Послевоенные рефлексии и современность

Конрад Аденауэр был первым канцлером ФРГ, последовательно проводившим в жизнь «антипрусскую» линию. Так, еще в декабре 1945 года он заявил в беседе с представителем британской оккупационной администрации, что величайшая ошибка, которую британцы совершили в отношении Германии, было то, что они позволили «безумной Пруссии» установить свое владычество над Рейном^[31].

победу «морских» держав над Пруссией. Помимо создания Рейн-Вестфалии, оно всемерно содействовало переносу политического «центра» Германии с берегов Шпрее на берега Рейна, определив еще до создания ФРГ местом пребывания западногерманского правительства именно Бонн, что существенно трансформировало геополитическую традицию в сторону либерализма и общеевропейских ценностей, создав возможности для самоутверждения Западной Германии в новом качестве и умеренном ключе.

Именно послевоенное поколение немцев получило возможность развивать национальную идею, которая не содержала бы имперских тезисов о необходимости завоевания новых территорий. Заявленная известным немецким журналистом и экспертом по внешней политике Ф.-Р. Аллеман- ном формула «Бонн - не Веймар» является наиболее точной в этом отношении. В своей одноименной книге он пришел к заключению, что поражение 1945 года «уничтожило национальный нерв» и одновременно создало новые перспективы развития^[32]. Аллеманн, в частности, призвал извлечь из «немецкой катастрофы» «новую национальную энергию», благодаря которой «творение победителей превратилось бы в результат творчества самих немцев»^[33]. Предпосылкой этой разительной перемены, по мнению эксперта, стало то, что в сознании немецкого народа после Второй Мировой войны произошли глубокие «не столько политические, но прежде всего идеологические сдвиги, последствия которых глубоко отразились на политической жизни, на отношении людей к государству и к его конкретным формам»^[34]. Естественным ориентиром во внешней политике для возрожденной Германии оставалась Европа, которая предоставляла стране возможность выхода из того «состояния слабости», в котором она оказалась после 1945 года. В результате все то, в чем Германии было отказано на национальной по-

чве, было перенесено на «наднациональный уровень»^[35].

Подобное изменение мировоззренческих ориентиров общества позволило немецким исследователям по-другому рассмотреть проблему самоопределения Германии в рамках общеевропейского пространства.

Важной частью этих дебатов были споры о концепции германского нейтралитета и пацифистского движения, которые развернулись еще в период существования «железного занавеса». Для приверженцев подобных подходов Европа 1980-х годов являлась безмолвным, бесполезным, оделенным на сферы влияния континентом, и Германия должна была - исходя из своего политического положения - стать вдохновительницей процессов, целью которых бы являлось преодоление границ между политическими блоками.

Критическому переосмыслению подверглось прежде всего «срединное положение» Германии в Европе. В свое время именно оно рассматривалось берлинским историком Х.

Изменение политической ситуации накануне падения «железного занавеса» привело к изменению оценок и суждений. Именно обострение конкуренции между Востоком и Западом привело к утрате Германией ее исторического «срединного положения». И было вовсе неслучайным, что именно во время ослабления напряжения в отношениях

между двумя частями Европы немцы снова начали открывать для себя «светлые» и «темные» стороны своего географического положения. Осознанное значение геополитической ситуации, в свою очередь, мобилизовало усилия, направленные на создание нового европейского порядка, в рамках которого бы Германия играла бы роль посредника в урегулировании существующих конфликтов. Эта миссия, согласно исследователям, являлась неизбежным проявлением «европейского выбора» Германии с момента создания ФРГ. Подтверждение этому - ряд концептов, которые стали выдвигаться немецкими политиками и интеллектуалами еще в период существования разделения Европы на два военно-политических блока.

Важной частью этих дебатов были споры о концепции германского нейтралитета и пацифистского движения. Для их приверженцев Европа 1980-х годов являлась безмолвным, бесполезным, оделенным на сферы влияния континентом, и Германия должна была - исходя из своего политического положения - стать вдохновительницей процессов, целью которых бы являлось преодоление границ между политическими блоками. Так, берлинский историк П. Брандт, сын бывшего канцлера ФРГ, вместе с Х. Амоном желали видеть в «Средней Европе» «землю мира» - жители которой, свободные от предубеждений, вытекающих из политической реальности, создали бы в итоге единое государство. Освобождение Германии от членства в военных блоках, в свою очередь, могло бы создать шанс для создания «сферы разрядки» и фундамента для мира на всем европейском континенте^[38].

Развивая эту тему, бывший канцлер ФРГ Гельмут Шмидт, указал на неразрывную связь между политическим позиционированием Германии и ее взаимоотношениями с соседями: «Мы, немцы, имеем гораздо больше соседей, чем

все другие нации Европы. Географическое расположение в середине нашего относительно маленькой, но густонаселенной части земного шара делает для нас весьма сложным делом жизнь в мире со всеми соседями, которые живут как на периферии континента, так и на его островах или полуостровах. В течение столетий достаточное количество друзей оказалось на нашей земле. Если рассматривать географию и историю Европы, увидит, что отсутствие мира красной нитью проходит через всю судьбу немцев»^[39].

Характерно в этой связи, что Германия, мыслившая себя неотъемлемой частью объединенной Европы, еще на исходе «холодной войны» предлагала собственный вариант «мягкой интеграции», переосмысливая прежние геополитические концепты. Так, бывший председатель СДПГ, известный пропагандист идеи «Европы регионов» Петер Глоц в одной из своих статей, написанной еще в 1986 году, открыто призвал «использовать концепцию «Срединной Европы» как инструмент второй фазы политики разрядки». Глоц также высказал пожелание о том, чтобы границы между Прагой и Франкфуртом, Веной и Будапештом были снова преодолены: «Срединная Европа: что побуждает нас к интенсивной торговле и к тесному переплетению наших глубоко родственных культур»^[40]. Срединная Европа, согласно Гло- цу, представляла собой версию немецкого пути к разрядке, приглашение к открытости культур небольших государств Центральной и Восточной Европы. При этом последнее, по мысли политика, не должно было вести к созданию какого-либо германского командного «центра» в Европе, но о выдвижении Германией мирной инициативы, ведущей к смягчению политического и блокового противостояния.

Падение «железного занавеса» и объединение Германии изменили сложившуюся ситуацию, что в переносе столицы на берега Шпрее с возникновением «Берлинской респу-

блики», но не привели к возрождению прусской традиции, но скорее уравновесили рейнскую концепцию возросшим восточногерманским влиянием. Масштабная дискуссия о перспективной внешнеполитической стратегии 1990 года (тематически связанная с аналогичными дискуссиями 1950-х и 1970-х годов), ставшая реакцией на произошедшие изменения, не позволила сформулировать глубокий и содержательный ответ на волнующие германскую и европейскую общественность вопросы.

Так или иначе, именно благодаря Елисейскому договору 1990 года и ситуации после объединения ФРГ и ГДР Германия впервые четко определила размер своей территории, будучи консолидированной в качестве национального государства и не ставя более под вопрос национальные границы.

Современное поколение немцев впервые имеет возможность развивать национальную идею, которая не содержит имперских тезисов о необходимости завоевания новых территорий. Последнее позволило немецким исследователям по-другому рассмотреть проблему самоопределения Германии в рамках общеевропейского пространства.

Германия, полагавшая себя неотъемлемой частью объединенной Европы, еще на исходе «холодной войны» предлагала собственный вариант «мягкой интеграции», переосмысливая прежние геополитические концепты. Так, еще в 1992 г. политолог Х. Маулль высказал убеждение в том, что Германия призвана действовать на международной арене как «цивилизованная сила» (Zivilmacht), содействуя распространению цивилизованных принципов международной политики на региональном и глобальном уровнях, причем не только мирными, но и военными сред- ствами^[41]. Развивая эту идею, другие исследователи высказывали мнение о том, что «пока германское будущее лежит

в Европе, Германия останется цивилизованной силой»^[42].

В качестве альтернативы концепции Zivilmacht исследователь М. Штаак выдвинул идею о Германии как о «торговом государстве» (Handelstaat), имеющего своей целью «экономическое развитие и максимизацию благосостояния» и действующего «в кооперации с важнейшими транснациональными актерами... за счет использования ресурсов мягкой силы (soft power)»^[43]. В свою очередь, Ю. Гросс полагал оптимальной для Германии «стратегию многополярности», позволяющую приспособиться к реалиям глобального мира и имеющую своей целью стабильность для Европы^[44].

Однако после 2008 года ситуация изменилась, что вызвало к жизни иное понимание «европейской миссии» Германии. В частности, У. Герот, с 2007 года возглавляющий берлинское бюро Европейского Совета по международным отношениям (European Council on Foreign Relations, ECFR), в своем выступлении 2012 года в Аахене так обрисовал свое видение новых германских задач в объединенной Европе: «Германия должна продемонстрировать стратегический взгляд и лидерские качества. Благодаря евро Германия стала мировой державой. Несмотря на это, она, к ущербу для себя, не понимает - или не хочет понять - что евро по самой своей природе является политическим»^[45].

Профессор публичного права К. Шенбергер, в свою очередь, описал, каким образом изменилась миссия Германии в связи с общеевропейским финансовым кризисом: «Гегемония в рамках ЕС требует от немецких элит и немецкой общественности того, к чему Германия с учетом ее положения в центре Европы всегда стремилась: отказ от национальной интроверсии; внимательное изучение, наблюдение

и оказание влияния на соседей; определение собственных интересов с учетом интересов партнеров». Исходя из изменившийся ситуации и новых открывшихся перед Германией возможностей, автор категорично заключает: «Ни ментальная и институциональная сосредоточенность на себе, ни ограничение управлением собственной территорией непозволительны для бундес-республики... Германия должна нести бремя гегемонии, даже если оно оставляет болезненные следы на ее плечах»^[46].

Впрочем, в германской экспертной среде звучали и более сдержанные оценки перспектив Германии в складывающейся ситуации. Так, например, по мнению Х. Кунднани из Европейского Совета по международным отношениям, «Германия способна перерасти свои «естественные рамки». Соседи больше не в силах ее сдерживать, однако Германия недостаточно велика для того, чтобы стать гегемоном»^[47].

Все сказанное выше позволяет заключить, что исходная «идея ЕС», предполагавшая создание общеевропейского «мирного порядка» за счет «сдерживания Германии» с помощью блоковых структур и за счет включения других стран, исчерпала себя. Германия, неоднократно до этого проявлявшая устремления к доминированию на континенте и ставшая инициатором двух мировых войн, долгое время была «уравновешена» с учетом ее возможной «третьей попытки». Сегодня же «третья попытка» неизбежна. Безусловно, она едва ли примет форму традиционного реванша и не будет основана на «лобовом» противопоставлении германских интересов и идентичности общеевропейским ценностям. На месте идеи доминирования над континентом окажется идея лидерства и консолидации ради совместного выживания и движения вперед. Интересы крупных корпораций очевидно будут продвигаться под лозунгами «экономической эффективности»; они же

послужат обоснованием для демонтажа остатков европейского социального государства. Не будет возврата к германскому национализму и шовинизму - вместо этого в противовес устоявшимся национальным суверенитетам, видимо, будут поощряться «малые национализмы» и региональные идентичности. «Малым нациям» вместо ассимиляции в духе германской мысли X1X-XX веков будет предложена своеобразная опека со стороны Берлина. Оппонентами «нового германского порядка» как в Европе, так и в самой Германии выступят приверженцы традиционной концепции национального государства, радикальные левые и радикальные правые, а сторонниками и сподвижниками - либералы, умеренно правые и системные левые (социал-демократы, постепенно переходящие на позиции социал-либерализма). Так или иначе, возникновение нового глобального центра силы - большого импероподобно- го пространства «Европа» с германским ядром станет еще одной попыткой реализации проекта «Срединной Европы» с Германией в роли медиатора. Дальнейшая и постепенная мягкая ревизия целого ряда постулатов и ограничений германской внешней политики в этой связи неизбежны. Что будет означать последнее для российских интересов? Подобная консолидация европейского пространства будет стимулировать Россию эффективнее выстраивать свое «большое пространство», продвигая идею евразийской интеграции, одновременно вырабатывая новую стратегию взаимодействия как со странами ЦВЕ, так и с другими европейскими государствами - причем используя не прежние идеологемы и набивший оскомину экономикоцен- тричный подход, но предлагая свой собственный вариант «soft power». Известная подвижность и неоднозначность политической ситуации в самой Германии предоставляет России определенный шанс - разумеется, при условии глубокой модернизации ее внешнеполитической стратегии.

2.3.