Лиутпранд СОСТОЯНИЕ ИТАЛИИ, ГЕРМАНИИ И БУРГУНДИИ ПО СВЕРЖЕНИИ КАРОЛИНГОВ И ДО НАЧАЛА X в. (888-898 гг.) (между 958 и 962 гг.)

Во имя Отца и Сына и Св. Духа! Начинается первая книга Ανταποδοζεως, анта- подозсис, то есть Воздаяния королям и властителям одной части Европы^[115], написанная Лиутпрандом, дьяконом церкви в Тицине (ныне Павия), εν τη εχμαλοζια αυτου, эн ти эхмалосия авту, то есть во время его странничества, и посвященная Рецемунду, епископу церкви в Либерритане (Иллибе- рисе), в Испании.

Книга первая начинается

1. Достопочтенному, всякой святости преисполненному, владыке Рецемунду, ли- берританской церкви епископу, от Лиутп- ранда, Тицинской церкви, не по своим заслугам, дьякона, привет! Вот уже прошло два года, как я, по скудости своих средств, не мог привести в исполнение твою просьбу, возлюбленный отче, в которой ты меня уговаривал (в 956 г.) приступить к описанию деяний императоров и королей всей Европы, как человека, который может говорить не по слуху, но с уверенностью очевидца. Я долго не мог начать этого дела, потому что меня устрашали различные обстоятельства, и сознание недостатка в себе красноречия, и зависть критиков, которые, не брав книги в руки и насупив брови, по выражению ученого мужа Боэция¹, думают, что они облечены в философскую мантию, между тем, как на деле держат одну от нее тряпку; они-то, порицая меня, и скажут мне: «Наши предки написали так много, что скорее будет недостаток в читателях, нежели в книгах»; или осмеют меня известным стихом из комедии²: «Ничего не скажется больше, что не было бы сказано уже прежде». Этим людям, умеющим только облаять, я отвечу коротко: подобно одержимым жаждой, которые тем более желают, чем больше пьют, философы чем больше читают, тем больше стремятся к приобретению новых познаний. Кто утомится глубокомысленным чтением произведений красноречивого Туллия (Цицерона), тот отдыхает за чтением литературных безделок (neniis animentur). Ибо, если я не ошибаюсь, как

смертных, их αζεβειαν, асевиан, то есть безбожие. Но мой труд будет в то же время воздаянием и людям благочестивым и блаженным за оказанные ими мне услуги. Из лиц, упомянутых мной, не найдется, за исключением этого безбожника, Беренгария, ни одного, или почти ни одного, благодеяниями которого мои родители или их дети не были бы крайне осчастливлены. Наконец, то обстоятельство, что этот ничтожный труд был написан, как я выразился (I, 1), εν τη εχμαλοζια, эн ти эхмалосия, то есть в плену или в странничестве, указывает на мои настоящие воздыхания. Хотя я начал писать свое сочинение во Франкененвурде (ныне Франкфурт-на-Майне), отстоящем на 20 миль (около пяти нынешних немецких миль) от Магонции (н. Майнц), но оно пишется еще и теперь на о. Паксосе (на юге от о. Корциры, у Эпирских берегов), в 900 милях, или более, от Константинополя». Объяснение всего сказанного Лиутпрандом см. в очерке его жизни.

¹ В известном его сочинении De consolatione philosophiae.

² Пролог в комедии Теренция Eunuchi.

Императорская печать Оттона I. Надпись по кругу: «OTTO IMPERATOR AVGVSTVS»

тот, кто, пораженный лучами солнца, защищает чем-нибудь свои глаза, чтобы не увидеть солнца во всем его блеске, так точно и ум, подавленный размышлением при чтении философов академических, перипатетических и стоических, устанет, если его не поддержать благодетельным чтением комиков и приятным рассказом о подвигах героев.

2. Чтобы дать каждому понятие об этой местности (тебе я не думаю сказать что-нибудь новое: ты знаешь все лучше меня, потому что вы можете расспросить о том у самих жителей, платящих дань вашему государю, а именно Абдар-Рахману), скажу, что с одной стороны она омывается морем, а с других - ограждена густым лесом терновника. Если кому придется забрести в него, то его так обовьет кривыми ветвями и проколет иглами, что он не будет иметь средств ни подвинуться вперед, ни отступить назад, без величайших усилий.

3. По неисповедимому и неизбежно справедливому определению Божества случилось (891 г.), что всего 20 человек из сарацин, отплыв из Испании на небольшом судне, были прибиты ветром к той местности против своей воли. Высадившись ночью, эти пираты нападают тайно на город и - о, ужас! - избив христиан, овладевают местом, а прилежащую гору Мавр обращают в убежище против соседних народов. Желая, чтобы терновый лес сделался гуще и выше, победители угрожают смертью каждому, кто осмелится вырубить в лесу хотя одну ветку: таким образом во всем лесу осталась одна самая узкая тропинка. Рассчитывая на неприступность места, сарацины тайно нападают на соседей со всех сторон; в то же время они отправляют беспрерывно послов в Испанию, восхваляя свою страну и уверяя, что соседи их ничего не стоят. Вскоре явились послы назад, но с ними прибыло всего 100 сарацин, чтобы убедиться в справедливости их рассказов о местности.

4. Между тем возникли несогласия среди самих провансальцев, которые жили ближе других к сарацинам. По взаимной ненависти они стали умерщвлять друг друга, грабить и вредить при всякой возможности. Но так как одна из боровшихся сторон не могла вполне удовлетворить своей ненависти и корысти, то и обратилась с просьбой о помощи к вышесказанным сарацинам, одинаково хитрым, как и вероломным, и вместе с ними истребила своих ближних. Им было мало убийства: они обратили в пустыню и плодородную землю. Но мы поймем, какую пользу могла принести им зависть, когда припомним сказанное по этому случаю одним поэтом:

Нет ничего справедливее зависти: тех, кто

завистлив,

Именно гложет она, в муках терзая их дух!

Завистливый хочет обмануть других и попадается сам; готовит погибель другому и гибнет. Чем же то кончилось? Сарацины достигли того, на что не хватало их собственных сил; победив одну сторону силой другой и получив новую помощь из Испании, они начали теснить всеми способами и тех, кого, по-видимому, до этого защищали. Тогда объял трепет все соседние народы, потому что, по словам пророка, один гнал перед собой тысячу, и двое обращали в бегство десять тысяч. И почему все это так случилось? Потому что Бог предал их, и Господь заключил их.

5. В то время (891 г.) в Константинополе правил Лев Порфирородный, сын императора Василия, и отец того Константина, который живет еще и теперь, и благополучно царствует (958 г.). Болгарами предводительствовал Симеон, храбрый воин, христианин, но весьма враждебный своим соседям, грекам. Венгерский народ, жестокость которого испытали почти все, и который, как мы обстоятельнее расскажем в другом месте, Божьей милостью и мощью святейшего и непобедимого короля Оттона (I) устрашен и не смеет подняться, в ту эпоху никому из нас не был еще известен. Отделенные от нас неодолимыми преградами, которые простой народ называет клузами (clusae - от немецкого корня clausen, замыкать), венгры не могли тронуться ни на юг, ни на запад. В то же время, после смерти Карла по прозванию Лысого^[117], правил багоарами (баварами), све- вами, тевтонскими франками, лотарингами и храбрыми саксами, могущественный король Арнульф. С ним мужественно боролся Центебальд, герцог мараванов (моравов). Императоры Беренгарий (I) и Видо (Гвидо) спорили за итальянскую корону. Формоз, епископ г. Порто (при Остии), был верховным и вселенским Папой на римском престоле (Romanae sedis summus et universalis papa). Но теперь объясним самым кратким образом все, что произошло под управлением каждого из них...

Автор начинает свой обзор с Восточной Римской империи, в главах 6—12 первой книги говорит вообще о македонской династии и о правлении Льва Порфирородного, затем возвращается назад, к эпохе Арнульфа, как то следует ниже.

13. Между тем (892 г.) Арнульф, могущественнейший из королей над народами, живущими под Большой Медведицей (то есть северными), не имея сил покорить сопротивлявшегося ему мужественно Центе- бальда, герцога мараванов, о котором мы упомянули выше, разрушил - о, ужас! - те крепчайшие оплоты, которые, как мы сказали, народ называл клузами, и призвал к себе на помощь народ венгров (Hungarii), жадный, отважный, не верующий во всемогущего Бога, привычный ко всякому злодеянию, устремленный к убийству и грабежу; но едва ли можно назвать помощью то, что вскоре, после смерти Арнульфа, обратилось в бедствие и даже погибель как для его народа, так и для всех прочих, живущих на юге и западе. Что же случилось? Центе- бальд побежден, покорен, платит дань; но не он один! О, слепое властолюбие короля

Арнульфа! О, несчастный и злополучный день! Для свержения какого-нибудь одного ничтожного человека (homuntii) вся Европа повергнута в отчаяние. Сколько овдовело жен, осиротело отцов, обесчещено дев, пленено священнослужителей и Божьего народа, разрушено церквей, опустошено земель, и все это по одному слепому честолюбию! Заклинаю тебя, читал ли ты изречение самой Истины: «Какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит; или какой выкуп даст человек за душу свою?»¹ Если ты не боишься строгости праведного судьи, то твою свирепость должна была бы укротить мысль о том, что и ты принадлежишь к человечеству. Ведь ты был среди людей таким же человеком, высшим, конечно, по положению, но по природе не отличным от других (non tamen natura dissimilis). Плачевны и жалки заблуждения людей; различные породы зверей, гадов и птиц, которых неукротимая дикость и смертоносный яд удалили от людей, как то: василиски, ястребы, носороги или грифы, которых один внешний вид считается пагубным, живут друг возле друга мирно и безвредно, на основании общего происхождения и одинаковой природы; человек же, сотворенный по образу и подобию Божьему, сознающий Божеские законы, одаренный разумом, не только не ищет любить своего ближнего, но даже старается преследовать его ненавистью. Посмотрим, что говорит о таких людях Иоанн, не какой-нибудь простой писатель, но чудный девственник, знакомый с небесными тайнами, кому Христос на кресте поручил мать, девственнику девственницу: «Всякий ненавидящий брата своего есть человекоубийца; а вы знаете, что никакой человекоубийца не имеет жизни вечной в нем пребывающей»^{[118] [119]}. Но возвратимся к делу. Победив герцога Мараванского Центебаль- да, Арнульф мирно правил государством (893 г.). Венгры же, заметив путь и осмотрев страну, замыслили в сердце то зло, которое обнаружилось впоследствии.

14. Пока все это происходило, король Галлии Карл, прозванный Лысым¹, отошел

¹ Матф. 16, 26.

² I. Иоан. 3, 15.

(888 г.) из здешней жизни и умер. Во время его правления служили у него двое благородных (nobiles) из Италии, весьма могущественные владетели (principes), из которых один назывался Видо (Гвидо), а другой Беренгарий². Они были связаны такими узами дружбы, что дали друг другу клятву, в случае, если переживут Карла, содействовать взаимному возвышению, а именно, Видо должен был получить Францию, называемую романской^[120], а Беренгарий - Италию. Но не все роды дружбы, заключаемой людьми по их любви к общительности, при различных случаях жизни, бывают надежны и постоянны; так, у многих простое предварительное знакомство мало-помалу обращается в дружеские отношения; у многих к тому же приводит сближение по делам торговым, по наклонностям военным, по общей любви к искусству, к науке; но во всех этих случаях дружба как легко снискивается по различным побуждениям или выгоды, или страсти, или других потребностей, так точно при первом случае к разрыву и разрушается; но в особенности непостоянна та дружба - и это доказано многочисленными примерами,- которая началась клятвой сохранить дружбу. Конечно, к скорейшему разъединению такой дружбы содействует более всего тот хитрый враг человеческого рода, который старается сделать людей клятвопреступниками. Если нас кто спросит, не имея правильного понятия об истинной дружбе, что такое истинная дружба, то мы ответим: согласие и истинная дружба могут быть прочны только между людьми, обладающими чистыми нравами и с одинаковой силой преследующими одинаковую цель.

15. Случилось же так, что ни Видо, ни Беренгария не было на погребении короля Карла (III). Едва Видо услышал о его смерти, как отправился в Рим, и без согласия франков (absque Francorum consilio) был помазан на управление всей Францией (totius Franciae)^[121]. Франки же, по отсутствии Видо, поставили королем Одо; а Беренгарий, на основании советов Видо и клятвенного обещания, данного им, вступил в управление Итальянским королевством. Вслед за тем Видо отправился во Францию.

16. Но когда он, пройдя владения бур- гундов, хотел уже вступить во Францию, называемую римской, его встретили вестники франков с предложением возвратиться назад, так как, говорили они, франки утомились, ожидая его, и по всеобщему желанию избрали королем Одо, потому что без короля не могли оставаться долго. Впрочем, рассказывают, вот по какому случаю франки не избрали Видо своим королем. Когда он приближался к городу Метцу, знаменитейшему во всей Лотарингии (in regno Lotharii), то послал вперед своего стольника (dapiferum) приготовить ему, как то подобает королю, съестные припасы. Епископ города Метца, по обычаю франков, собрал огромное количество требуемого, но стольник ему заметил: «Если бы ты мне подарил коня, то я устроил бы так, что король Видо довольствовался бы одной третью всего изготовленного». На это епископ отвечал: «Неприлично нам иметь над собой короля, который может довольствоваться жалким столом в десять драхм». И так вышло, что франки оставили Видо и избрали Одо.

17. Видо, смущенный немало посольством франков, был взволнован различными размышлениями: королевство Итальянское он уступил Беренгарию, обязав себя к тому клятвой, а королевство франков, как он теперь хорошо узнал, невозможно было получить. Таким образом, Видо колебался между двумя целями; но королем франков сделаться было нельзя, и потому он решился нарушить данную Беренгарию клятву. Собрав войско на скорую руку - к нему присоединилась, конечно, и часть франков, свя-

¹ То есть вся Карлова монархия.

занная с ним родством, - Видо поспешил в Италию и с полной доверчивостью обратился к жителям г. Камерино и Сполето, как своим союзникам (propinqui). Ему удалось склонить на свою сторону подкупом вероломных друзей Беренгария, и затем он объявил войну своему противнику.

18. Обе стороны, собрав свои силы, изготовились к гражданской войне, и при р. Тривии (ныне Треббия), в пяти милях от Плаценции (ныне Пьяченца) вступили в бой. Много пало и с той и с другой стороны: Бе- ренгарий обратился в бегство, а Видо восторжествовал.

19. Вскоре, по прошествии нескольких дней, Беренгарий, собрав огромные силы, дал новое сражение Видо, на широких полях Бриксия (ныне Бресчия). После страшного разгрома, Беренгарий спас себя только бегством.

20. Не имея возможности противостоять Видо по малочисленности своего войска, Беренгарий обратился с просьбой о помощи к вышеупомянутому могущественному королю Арнульфу, обещая за себя и за своих служить ему, если он одолеет Видо и добудет ему Итальянское королевство. Побуждаемый такими обещаниями, король Арнульф отправил с сильным войском своего сына Центебальда, рожденного от наложницы, и соединенные силы союзников с быстротой подступили к Папии (ныне Павия). Но Видо успел так укрепить шанцами и войском (tam sudibus, quam exercitu) речку Вернаволу, омывающую город с одной стороны, что противники, разделенные водой, протекавшей между ними, не могли напасть друг на друга (893 г.).

21. Прошел 21 день, но враги, как я сказал, не могли наносить никакого вреда друг другу; тогда один из баваров начал каждый день выезжать вперед и осмеивать итальянские войска, крича им, что они трусы и не умеют наездничать¹. К большому стыду противников он влетел в их ряды, вырвал копье из рук одного воина и с торжеством ускакал в свой лагерь. Для отомщения за такое посрамление своей нации выступил со щитом навстречу вышеупомянутому бавару Гу- бальд, отец того Бонифация, который впоследствии, в наше время, был маркграфом

г. Камерино и Сполето. Противник же его не только не забыл своего первого успеха, но, сделавшись еще смелее и увереннее в победе, выехал с радостью на бой; он то поднимал вскачь своего изворотливого коня, то, натянув поводья, осаживал. Но Губальд бросился на него прямо; когда же они съехались так близко, что могли уже наносить друг другу удары, тогда бавар, по своему обычаю, начал поворачивать своего коня в разные стороны, чтобы тем сбить с толку Губальда. Когда же он, маневрируя таким образом, обратил тыл с тем, чтобы, сделав быстрый поворот, напасть внезапно на Губальда, этот последний, дав лошади шпоры, настиг бава- ра, и прежде чем он имел время повернуть коня, пронзил его копьем между плеч, до самого сердца. Затем Губальд схватил лошадь бавара за узду, а всадника, сняв с него доспехи, столкнул в реку, и с триумфом, как мститель за оскорбление соотечественников, возвратился в свой лагерь. Это событие навело немалый страх на баваров, а итальянцев ободрило. Тогда Центебальд, по совещании со своими, получил от Видо большую сумму денег и возвратился домой.

22. Беренгарий, увидев, что судьба ему не благоприятствует, вместе с Центебаль- дом явился ко двору короля Арнульфа, умоляя и обещая, как прежде говорил, подчинить его власти себя и всю Италию. Прельщенный такими обещаниями, король собрал значительное войско и вступил в Италию (894 г.). Беренгарий же, чтобы внушить к себе доверие и дать залог верности, нес, как слуга, королевский щит.

23. Получив добровольно доступ в Верону, Арнульф подступил к Пергаму (ныне Бергамо). Жители этого города, уверенные, или, лучше сказать, обманутые крепостью своих стен, не хотели его принять; тогда он, обложив город, взял его силой; жители же были изрублены и умерщвлены. Граф города (civitatis comes) по имени Амвросий был подпоясан мечом, облечен в полное оружие и драгоценные одежды, и в этом виде повешен перед городскими воротами. Это событие навело немалый ужас на прочие города и их властителей (principes); у всякого, кто это слышал, рассказ отдавался в обоих ушах.

24. Жители Медиолана (ныне Милан) и Павии, устрашенные одной молвой, не ожидали и прибытия Арнульфа, но отправили навстречу ему посольство с обещанием оказать повиновение. Вследствие того Ар- нульф послал для защиты в Милан Оттона, могущественного герцога саксов, деда этого славного и непобедимого короля Оттона, который и теперь здравствует, благополучно царствуя, а сам прямой дорогой направился на Павию.

25. Видо, не имея сил выдержать такой натиск, бежал по направлению к Камерину и Сполето. Король, преследуя его без промедления и настоятельно, овладел силой всеми городами и замками (castella). Не было такой местности, как бы она ни была защищена самой природой, которая могла бы устоять против его отваги. Тут нечему и удивляться, если сам царь всех городов, великий Рим, не мог выдержать подобного натиска. Когда римляне отказали ему при его нападении¹ на город в повиновении (fidutia), он, созвав своих воинов, говорил (896 г.) им следующее^{[122] [123]}:

26. Мужи великие духом, славные

помощью Марса!

Золото служит для вас украшением

только оружий,

Дети же Ромула им украшают книги

пустые;

Духом воспряньте, с отвагой возьмитесь за ваше оружье!^[124]

Нет ни Помпея Великого, нет ни Юлия

с ними;

Он лишь один мог наших смирить

необузданных предков!

Тот же, кого родила святая британка^[125],

давно уж

Лучших людей из старого Рима в Аргос^{[126] [127]}

отправил.

Римляне ж нашего времени знают одно лишь искусство:

Удить на удочку, щит же блестящий им

не по силам!

27. Такие слова воспламенили геройский дух воинов и, жаждая славы, они презирали жизнь. Прикрыв себя щитами и плетенками, осаждавшие подступили к стенам; изготовлено было множество осадных орудий. В это время, когда народ смотрел на приготовления неприятеля, заяц, испуганный криками, выскочил и побежал по направлению к городу. Многие из воинов, как это случается обыкновенно, пустились за ним в погоню; а римляне, думая, что на них нападают, соскочили со стен. Когда же воины заметили это, то, сбросив с себя плащи и седла с лошадей, так как они были верхом, и набросав их у стены, забрались по этой куче на самый верх. Другой же отряд войска, захватив с собой бревно, длиной в 50 футов, разрушил им ворота и силой овладел той частью Рима, которая называлась Леоновской (Roma Leoniana)^[128], и в которой почивало драгоценное тело блаженного Петра, князя апостолов. Тогда и те, которые жили по ту сторону Тибра, пораженные ужасом, подчинились Арнульфу.

28. В то время благочестивейший Папа Формоз был тяжко оскорблен римлянами, и по его-то приглашению прибыл в Рим король Арнульф. Овладев городом, он повелел, в отмщение за обиду, нанесенную Папе, перевешать многих из римских вельмож, поспешивших к нему навстречу (896 г.).

29. Причина же вражды между Папой и римлянами была следующая. Когда умер предшественник Формоза (891 г.), одна часть избрала Папой Сергия, одного из дьяконов Римской церкви. Другая же и немалая часть римлян желала иметь Папой Формоза, епископа г. Порто, за его благочестие и богословские познания. Когда наступило время поставления Сергия наместником апостолов, другая партия, благоприятствовавшая Формозу, выгнала из алтаря Сергия, произведя большое смятение и нанеся противнику всякие оскорбления; на место же Сергия поставлен был Папой Формоз.

30. Но Сергий отправился в Тусцию с тем, чтобы просить помощи у могущественного маркграфа Адельберта, что и получил. Действительно, после смерти Формоза, когда и Арнульф умер в своем отечестве, Адельберт изгнал поставленного преемника Формоза и сделал Папой Сергия (904 г.). По своем утверждении Сергий, как человек безбожный и невежественный в Священном Писании, приказал вырыть Формоза из могилы и, облачив его в святительские одежды, посадить на престол римского первосвященника. Затем он обратился к трупу со следующими словами: «По какому праву ты, быв уже епископом в Порто, простер свое честолюбие на римский престол?»¹ По совершении этого он приказал сорвать с трупа одежды, обрезать три пальца и бросить в Тибр; все, поставленные Формозом, были лишены своего звания и вторично посвящены. Каков этот поступок, ты можешь судить о том, святейший отец, уже и потому, что лица, получившие благословение от Иуды, предателя Господа нашего Иисуса Христа, но еще до совершения им предательства, не были лишены благодати и после того, как он предал Спасителя, а сам повесился, если только они себя не замарали сами каким-нибудь бесчестным поступком. Благословение, которое сообщается служителям Божьим, получается ими не от видимого, но от невидимого пастыря. Не тот Бог, кто поливает, не тот, кто садит, но тот, кто дает растительную силу.

31. Но каково было достоинство и благочестие Папы Формоза, мы можем видеть из того, что впоследствии, когда рыбаки нашли его труп и положили в церкви блаженного Петра, князя апостолов, образа многих свя- тых почтительно преклонялись перед ним. Я сам слышал это весьма часто от богобоязненных людей города Рима. Но оставим это и возвратимся к порядку рассказа.

32. Король Арнульф, достигнув цели своих желаний, не переставал преследовать Видо^[129] и, направившись к Камерину, осадил в замке Твердом (Castrum Firmum) (твердом и по названию, и по своей природе), жену Видо. Сам же Видо неизвестно где скрывался. Так как вышеупомянутый замок был сходу неприступен, то начали приготовляться осадные орудия для овладения им. Когда же жена Видо была стеснена со всех сторон и не имела никаких средств к спасению, она начала помышлять в змеином сердце, как бы погубить короля. Призвав к себе одного из самых приближенных лиц к Арнульфу, она старалась склонить его большими деньгами оказать ей услугу. Он уверял ее, что только в случае сдачи города он может быть ей полезен; и она не только обещала ему гору золота, но и заплатила на месте, умоляя его дать королю напиться из той чаши, которую он получит от нее: жизнь короля, говорила она, не будет в опасности, но дух его смягчится. Чтобы уверить в справедливости своих слов, она в его присутствии дала одному из слуг напиться из этой чаши, и этот, оставаясь перед ним целый час, ушел невредимым. Но при этом случае будет кстати вспомнить справедливое изречение Вергилия:

Жажда проклятая злата людей ко всему приводила!^{[130] [131]}

В самом деле, взяв с собой смертоносную чашу, он немедленно подал Арнульфу напиться из нее. Едва только король выпил, как им овладел такой тяжкий сон, что даже и громкие рыдания всего войска не могли разбудить его целых три дня. Рассказывают, что когда слуги старались привести его в себя, то шумом, то сотрясениями, король оставался лежать без чувств с открытыми глазами, не имея сил произнести ни одного внятного слова. Казалось, что он, как сумасшедший, не говорит, но мычит. Это обстоятельство побудило войско, отложив мысль о битве, отступить.

33. Но я уверен, что это зло постигло короля Арнульфа как справедливая кара верховного судьи. Когда при счастье его власть была грозна повсюду, он приписывал все своей силе и не воздавал должной хвалы всемогущему Богу. Служители Божии влачились в оковах; девы, посвященные Богу, претерпевали насилие; замужним наносилось бесчестье. Сами храмы не служили убежищем: в них совершались пиры, попойки, раздавались постыдные песни и праздновались вакханалии (dibachationes); о, ужас! Внутри храмов женщины предавались публично разврату.

34. На обратном пути король Арнульф, тяжко заболевший, был преследуем Видо¹ по пятам. Поднявшись на гору Бардо (в герцогстве Парма, близ Берчето), он решился, по совету окружавших, ослепить Беренгария, чтобы овладеть Италией в свою пользу. Но один из родственников Беренгария, пользовавшийся особенным расположением короля, узнал о том намерении, и немедля, известил Беренгария. Беренгарий, передав другому факел, которым он светил королю, убежал и поспешно прибыл в Верону.

35. С того времени все итальянцы (Italienses) потеряли всякое уважение к Ар- нульфу и ни во что его не ставили. Поэтому, когда он пришел в Павию, в городе произошло великое восстание, и его войско потерпело такое поражение, что городские крипты, называемые иначе клоаками, наполнились трупами. Вследствие того, Арнульф, не имея возможности идти на Верону, предположил отступить по дороге Аннибала, которую называют Бардом (между Ивреей и Аостом, где ныне стоит крепость Бард), и через гору Юпитера (ныне Большой С. Бернард). Достигнув города Эпорегии (ныне Иврея), он встретился там с маркграфом Анскарием, по внушению которого возмутились все жители. Арнульф поклялся до тех пор не оставлять этого места, пока не будет выдан ему Анскарий. Но этот, как человек трусливый и вообще похожий на того, о ком сказал Вергилий (Эн. XI, 338): «Щедрый на деньги, еще больше на слова, но не охотник до боя» - убежал из крепости и скрылся в ущельях, вблизи городских стен. Впрочем, он поступил так и для того, чтобы жители, по всей совести, могли уверить короля Арнульфа, что Анскария нет в городе. Король поверил этой клятве и продолжал свой поход.

36. Прибыв в отечество, Арнульф умер (в 899 г. 8 декабря) самой поносной смертью. Замученный, как говорят, мелкими червями, которых называют pedunculi, он испустил дух. Утверждают при этом, что черви разводились в нем с такой быстротой, что никакие медицинские средства не могли их истребить. Был ли он тем, по выражению пророка, «стерт сугубым сокрушением» (Иерем. 17, 18), за свое страшное преступление, а именно за выпуск венгров, или такое наказание на земле постигло его для искупления в жизни вечной,- разрешение этого вопроса мы предоставляем мудрости Того, о ком говорит апостол: «Не судите прежде времени, пока не приидет Господь, который осветит скрытое во мраке и обнаружит сердечные намерения; и тогда всякому похвала будет от Бога» (I, Коринф. 4, 5).

37. Между тем Бог наказал жену Видо, приготовлявшую смерть Арнульфу, горем вдовства: король Видо, преследуя, как мы сказали, Арнульфа по пятам, умер (896 г.) в походе близ р. Таро. При этом известии Беренгарий немедленно отправился в Павию и захватил силой верховную власть в свои руки. Но приверженцы и друзья Видо, опасаясь мести со стороны Беренгария за причиненные ему оскорбления, а также и потому, что итальянцы всегда любят иметь двух властителей, чтобы одного держать в руках страхом другого, поставили королем сына умершего Видо по имени Ламберт, красивого юношу, едва пришедшего в возраст и весьма воинственного. Народ начал переходить на его сторону, оставляя Берен- гария; и Беренгарий, по малочисленности войска, не имея сил бороться с Ламбертом, подступившим с огромной армией к Павии, отправился в Верону, где и оставался в безопасности. Но несколько времени спустя власть Ламберта оказалась тягостной для вельмож, так как он был весьма строг, и они отправили в Верону послов, прося Берен- гария прийти к ним и выгнать Ламберта.

38. Магимфред (Манфред), весьма богатый граф города Милана, упорствовал в мятеже целых пять лет; он не только отстаивал город, то есть Милан, в котором сам находился, но и страшно опустошал окрестные места, подчиненные Ламберту. Вследствие того король решился не уходить без мести, приводя часто слова псалмопевца: «Когда настанет время, я взыщу правду»; и вскоре он произнес над ним смертный приговор. Это обстоятельство навело немалый страх на всех итальянцев.

39. Наконец в это же самое время (898 г.) попытались возмутиться против него Адельберт, знаменитый маркграф Тусции, и Ильдепранд, могущественный граф. Адельберт обладал такими силами, что между всеми владетелями Италии один пользовался прозванием Богатого. У него была жена по имени Берта, мать Гуго, который впоследствии, в наше время, был королем (Италии); по ее-то наущению Адель- берт замыслил свое страшное злодеяние; собрав войско, он вместе с Ильдепрандом поспешно отправился против Павии.

40. Между тем Ламберт, ничего не подозревая, занимался охотой в Маринке, отстоящем почти на 40 миль от Павии. Ламберта, охотившегося в глубине лесов, известили о случившемся уже тогда, когда вышеупомянутый маркграф и граф перешли гору Бардо, сопровождаемые огромным, но ничтожным войском тусков. Ламберт, как муж души непоколебимой и одаренной физической силой, не хотел собирать всего своего войска, но взяв с собой бывших налицо, около 100 человек, поспешил встретить неприятеля.

41. Он подошел уже к Плаценции, когда пришло известие, что неприятель расположился лагерем, близ р. Сестериона (ныне Stirone), у замка (ныне Borgo San Donnino), в котором лежало тело святейшего и драгоценного мученика Домнина. Не подозревая того, что готовила им наступившая ночь, союзники, пропев какие-то нелепые tragodimata, то есть песни, предались сну; другие же, вследствие невоздержанности, опьянели. Тогда король, решительный духом и хитрый умом, пользуясь безмолвием ночи, напал на неприятеля, перебил спящих и переколол успевших проснуться. Наконец дело дошло до самих предводителей войска. Когда вестником этого блестящего дела предстал перед ними не кто-нибудь другой, а сам король, страх отнял у них способность не только сражаться, но и даже искать спасения в бегстве. Ильдепранда схватили во время бегства, а Адельберта нашли спрятавшимся в стойле. Когда его увидели и привели к королю, последний сказал ему: «Теперь я верю в то, что твоя жена Берта своим пророческим даром предсказывала тебе и обещала силой своей науки сделать тебя или королем, или ослом. Но, верно, она не захотела сделать тебя королем, или, что вернее, не могла, а потому, чтобы не солгать, сделала тебя ослом и загнала в стойло, вместе со скотами Аркадии!» С Адельбертом были взяты в плен и другие; их отвели закованными в Павию и отдали под стражу.

42. После того король Ламберт снова занялся охотой в вышеупомянутом месте Маринке, где рассуждали в собрании всех вельмож о том, как поступить с пленными. Но, о, если бы охота за зверями не обращалась иногда в охоту за королями! Конечно, рассказывают, что Ламберт в то время, когда, по обычаю, гнался за вепрем, упал с лошади и сломал себе шею. Я не утверждаю, что было бы нелепо верить такому рассказу, но есть и другое известие об этом смертном случае, которое мне кажется правдоподобнее и повторяется всеми народами. Магим- фред, граф г. Милана, о котором мы выше (гл. 38) упоминали, осужденный на смерть за преступление против государства и короля, оставил единственным наследником своего имущества сына Гуго. Король Ламберт, видя его красоту и отвагу, которыми он превосходил многих, старался различными благодеяниями смягчить его печаль, произведенную смертью отца. Таким образом, Гуго пользовался его расположением преимущественно перед другими. Случилось же, что во время охоты короля Ламберта в Маринке - там находился огромный и чудный парк, весьма удобный для охоты, - когда все, по обыкновению, рассеялись, с королем в чаще леса остался один Гуго. Сидя в засаде на вепря и утомившись продолжительным ожиданием, король расположился отдохнуть, доверив вполне охранение себя этому вероломному человеку. Пользуясь отсутствием прочих, страж или, лучше сказать, предатель и палач, забыв благодеяния, которыми он был осыпан, помнил одну только смерть отца. Он считал казнь отца несправедливой и не боялся нарушить клятву, данную им королю; ему не было стыдно сделаться наместником Иуды, предателя Господа нашего Иисуса Христа; но что всего ужаснее, он не побоялся вечных мучений, и, схватив огромный сук, ударил спящего короля по шее изо всех сил. Мечом не смел он ударить, чтобы не выдать себя, и рассуждал в своем извращенном уме так, что от меча произойдет рана, а удар деревом убедит всех, что он упал с лошади и сломал себе шею. Долго оставалось это дело неизвестным. Но когда впоследствии король Беренгарий, не имея противников, овладел мужественно королевством, Гуго признался в своей вине и, таким образом, выполнил сказанное царем и пророком: «Ибо восхваляется грешник в пожеланиях души своей, и благословляется совершивший неправое».

43. После того королевская власть Бе- ренгария расширилась еще более, а маркграф Адельберт и прочие возвратили свои владения.

44. О, возлюбленный отец, смерть такого короля, как Ламберт, нужно, оплакивая, описывать и, описывая, плакать. Он имел честные нравы, был богобоязненно строг; его украшали вместе и юность, и святая зрелость ума. Скорее он делал честь власти, нежели власть ему. Если бы смерть не похитила его слишком рано, то он успел бы впоследствии своим мужеством подчинить себе весь мир.

Здесь кончается первая книга «Воздаяния» и начинается вторая^[132].

Antapodosis, I, 1-5; 13-44.