Психолог в концентрационном лагере

1. Психология концлагеря

Уже после того, как первая мировая война способствовала обогащению

тюремной психологии тем, что опыт пребывания в лагерях для военнопленных и

делавшиеся там психопатологические наблюдения позволили описать картину так

называемой "болезни колючей проволоки" [22], вторая мировая война

познакомила нас с последствиями "войны нервов".

масс и им подобные получили импульс лишь в самое последнее время также в

связи с тем вкладом, который внесла в них жизнь масс, заключенных в

концентрационные лагеря.

Коэн, изложивший то, что он пережил в Освенциме, в диссертации,

выполненной в Утрехтском университете, интерпретировал это исключительно на

основе теории Фрейда. В методическом отношении, однако, подобная попытка

психологического анализа сталкивается с определенными сложностями.

Психологический анализ требует научной дистанции. Имеет ли, однако,

необходимую дистанцию тот, кто сам пережил лагерь,-- по крайней мере в тот

момент, когда он делает соответствующие наблюдения?

В концлагерях само бытие человека было деформировано. Эта деформация

приняла такие масштабы, что не могут не возникать сомнения в том, что

наблюдатель, если он сам находился в лагере, мог вообще сохранять

достаточную объективность своих суждений. Ведь в психологическом отношении

его способность судить о себе или о других должна была быть неминуемо

нарушена. Внешний наблюдатель располагал бы требуемой дистанцией, однако,

как утверждает Коэн, "ни один человек, не сталкивавшийся в какой-либо форме

с концлагерями на своем личном опыте, не может иметь ни малейшего

представления о лагерной жизни" [5]. Аналогичным образом высказывается

Джилберт: "Не могут понять жизнь в этом мире те, кто никогда не жил в нем"

[8].

Если внешний наблюдатель находится на слишком большой дистанции и едва ли

в состоянии прочувствовать ситуацию, то тот, кто был "внутри" ее и вжился в

нее, находится на чересчур малой дистанции. Другими словами, принципиальная

проблема заключалась в том, что приходилось вводить допущение, что мерило,

которое прикладывалось к деформированной жизненной реальности, само являлось

искаженным.

Все же, несмотря на эти критические опасения, так сказать,

гносеологического характера, соответствующий материал наблюдений и

самонаблюдений, опыта и переживаний специалистов-психопатологов и

психотерапевтов кристаллизовался в теориях, от которых не так легко

отмахнуться как от субъективных, поскольку в существенных моментах они

довольно неплохо согласуются между собой.

Приводимые ниже рассуждения опираются не только на соответствующую

литературу, но и на собственные впечатления и переживания, полученные в

концентрационных лагерях Освенцим, Дахау и Терезиенштадт. Коэн

недвусмысленно заявляет: "Освенцим обладал всеми общими характеристиками

концентрационного лагеря и отличался от других лагерей лишь постольку,

поскольку в нем умерщвление газом человеческих существ происходило оптом"

[5].

Реакции заключенных можно разбить на три фазы: 1. Шок поступления.

Типичные изменения характера при длительном пребывании в лагере. 3.

Освобождение. С похожим расчленением мы встречаемся и у Коэна, согласно

которому "заключенный во время своего пребывания в концлагере должен был

пройти различные стадии, которые можно классифицировать следующим образом:

1. Фаза первичной реакции. 2. Фаза адаптации. 3. Фаза апатии" [5].

Шок поступления

Коэн описывает свою реакцию в той мере, в какой он мог ее рефлексировать

как ощущение расщепления личности. "У меня было чувство, как будто я не имею

к этому отношения, как будто все в целом меня не касается. Моя реакция

выражалась в диссоциации субъекта и объекта" [5]. Это состояние, продолжает

он, может рассматриваться как острая деперсонализация, при которой его часто

можно наблюдать, и должно интерпретироваться как механизм психологической

защиты "Эго". Так, новоприбывшие были (еще) в состоянии смеяться над

выданной в их распоряжение "одеждой". Однако, продолжает Коэн, в конце

концов дело доходило до сильнейшей психической травмы, когда новоприбывшим

становилось известно о существовании газовых камер. Мысль о газовой камере

вызывала реакцию ужаса, и эта реакция, по наблюдениям Коэна, прорывалась в

очень резкой форме у тех, кому пришлось услышать о том, что их жены и дети

были убиты. Де Винд в этой же связи также говорит о "сильнейшей травме из

всех, которые известны нам в психологии фобий" [24]. Ответом на нее,

отмечает Коэн, не могло быть ничто иное, кроме острой реакции ужаса, которой

не избежал и он, когда прибыл в Освенцим.

При желании психиатрически классифицировать фазу шока поступления ее,

пожалуй, можно было бы отнести к реакциям аномальных переживаний. При этом

только нельзя забывать, что в такой аномальной ситуации, которую

представляет собой концлагерь, подобная "аномальная" реакция переживания

есть нечто нормальное. "Есть вещи, перед которыми человек теряет разум-или

же ему терять нечего" (Геббель).

Представьте себе: поезд, в котором 1500 человек, много дней и ночей в

пути. В каждом из вагонов лежат на своем багаже (последнем остатке их

имущества) 80 человек. Только верхняя часть окон свободна от наваленных

грудой рюкзаков, сумок и т. п. и открывает за окнами предрассветные сумерки.

Поезд, похоже, стоит на свободных путях; никто не знает, находится ли он еще

в Силезии или уже в Польше. Пронзительный свисток локомотива звучит жутко,

как бы предвосхищая крик о помощи этой массы людей. От их имени кричит

машина, на которой они прибыли в большую беду. Поезд тем временем начинает

двигаться, явно въезжая на большую станцию. Внезапно в толпе людей, замерших

в вагонах в тревожном ожидании, раздается крик: "Смотрите, табличка

"Освенцим"!" Наверняка каждый в этот момент почувствовал, как бьется его

сердце. Поезд медленно продолжает катиться, словно нехотя, как будто хочет

постепенно и осторожно поставить злополучный человеческий груз, который он

везет, перед фактом: Освенцим!

Теперь видно уже больше: в поднимающихся утренних сумерках направо и

налево от железнодорожных путей на километры тянутся лагеря огромных

размеров. Бесконечные, в несколько рядов, ограждения из колючей проволоки,

сторожевые вышки, прожекторы и длинные колонны оборванных, завернутых в

лохмотья человеческих фигур, серых на фоне серого рассвета, медленно и

устало бредущих по прямым и пустынным улицам лагеря-никто не знает куда. Тут

и там слышатся отдельные повелительные свистки надсмотрщиков-никто не знает

для чего. Наконец мы въехали на станцию. Ничто не шевелится. И вот- слова

команды, произнесенные тем своеобразным грубым пронзительным криком, который

отныне нам придется постоянно слышать во всех лагерях. Он звучит как

последний вопль человека, которого убивают, и вместе с тем иначе: сипло,

хрипло, как из горла человека, который все время так кричит, которого все

время убивают...

Двери вагона рывком распахиваются, и в него врывается небольшая свора

заключенных в обычной полосатой одежде, наголо остриженных, однако

выглядевших явно сытыми. Они говорят на всех возможных европейских языках,

но с неизменной напускной жизнерадостностью, которая в этот момент и в этой

ситуации выглядит гротескно. Они выглядят неплохо, эти люди, они явно в

хорошем расположении духа и даже смеются. Психиатрии известна картина

болезни так называемой иллюзии помилования: приговоренный к смерти начинает

в последний момент, непосредственно перед казнью, верить в то, что его

помилуют. Так и мы цеплялись за надежду и тоже верили до последнего момента,

что все не будет, просто не может быть так ужасно. Посмотрите на толстые

щеки и румяные лица этих заключенных! Тогда мы еще не знали ничего о том,

что существует "элита"-группа заключенных, предназначенных для того, чтобы

встречать составы с тысячами людей, ежедневно прибывающие на вокзал

Освенцим, то есть забирать их багаж вместе с хранящимися или спрятанными в

нем ценностями: ставшими драгоценными предметами обихода и тайно

провезенными драгоценностями. Все мы из нашего транспорта в большей или

меньшей степени находились во власти упомянутой иллюзии помилования,

говорившей нам, что все еще может хорошо кончиться. Ведь мы не могли еще

понять смысл того, что сейчас происходит; этому смыслу суждено было стать

для нас ясным только к вечеру. Нам приказали оставить все вещи в вагоне,

выйти и разделиться на две колонны-мужчин и женщин,-чтобы затем пройти мимо

старшего офицера СС. И вот я вижу, как моя колонна человек за человеком идет

мимо офицера СС. Вот он передо мной: высокий, стройный, молодцеватый, в

безупречной и сверкающей до блеска униформе- элегантный, выхоленный человек,

бесконечно далекий от нас-жалких созданий, коими мы выглядим-одичавшие и

после бессонной ночи. Он стоит в непринужденной позе, правый локоть

опирается на левую руку, правая рука приподнята, и указательный палец делает

едва заметные указующие движения-то налево, то направо, но гораздо чаще

налево. Никто из нас не мог ни в малейшей степени представить себе то

значение, которое имели эти легкие движения человеческого указательного

пальца-то налево, то направо, но гораздо чаще налево. Теперь моя очередь.

Эсэсовец оценивающе смотрит на меня, похоже, что удивляется или сомневается,

и кладет мне обе руки на плечи. Я стараюсь выглядеть молодцевато, стою ровно

и прямо. Он медленно поворачивает мои плечи, разворачивая меня вправо,-и я

попадаю направо. Вечером мы узнали значение этой игры указательным

пальцем-это была первая селекция! Первое решение: быть или не быть. Для

огромного большинства из нашего транспорта, около 90 процентов, это был

смертный приговор [6].

Действительно, "число заключенных, принятых в лагерь (то есть не

умерщвленных сразу после прибытия) из составов с евреями, составляло в

среднем около 10 процентов от числа людей, привезенных в Освенцим"

(Центральная комиссия по расследованию преступлений Германии в Польше.

Варшава, 1946 [5]).

Нам, меньшинству из тогдашнего транспорта, это стало известно вечером

того же дня. Я спрашиваю товарищей, которые находятся в лагере дольше, куда

мог попасть мой коллега и друг П. "Его отправили на другую сторону?"

"Да",-отвечаю я. "Тогда ты увидишь его там",-говорят мне. "Где?" Рука

показывает на расположенную в нескольких стах метрах трубу, из которой в

далекое серое польское небо взвиваются жуткие остроконечные языки пламени

многометровой высоты, чтобы раствориться в темном облаке дыма. Что это там?

"Там, в небе, твой друг",-грубо отвечают мне. Это говорится как

предупреждение. Никто еще не может как следует поверить, что человек

действительно лишается буквально всего. Тогда я пытаюсь довериться одному из

старых заключенных. Я подбираюсь к нему, показываю на сверток бумаги в

нагрудном кармане моего пальто и говорю: "Эй, слушай! Здесь у меня с собой

рукопись научной книги-я знаю, что ты хочешь сказать, я знаю: спасти жизнь,

уцелеть, голым, ни с чем-это все, это самое крайнее, о чем можно молить

судьбу. Но я не могу ничего поделать, я хочу большего. Я хочу сберечь эту

рукопись, как-нибудь сохранить ее. Она содержит труд моей жизни, ты

понимаешь?" Он начинает понимать. У него возникает ухмылка во все лицо,

сначала скорее сочувственная, затем более веселая, ироническая, насмешливая,

и наконец с этой гримасой он рычит на меня, отвечая на мой вопрос одним

словом, которое с той поры приходилось слышать постоянно как ключевое слово

лексикона лагерных заключенных. Он рычит: "Дерьмо!!" Теперь я знаю, как

обстоят дела. Я делаю то, что является кульминацией всей этой первой фразы

психологических реакций: я подвожу черту под всей моей прежней жизнью! [6]

Безвыходность ситуации, ежедневно, ежечасно и ежеминутно подстерегающая

угроза смерти, близость смерти других - большинства - все это делало само

собой разумеющимся, что почти каждому приходила, хоть и на короткое время,

мысль о самоубийстве. Ведь более чем понятно, что в этой ситуации человек

принимает в расчет вариант "броситься на проволоку". Этим повседневным

лагерным выражением обозначался повседневный лагерный метод самоубийства:

прикосновение к колючей проволоке, находящейся под током высокого

напряжения. Конечно, негативное решение---не бросаться на проволоку-в

Освенциме давалось без особого труда; в конце концов, попытка самоубийство

была там довольно-таки бессмысленной. Среднестатистический обитатель лагеря

в своих ожиданиях не мог с точки зрения вероятности "ожидания жизни" в

цифровом исчислении рассчитывать на то, что он попадет в тот ничтожный

процент тех, кто пройдет живым через все еще предстоящие "селекции" в

различных их вариантах. В Освенциме заключенный, находящийся еще на стадии

шока, вообще не боится смерти. В первые дни его пребывания газовая камера

уже не вызывает ужаса: в его глазах она представляет собой всего лишь то,

что избавляет от самоубийства. Вскоре, однако, паническое настроение

уступает место безразличию, и здесь мы уже переходим ко второй

фазе-"изменениям характера.