3. Феномен горя.

Человек, переживший тяжелую травму, встретился со смертью, как в прямом смысле — испытав ужас и предчувствие смерти в качестве свидетеля гибели других людей, так и символически, поскольку тот «прошлый» человек как бы умер («все во мне умерло») и никогда уже не сможет стать прежним.

В психологических исследованиях предпринимались попытки выделить и описать различные формы горя, а также его стадии и фазы. Обобщив эти исследования, английские психологи А. Фэрнхем и С. Боннер объединили выделенные разными авторами формы горя:

1. «Нормальное» горе, которое последовательно включает шок, отчаяние, депрессию и восстановление, продолжающееся от трех до двадцати четырех месяцев.

2. «Преувеличенное горе», когда все симптомы усиливаются и затягиваются во времени. Данная форма может включать глубокую депрессию и апатию, чрезмерное чувство вины или странную идентификацию с утраченным объектом, при этом могут наблюдаться как невротические, так и психоти-ческие симптомы.

3. «Сокращенное» горе — подлинная, но кратковременная эмоциональная реакция, возникающая либо вследствие быстрого «замещения» утраченного объекта другим, либо вследствие недостаточно глубокой привязанности к утраченному объекту.

4. «Сдержанное» горе имеет место, когда симптомы и формы проявления «нормального» горя маскируются или сдерживаются, обнаруживая себя позже в психосоматических жалобах.

5. «Предварительное» горе — переживания проявляются до того, как утрата становится реальным фактом.

6. «Запаздывающее» горе — отсроченная форма нормального горя, проявляющаяся намного позже факта утраты (Furnham, Bochner, 1986).

Потерянных близких нужно отгоревать, на эту работу требуется время, а у вынужденного мигранта порой нет такой возможности. В результате формируется то, что американский психиатр Э. Линдеман назвал «патологическим горем», когда горе не проживается, а блокируется на той или иной стадии. Феноменология «патологического горя» включает такие симптомы, как психосоматические расстройства, постоянно появляющиеся образы утраченного, ощущение «захваченности» умершим, чувство тоски, повышенную враждебность и раздражительность, изменение поведения (Lindemann, 1944).

Большое внимание изучению горя уделяется в психоанализе, где оно рассматривается как разрушение эмоциональных связей со значимыми лицами. Очень важной представляется идея основателя «психологии Я» — немецкого, а затем американского психоаналитика X. Кохута о горевании как механизме формирования психической структуры. Когда с человеком случаются непреодолимые ужасные события, происходит расщепление в структуре психики. «Отщепленная» часть психики остается архаичной, не выраженной, отрезанной от любых личностных смыслов. Исцелению этой травмы, гуманизации лишенных выхода аффектов служит процесс переживания горя.

Среди психоаналитических исследований также представляют интерес работы английского теоретика Дж. Боулби, изучавшего поведение человека после потери значимого объекта. Он рассматривал траур как биологический и инстинктивный процесс и придавал наибольшее значение громкому плачу, причитаниям и гневу как способам «выздоровления».

Психоаналитическая точка зрения на горе имеет некоторые ограничения. Ее суть сводится во многом к интерпретации переживания горя как процесса забывания ушедших. В совершенно иной парадигме рассматривает процесс переживания горя Ф.Е. Василюк, акцентируя конструктивную функцию человеческого горя, призванного не забывать, а помнить, «не разбрасывать, а собирать, не уничтожать, а творить — творить память» (см. с. 89—95). Таким образом, совершается переход от «теории забвения» к «теории памятования».

Психологу, оказывающему помощь вынужденным мигрантам из других культур, необходимо учитывать, что поведение, связанное с тяжелой утратой, — переживание горя и ритуалы траура — в значительной степени культурно обусловлено. В большинстве исследований, посвященных горю, отмечалось сложное единство множества эмоций, связанных с утратой, — гнев, тревога, депрессия, вина, страх. Если тревожность кажется вполне естественной реакцией, то проявления гнева более неожиданны. Гнев может быть результатом фрустрации, поскольку в случае утраты разрушаются формы поведения, желания не выполняются, ожидания не оправдываются; кроме того, гнев может быть формой защиты от тоски и уныния.

Некоторые эмоции, возникающие в процессе переживания горя, такие как страх, ярость, биологически обусловлены и культурно инвариантны, в то время как другие — зависть, чувство вины, стыд — детерминируются преимущественно психологическими и культурными факторами. Поэтому неудивительно, что, хотя в реакциях горя и ритуалах траура в различных культурах обнаруживается некоторое сходство, существуют также и разительные отличия. В одних культурах естественным считается открытое излияние горя, в других существуют запреты на его публичное проявление. Некоторые африканские народности дважды осуществляют похороны, первые так называемые «мокрые», вторые — «сухие». Во многих христианских культурах поминальные обряды выполняют уже после того, как первое оцепенение и шок после смерти человека уменьшились (Furnham, Bochner, 1986).

В психотерапии с пережившими травму одной из основных задач, следовательно, должно стать возвращение к неосуществленной работе горя. Только проделав эту работу post factum, человек сможет выстроить заново адекватную психическую структуру (Василюк, 2001; Kast, 1982; Volkan, 1971).

В контексте работы с горем не только слушание, но и молчание оказывает важнейшее психотерапевтическое воздействие. Е.Т. Соколова рассматривает взаимное молчание

психотерапевта* и клиента как важнейшее средство углубления эмоциональной связи и контакта с клиентом, позволяющее глубоко разделить чувство невыразимости горя в словах. Своим молчанием психотерапевт «легализует» горе, как бы подтверждая его реальность, позволяя не избегать его, а «работать» с ним. Такое молчание может внести не менее важный вклад в процесс психотерапии, чем проговаривание. «Итогом совместного молчания становится обретение пациентом нового и волнующего чувства общности, того, что иногда называют чувством "Мы". В полном скрытого волнения молчании пациент наконец-то начинает вылезать из привычной тюрьмы одиночества. Терапевт здесь выполняет функции своего рода "донора", своей поддержкой и сочувствием допитывающего эмоционально голодное Я пациента» (Соколова, 2001. С. 37).