоний, ни могущества их врагов. Людовик VII отвечал, что он дал обед идти к святому Гробу, что он принял крест для исполнения этого обета, что со времени своего отправления из Франции он испытал много несчастий и не может помышлять о новых предприятиях; он добавил, что по исполнении своих священных обетов пилигрима он выслушает охотно князя Раймунда и других владетелей Сирии относительно всего, что касается выгод христианства в этой стране.

Князь Антиохии не упал духом от такого ответа. Он употребил все старания, чтобы тронуть сердце королевы, и решился употребить в дело любовь для приведения в исполнение своих замыслов. Вильгельм Тирский, оставивший нам портрет Раймунда, говорит, что этот князь «был в разговоре мягок и приветлив, обнаруживая в своих привычках и обращении удивительную прелесть и манеры превосходного и великодушного князя». Он вознамерился склонить королеву Элеонору к продолжению своего пребывания в княжестве Антиохийском. Тогда только что начиналась весна; веселые берега Оронта, рощи Дафны, прекрасное небо Сирии должны были, без сомнения, помогать красноречию Раймунда. Королева, увлеченная просьбами этого князя и находясь под влиянием всяких угод со стороны чувственного и блистательного двора и, если верить историкам, под влиянием удовольствий и страстей, недостойных ее, настоятельно убеждала короля промедлить своим отправлением к святому городу. Людовик VII был человек строгого благочестия, духа недоверчивого и ревнивого: побуждения, которые задерживали королеву в Антиохии, только увеличивали в нем решимость идти в Иерусалим. Упорство Элеоноры вызывало в нем подозрения, и эти подозрения делали его непоколебимым. Тогда Раймунд, обманутый в своих ожиданиях, разразился жалобами и думал только о мести. Этот князь, говорит Вильгельм Тирский, был необуздан в своих желаниях «и столь злобен, что при раздражении не имел ни смысла, ни толку». Он легко сообщил свое негодование Элеоноре. Эта королева громко выражала намерение разойтись с Людовиком VII и расторгнуть брак под предлогом родства. Раймунд также клялся употребить насилие, чтобы удержать свою племянницу в своих владениях. Наконец, король Франции, оскорбленный в качестве короля и мужа, решился ускорить отъезд и был вынужден похитить свою собственную жену и отвезти ее ночью в свой лагерь.

Поведение королевы должно было являться соблазнительным в глазах неверных и христиан на Востоке. Ее пример мог иметь гибельные последствия в войске, где находилось большое число женщин. В толпе рыцарей и даже мусульман, которые во время пребывания Элеоноры в Антиохии привлекали к себе поочередно ее взоры, указывают на одного молодого турка, который получал от нее подарки и для которого она намеревалась оставить короля Франции. В таких обстоятельствах, замечает остроумно Мезере (французский историк XVII в.), часто говорят более, нежели есть; но иногда также бывает более, нежели говорят. Как бы то ни было, Людовик VII не мог забыть своего бесчестья и считал себя обязанным, несколько лет спустя, развестись с Элеонорой, которая вышла замуж за короля Англии, Генриха II, и передала ему герцогство Гвиен, что составило для Франции одно из самых плачевных последствий Второго крестового похода.

Король и бароны Иерусалима, опасаясь продолжительности пребывания Людовика в Антиохии, отправили к нему послов, заклиная именем Иисуса Христа торопиться с отправлением в Палестину. Король Франции исполнил их желание и прошел Сирию и Финикию, не останавливаясь при дворе графа Триполя, который имел те же намерения, как и Раймунд Пуату. Его прибытие в Святую землю произвело живейший восторг и воодушевило надежду христиан. Народ Иерусалима, князья, прелаты вышли к нему навстречу, держа в руках пальмовые ветви, с пением тех же слов, которыми приветствовали Спасителя мира: «Благословен грядый во имя Господне!» Около того же времени немецкий император Конрад III, оставивший Европу с многочисленнейшей армией и теперь сопровождаемый только некоторыми из своих баронов, прибыл в Святую землю, не с великолепием великого государя, но с уничижением простого пилигрима. Оба монарха оплакали испытанные ими бедствия и, сойдясь в церкви св. Гроба, преклонились вместе перед неисповедимой волей Провидения.

Балдуин III, который правил тогда в Иерусалиме, государь молодой, подававший большие надежды и горевший нетерпением, как возвеличить свою славу, так и расширить свое государство, не упустил ничего для внушения к себе доверенности крестоносцев и для ускорения войны, которую следовало нанести мусульманам. В Птолемаиде было собрано многочисленное собрание. Император Конрад, король Франции, юный король Иерусалима отправились туда в сопровождении своих баронов и рыцарей. Вожди христианских армий и старейшины духовенства совещались вместе относительно священной войны в присутствии королевы Милезенды, маркизы Австрийской и многих французских и немецких дам, которые сопровождали крестоносцев в Азию. В этом блестящем собрании христиане были изумлены, заметив отсутствие королевы Элеоноры Гвиенской, и с сожалением вспоминали о пребывании в Антиохии. Отсутствие Раймунда Пуату, графов Эдессы и Триполя, которые вовсе не были приглашены на это совещание, должно было также породить печальные мысли и предвещать несчастное последствие раздора между восточными христианами.

Имя бедного графа Эдессы Иосцелина едва было упомянуто на совете баронов и князей; о городе Эдессе вовсе не говорили, а между тем его потеря вооружила Запад; никто не упомянул о необходимости завоевания Алеппо, предложенного Раймундом Антиохийским. С самого начала правления Балдуина III князья и владетели Палестины составили план распространить свое

Динар Саладина 586 г., хиджры (1190 г.)

оружие за Ливаном и подчинить Дамаск. Так как христиане, овладев какой-нибудь провинцией или мусульманским городом, разделяли между собой земли и дома побежденных, то народ, населявший бесплодные горы Иудеи, большая часть воителей Иерусалима, даже само духовенство устремили свои желания на земли Даска, которые представляли победителям богатую добычу, приятное местоположение и поля, обильные жатвой. Впрочем, и мудрая политика могла также внушать им намерение предупредить в этом завоевании атабеков, и в особенности Нуреддина, власть которого должна была увеличиться приобретением Дамаска. А потому на сейме в Птолемаиде было определено начать войну именно осадой этого города.

Все войска собрались в Галилее (северная часть Иерихонского королевства) к самому началу весны и двинулись к городу Панее, предводительствуемые королем Франции, императором Германии, королем Иерусалима и предшествуемые патриархом, который нес истинный крест. Христианская армия, к которой присоединились тамплиеры и иоанниты, перешла в первых днях июня горную цепь анти-Ливана и расположилась лагерем близ местечка Дарии, при входе в долину Дамаска.

Город Дамаск, называемый ныне Эль- Хам, Сирия, потому что он служит столицей этой страны, расположен в долине у подножия анти-Ливана; он имеет в окружности полтора лье. Дамаск считается одним из священных городов исламизма, и его мусульманское население известно своим фанатизмом и своей ненавистью к гяурам. Сады Дамаска простираются на семь льё, и там деревья всякого рода. Это изумительный лес апельсинных, лимонных деревьев, кедров, абрикосов, слив, вишен, персиков, фиг и прочих. Река Барадди, или Барадда (берет свой источник в десяти лье от Дамаска, на северо-востоке), главные рукава которой носили в древности имена Фарфа- ра и Абаны, разветвляется на многие каналы, которые орошают обилием своих вод сады и город. Пророк Иезекииль хвалит вина Дамаска, его многочисленные фабрики, краску его шерстяных изделий. Шелковые материи и бумажные ткани, сахар и сушеные фрукты, седла для наездников степей составляют ныне основу торговли Дамаска; каждый день купеческие караваны выходят из Эль-Хама во все стороны Востока. Многие места Св. Писания изображают этот город центром чувственных наслаждений и удовольствий. Дамаск и ныне принадлежит к числу самых богатых и самых очаровательных городов на Востоке. Внутренность домов в Дамаске представляет много изящества и блеска: это настоящие азиатские молельни с дворами, усаженными апельсинными и гранатными деревьями или грудным ягодником (jujubiere), с фонтанами и водометами. Мусульманская легенда повествует, что Магомет, пораженный при виде этого города его красотой, остановился и не хотел входить в него. «Человеку предназначен всего один рай, - воскликнул пророк арабов, - что касается до меня, я решился не наслаждаться раем в этом мире».

Дамаск, один из первых городов, основанных рукой человека, занимаемый по очереди ассирийцами, персами, греками, римлянами и византийскими императорами, подпав под владычество арабов с первых времен эгиры (VII в.), образовал мусульманское княжество. В эпоху Второго крестового похода это княжество, подвергаясь нападению то франков, то ортокидов, то атабеков и ограничиваясь почти одними городскими стенами, принадлежало мусульманскому владетелю, который должен был защищаться от вторжения чужеземных врагов не менее, как и против честолюбия эмиров. Нуреддин, владетель Алеппо и многих других городов Сирии, делал уже много раз попытку овладеть Дамаском и никогда не терял надежды присоединить его к своим завоеваниям, а между тем христиане уже решили осадить этот город.

Дамаск был защищен высокими стенами с восточной и южной сторон; с запада и с севера он имел для своей защиты одни густые и обширные сады, где со всех сторон возвышались изгороди; земляные стенки и маленькие башни, в которых можно было поместить стрелков. Составители хроник с удовольствием рисуют нам состояние христианской армии при ее прибытии к стенам Дамаска. «О! - восклицает автор “Деяний Людовика VII”, - как хорошо было глядеть на эту армию с ее многочисленными палатками, совершенно новыми, с ее разноцветными и разнообразными знаменами, колеблющимися по воле ветров! Мусульмане, стоя на высоте своих укреплений, трепетали при ее виде: их страх не представлял в себе ничего удивительного, ибо они знали: им приходилось сражаться с цветом французского дворянства». Крестоносцы, готовясь начать осаду, определили в совете прежде всего овладеть садами. Они рассчитывали найти там воду и фрукты; но такое предприятие было сопряжено с великими затруднениями: сады, тянувшиеся до подножия анти-Ливана, представляли собой густой лес, перерезанный узкими тропинками, где два человека с трудом могли бы пройти рядом. Неверные изготовили повсюду окопы, в которых они могли безопасно сопротивляться нападениям крестоносцев. Но ничто не могло удержать храбрость и порывы христианской армии, которая проникла в сады с различных сторон. С высоты башен, из укрепления стен, из чащи густых деревьев вылетали тучи стрел и дротиков. Каждый шаг христиан в этой защищенной местности был обозначен упорной битвой. Между тем неверные, выдерживая беспрерывные нападения, принуждены были, наконец, оставить свою позицию. Король Иерусалима шел первым во главе своей армии и рыцарей ордена тамплиеров (иоаннитов); за восточными христианами выступали французские крестоносцы, предводительствуемые Людовиком VII. Император Германии, собравший остатки своих войск, оставался в резерве, и должен был обеспечивать осаждающих от неожиданного нападения врагов.

Король Иерусалимский с жаром преследовал мусульман; его воины бросались вместе с ним в ряды неприятелей и сравнивали своего вождя с Давидом, который, по словам Писания, победил одного из царей Дамаска. Мусульмане, продолжая биться, соединились на берегах Барадды, к западу от города, чтобы спастись от стрел и камней христиан, утомленных жарой и жаждой. Воины, предводительствуемые Балдуи- ном III, тщетно старались несколько раз прорвать ряды неверных: они встречали постоянно непреодолимый отпор. Тогда-то германский император обнаружил свою храбрость в подвиге, достойном героев Первого крестового похода. Сопровождаемый небольшим числом своих людей, он проходит через французскую армию, которая по затруднительной местности не могла сражаться, и становится впереди крестоносцев. Ничто не может противостоять его отчаянному нападению; враги, попадавшиеся ему навстречу, падают под его ударами; тогда один мусульманин, гигантского роста и вооруженный с ног до головы, становится перед ним, чтобы остановить его. Конрад III летит немедленно навстречу врагу. При виде такого поединка обе армии неподвижно ждали в страхе, пока один из двух бойцов не опрокинет своего противника, чтобы возобновить битву. Мусульманский воин был скоро сброшен с коня. Конрад одним ударом меча по плечу своего неприятеля разрубил его тело на две части. Это чудо силы и мужества удвоило жар христиан и распространило ужас между неверными, которые с того времени начали искать своей безопасности в городе и берега реки оставили во власти крестоносцев.

Восточные писатели рассказывают о степени страха жителей Дамаска после победы христиан. В течение многих дней мусульмане ложились спать на пепле; посреди главной мечети был выставлен Коран, собранный Османом; женщины, дети собирались около священной книги, взывая к Магомету о помощи против их врагов. Осажденные уже думали покинуть город; они загородили улицы со стороны садов толстыми бревнами, цепями и кучей камней, чтобы замедлить шествие осаждающих и дать себе время бежать северными и южными воротами, вместе со своими богатствами и семействами.

Христиане были так убеждены в овладении городом, что их вожди занимались только одним вопросом: кому будет отдан Дамаск? Большая часть баронов и владетелей, находившихся в христианской армии, искали благосклонности короля Франции и императора Германии и пренебрегали осадой укреплений, чтобы домогаться приобретения города. Теодорик Эльзасский, граф Фландрии, приходивший два раза в Палестину еще до этого похода и предоставивший своему семейству все свои владения в Европе, просил для себя Дамасское княжество настоятельнее других и одержал верх над своими соискателями и соперниками. Такое предпочтение породило зависть и повело за собой расслабление армии. Пока овладение городом составляло предмет честолюбия каждого, вожди пылали усердием и жаром; но, потеряв надежду, одни впали в бездействие, другие не считали славы христиан своим собственным делом, и старались воспрепятствовать успеху предприятия, которое не представляло им никакой выгоды.

Предводители осажденных воспользовались таким настроением умов, чтобы открыть переговоры с крестоносцами. Их угрозы, обещания, подарки уничтожили последнее рвение и энтузиазм христиан. Особенно они обращались к баронам Сирии и убеждали их не доверять пришельцам Запада, которые, по их словам, хотят овладеть христианскими городами в Азии. Они угрожали предать Дамаск в руки султана Мосула или новому властителю Востока, Нуреддину, которому ничто не могло противиться и который скоро овладеет Иерусалимским королевством. Бароны Сирии, или будучи увлечены подобными речами, или в глубине души опасаясь предприимчивости франков, явившихся к ним на помощь, только и думали о том, чтобы замедлить осаду, которой они сами желали с таким жаром. Злоупотребляя доверчивостью крестоносцев, они предложили план, принятый слишком легкомысленно и уничтоживший все надежды, какие возлагались на этот Крестовый поход.

В собрании бароны Сирии советовали переменить место нападения: «Соседство садов и реки, - говорили они, - препятствует выгодному размещению орудий». Христианская армия, в занимаемой ею позиции, может быть захвачена врасплох и подвергнется опасности увидеть себя окруженной врагами, без всякой возможности к защите; казалось более верным и более легким повести осаду города с южной и восточной сторон.

Большинство предводителей имело более отваги, нежели благоразумия: уверенность в победе заставляла их считать все возможным, сверх того, они не могли сомневаться в восточных христианах, которые были их братьями и для которых они предприняли войну. Опасение затянуть осаду принудило одобрить план, предложенный баронами Сирии. Переменив место атаки, христианская армия, вместо того чтобы найти легкий доступ к укреплениям, увидела перед собой башни и неодолимые стены; к тому же, пространство, которое она занимала теперь, не предоставляло ей никаких средств: это была земля обнаженная и безводная. Едва крестоносцы расположились лагерем на новых местах, как город Дамаск принял в свои стены подкрепление из 20 тысяч курдов и туркоманов, решившихся защищать его. «Осажденные, храбрость которых возвысилась от присутствия этих союзников, облеклись, - говорит один арабский историк, - щитом победы и сделали несколько вылазок, при которых одержали верх над христианами. Крестоносцы несколько раз подступали к городу и были постоянно отражаемы. Стоя на бесплодной почве, они испытывали недостаток во всем: соседние поля были опустошены неверными, и хлеб, уцелевший от истребления во время войны, был скрыт в подземельях, которых нельзя было открыть. Христианская армия готова была сделаться добычей всех ужасов голода. Между осаждающими вспыхнул раздор; в лагере крестоносцев только и говорили о вероломстве и измене;

христиане Сирии и христиане европейские не соединяли более своих сил при нападении на город. Вскоре узнали, что султаны Алеппо и Мосула появились с многочисленной армией: тогда совсем отчаялись овладеть Дамаском, и осада была снята». Таким образом, христиане, не испытав до конца своей твердости и своей храбрости, оставили после нескольких дней предприятие, к которому приготовлялись все силы Европы и Азии. К числу замечательных обстоятельств этой осады принадлежит то, что Эйюб, родоначальник династии Эйюбитов, предводительствовал в то время гарнизоном Дамаска и имел при себе сына, молодого Саладина, которому суждено было впоследствии нанести столь тяжкий удар христианам и овладеть Иерусалимом. Старший сын Эйюба был убит при одной вылазке, и жители Дамаска соорудили ему мраморный памятник, который видели даже несколько веков спустя под стенами города.

Один престарелый мусульманский мулла, проведший 40 лет в соседней пещере, был принужден оставить свое убежище и искать спасения в стенах, осажденных христианами. Он сожалел о своем уединении, нарушенном шумом войны, и горел желанием снискать пальму мученичества. Несмотря на возражения своих учеников, он вышел без оружия навстречу крестоносцам, нашел желаемую смерть на поле битвы, и народ Дамаска почтил его святым.

Если верить арабским историкам, духовенство не пренебрегало никаким средством для возбуждения энтузиазма в сподвижниках Христа. В одной битве, близ города, видели, как между двух армий выступил седовласый священник, на муле и с крестом в руках; он убеждал христиан удвоить храбрость и жар и обещал им, именем Христа, завоевание Дамаска. Мусульмане направляли в него все свои стрелы; крестоносцы теснились по сторонам, чтобы защитить его. Бой был живой и кровавый; наконец, священник, пронзенный стрелами, пал под кручей трупов, и христиане оставили поле битвы.

Большая часть арабских писателей и латинских хроникеров рассказывают об осаде Дамаска с разными подробностями; тем не менее все согласны, что отступление христиан было делом измены. Анонимный писатель «Деяний Людовика VII», сам очевидец, уверяет, что вожди Дамаска тайно подсылали к баронам Сирии, обещая им великие сокровища, если они только согласятся убедить короля Франции оставить место, занимаемое армией. «Эти бароны, имен которых история не желала произносить, - говорит автор, - чтобы спасти их потомство от стыда подобных воспоминаний, советовали Людовику перейти на другую сторону Дамаска. О горе! Их совет был принят». По свидетельству одного восточного историка, король Иерусалимский принял от жителей Дамаска значительные суммы, но он был обманут осажденными, которые доставили ему свинцовую монету, покрытую листовым золотом.

Некоторые из латинских хроникеров винят при этом случае корыстолюбие тамплиеров; другие высказывают свои подозрения относительно Раймунда, князя Антиохии, который горел местью против короля Франции. Вильгельм Тирский, оплакивая отступление христиан, излагает с беспристрастием те различные суждения, которые произносились по поводу этого события; одни, говорит он, приписывали его духу зависти и соперничества, который воодушевлял вождей христианской армии; другие думали, что многие князья и бароны дозволили подкупить себя и что Бог в наказание им обратил в негодный металл те деньги, которые они получили за свою измену христианскому делу. Изложив таким образом различное показание современников, сановитый историк Иерусалимского королевства сознается, что, тем не менее, он не мог открыть истины, и кончает свой рассказ воззванием к правосудию Божию против неизвестных виновников столь тяжкого преступления. При этом будет не лишне сделать одно замечание, которое может прилагаться ко многим событиям истории, а именно, что в несчастных обстоятельствах хроники служат почти всегда выражением чувствований толпы, а толпа всегда склонна верить, что там есть измена, где войско побеждено. Весьма вероятно, что предводители крестоносной армии имели для оставления своего предприятия другие побуждения, а не те, которые им приписываются хрониками; ибо если было справедливо утверждать, что христианские князья уступили советам, вероломство которых не трудно было открыть и что, вследствие этих советов они были доведены до того, что отчаивались в успехе, то в таком случае следует более изумляться их простодушной доверчивости, нежели измене, которой они были игрушкой и вместе жертвой.

После такой несчастной попытки надобно было отчаяться в успехе этой войны; на совете вождей предложили осаду Аскало- на; но умы были огорчены, мужество утрачено. Германский император думал об одном возвращении в Европу, где Папа, чтобы утешить его в неудачах, дал ему титул защитника Римской церкви. Король Франции оставался в Палестине почти целый год; но он обнаруживал в это время одно благочестие пилигрима. С этой эпохи, говорит Вильгельм Тирский, христианские государства в Азии шли быстро к своему падению. Мусульмане научились не бояться более западных князей, и даже те, которые прежде едва осмеливались защищаться против франков, не колебались более объявлять им войну. Крестоносцы по возвращении в Европу преувеличивали вероломство греков, силы мусульман, измену сирийских христиан; их рассказы поселяли отчаяние или равнодушие во всех странах, где христианские колонии Востока находили до того времени защитников для себя.

Первый крестовый поход был описан огромным числом современных историков. Второй имел только трех; и по странности, достойной замечания, все трое прерывают свой рассказ на самой середине событий и едва говорят о конце похода, приготовления к которому были ими описаны подробно, как будто они боялись открыть перед светом неудачи христианских сподвижников. Их молчание может, по крайней мере, дать нам понятие, которое составляли в то время относительно этого Крестового похода.

Во Втором крестовом походе неудачи христиан не были искуплены никакой славой. Предводители повторили ошибки Готфрида и его сподвижников: они, как и их пред-

Рыцарь со своей свитой. Рисунок 1190 г.

шественники, не позаботились основать колонию в Малой Азии и овладеть городами, которые могли служить прикрытием для пилигримов, идущих в Сирию. Изумляются тому терпению, с которым они переносили оскорбления и вероломства греков; но такая кротость, более религиозная, нежели политическая, довела их до погибели. Присоединим к этому, что они слишком презирали турок и не довольно обращали внимание на средства к борьбе с ними. Как и в первую священную войну, христиане влекли за собой большое число детей, женщин, старцев, которые не могли содействовать победе, а после поражения всегда увеличивали замешательство и отчаяние. Среди такого скопища дисциплина не могла установиться; впрочем и сами предводители не делали никаких попыток к предупреждению последствий распущенности нравов.

Готфрид Ранконский, неблагоразумие которого (см. выше) погубило половину французской армии и поставило короля Франции в величайшую опасность, не имел другого наказания, кроме собственных угрызений совести, и думал искупить свою ошибку, распростершись вместе со своими сотоварищами над Гробом Иисуса Христа. Всего более вредила дисциплине распущенность нравов, которая была следствием особенно того, что большое число женщин взялось за оружие и смешалось в рядах войска. В этом походе видели отряд амазонок, предводительствуемый вождем, наряд которого изумлял более, нежели его храбрость, и который по своей золотой обуви назывался Дамой золотоножкой (см. выше).

Другой причиной распущенности нравов была крайняя легкость, с которой принимали в число крестоносцев людей самых испорченных и даже злодеев. Святой Бернард, смотревший на Крестовый поход как на путь к небу, приглашал величайших грешников и радовался, видя, что они также вступают на путь спасения. Реймсский собор, которого аббат Клерво был оракулом, определил, что поджигатели должны в течение года нести службу Богу в Иерусалиме или Испании. Пламенный проповедник священной войны не подумал, что великие грешники под знаменем креста подвергнутся новым искушениям и что на продолжительном пути им будет легче совратить своих спутников, нежели исправиться самим. Беспорядки были, к несчастью, терпимы вождями, которые полагали, что небо всегда снисходительно к крестоносцам, и не хотели быть строже божества.

Во всяком случае, христианская армия рядом с самыми соблазнительными нравами представляла, однако, примеры сурового благочестия. Посреди опасностей войны и утомлений длинного странствования король Франции с точностью выполнял самые мелочные обряды религии. В рассказах Одо Диогильского можно видеть не раз трогательную преданность Людовика VII тому народу, который шел вместе с ним из Франции. Большая часть вождей принимала его за образец для себя. В лагере делали более процессий, нежели военных упражнений, и войско менее доверяло своему оружию, чем своим молитвам. Вообще, не довольно употребляли средства человеческого благоразумия и слишком полагались на Провидение, не оказывающее покровительства тем, которые совращаются с пути разума и мудрости.

Первый поход характеризуется двумя отличительнымие чертами: благочестие и геройство. Второй поход имеет своим побуждением одно благочестие, которое ближе подходит к ханженству монастырей, нежели к энтузиазму. В этой войне легко заметить влияние монахов, которые проповедовали ее и вмешивались потом во все дела. Король Франции обнаруживал в несчастьях одно самоотвержение мученика и на поле битвы представлял одну храбрость и горячность простого солдата. Образ действий германского императора отличался не большим искусством; он потерял все вследствие безрассудной самоуверенности и убеждения, что он может победить турок без помощи французов. Оба они были весьма ограничены в своих воззрениях, и им недоставало той энергии, которая порождает великие дела. В походе, которым они распоряжались, ничто не возвысилось над ними, и на всем запечатлелся их характер. Одо Диогильский приписывает несчастья немцев их невоздержанности: ebrii semper. Конрад был слишком доверчив к обещаниям императора Мануила, который предупредил турок и дал латинам провожатаев с поручением обмануть их. Конрад III, человек посредственный, высказался весь в письме, которое он писал к аббату Корбей- ского монастыря: «Я совершил в Святой земле,- говорит немецкий император,- то, что было угодно Богу и что мне дозволили сделать князья той страны». Этот Второй крестовый поход не представил ни геройских страстей, ни доблестей рыцарства; великие предводители не встречались в лагере, и эпоха, описываемая нами, видела в себе только двух гениальных людей: святого Бернарда, который поднял Запад своим красноречием, и аббата Сугерия, мудрого министра Людовика VII, который должен был загладить для Франции те бедствия, которые ей причинил Второй крестовый поход.

Histoire des Croisades, т. I, с. 396-410, изд.

1857 г.