Государственно-правовые взгляды А. де Токвиля

Если говорить об отношении Токвиля к государственной власти как таковой, то он не разделяет точку зрения ряда либеральных мыслителей и особенно анархистов, что государственная власть это безусловное зло.

Токвиля можно охарактеризовать как умеренного антиэтатиста. Он понимает весомую роль государство, но данный политический институт, хотя и должен использоваться как полезный инструмент, но не должен являться безусловной ценностью и высшей ступенью социального развития. Г осударство вторично в сравнении с обществом. Как отмечает Токвиль: «правительства гибнут, а общество бессмертно»^[165].

Он выделяет два способа «ослабления силы власти»: 1. «ослабление власти в самих ее основах», что может привести к гибели общество, так как оно лишиться защиты, прежде всего, от внешних врагов. 2. «рассредоточение власти» путем передачи ее в разные руки и увеличения числа должностных лиц, «признавая за каждым из них всю полноту власти, необходимую для выполнения порученных ему обязанностей». Причем в данном случае А. Токвиль подчеркивает, что подобное рассредоточение не несет в себе ничего анархического: «в результате такого разделения сила власти становится менее непреодолимой и не столь опасной, но при этом власть вовсе не разрушается»^[166].

По его мнению, функциональное рассредоточение или разделение государственной власти направлено на то, чтобы «авторитет власти был высок, а влияние должностного лица — незначительно, с тем чтобы общество, продолжая оставаться свободным, вместе с тем хорошо управлялось»^[167].

Наибольшее внимание Токвиль уделяет анализу исполнительной власти. Он различает два по его мнению разных типа централизации - правительственную (политическую) и административную, исходя из критерия общественного и группового интересов.

Правительственная централизация - это сосредоточение власти в едином центре или в одних руках для защиты общих интересов общества, включая взаимодействие с другими государствами. Административная централизация связана с защитой интересов различных социальных групп, например, общины^[168].

Наиболее опасным он считает соединении правительственной централизации с административной централизацией: «В этом случае она приучает людей полностью и постоянно отказываться от проявления собственной воли, приучает подчиняться, причем не единожды и не по одному конкретному поводу, но во всем и всегда. Она не просто подчиняет людей себе, укрощая их с помощью силы, - она использует также их приверженность собственным привычкам; вначале она действует изолированно, на каждого в отдельности, а затем и на массу в целом»^[169].

По мнению Токвиля, самым оптимальной является модель сочетания сильной правительственной централизацией с умеренной административной децентрализацией, как например в современных ему Англии и США.

Он считает, что централизация административной власти в конкретной сложной исторической ситуации, например войны, действительно способствует объединению всех сил нации, однако существует опасность установления тирании.

Весьма актуальны, в том числе для современной России, замечания Токвиля по поводу чрезмерного усиления так называемой «вертикали власти»: «весьма трудно точно указать тот способ, с помощью которого можно пробудить спящий народ, вызвать у него те или иные желания и дать ему знания, которых он был лишен; убедить людей в том, что они сами должны заниматься собственными делами... Одновременно я считаю, что в тех случаях, когда центральная власть утверждает, что она может полностью заменить собой свободное участие непосредственно заинтересованных в том или ином начинании людей, она либо ошибается сама, либо желает ввести в заблуждение вас. Центральная власть, какой бы просвещенной и искушенной она ни представлялась, не в состоянии одна охватить все частности жизни великого народа. Она не может этого сделать потому, что подобная задача превосходит все пределы человеческих возможностей. Когда такая власть стремится только лишь своими силами создать и привести в действие бесчисленное множество различных общественных механизмов, она должна либо довольствоваться весьма неполными результатами, либо ее усилия будут просто тщетны. Централизация без труда придает видимость упорядоченности в повседневных делах, при ней можно умело и обстоятельно руководить деятельностью полиции, охраняющей общество, пресекать небольшие беспорядки и незначительные правонарушения, поддерживать общество в некоем статус- кво, что, в сущности, не является ни упадком, ни прогрессом, поддерживать в общественном организме своего рода административную дремоту, которую правители обычно любят называть «надлежащим порядком» и «общественным спокойствием» (З.Ю. - в современной России используют слово «стабильность»). Одним словом, централизация является превосходным тормозом в любых начинаниях, а не стимулом для их осуществления. Когда же возникает необходимость привести в движение глубинные силы общества или же резко ускорить его развитие, централизованная власть незамедлительно теряет всякую силу. Как только ей для проведения каких-либо мер становится необходима поддержка граждан, все, к своему удивлению, обнаруживают слабость этого гигантского механизма, который разом оказывается совершенно бессильным»^[171].

Понимая все недостатки, как излишней административной централизации, так и децентрализации, Токвиль отдавал предпочтение последней: «Если потребуется, я даже могу признать тот факт, что в Америке жизнь была бы более спокойной и безопасной, если бы в этой стране общественные ресурсы использовались благоразумнее и рассудительнее, если бы управление всем государством было сосредоточено в одних руках. И все же политические преимущества, получаемые американцами от существующей у них системы децентрализации власти, заставляют меня предпочесть подобное устройство любому дру-

1 90

гому отличающемуся от него»^[172].

Излишняя административная централизация, по мнению То- квиля может привести к полному безразличию людей, как к общегосударственным, так и местным вопросам. «Более того, - отмечает А. Токвиль - благосостояние их деревни, полиция на их улице, участь их церкви и их прихода совершенно не волнуют людей; они полагают, что все это принадлежит некоему могущественному чужеземцу, который зовется Правительством. Они пользуются этими благами как чужим имуществом; у них нет понимания того, что все это принадлежит им самим, как нет и желания что-либо улучшить. Это безучастие к своей судьбе заходит настолько далеко, что, даже если их собственная безопасность или безопасность их детей подвергается угрозе, вместо того чтобы отвратить эту угрозу, они складывают руки и ждут, когда

191

же вся страна целиком придет к ним на помощь»^[173].

Оборотной стороной подобной общественной апатии является правовой нигилизм: «...они готовы подчиняться указаниям чиновника, но как только сила удаляется от них на некоторое расстояние, они начинают вызывающе игнорировать закон, словно побежденного ими врага»^[174].

В подобной ситуации граждане, по мнению Токвиля «должны пересмотреть свои законы и свои обычаи, иначе они обречены на гибель, так как источник общественных добродетелей здесь, по всей видимости, иссяк: и хотя в этих странах еще есть подданные, граждан вы

1 93

уже не встретите»^[175].

В заключении можно сказать, что концепция Токвиля о необходимости сочетания сильной правительственной и слабой административной централизации отчасти напоминает славянофильскую мо- дель взаимоотношения «государства» и «земли». Так, например, К.С. Аксаков считал главной задачей государства является обеспечение внешней безопасности народа. К земскому же делу, куда государство не должно вмешиваться, относиться «... весь быт народный, вся жизнь народа», включая не только духовную сторону жизни народа, но «... и материальное его благосостояние: земледелие, промышленность, торговля»^[176].

Особое значение Токвиль придает судебной власти: «Великая цель правосудия состоит в замене идеи насилия идеей права, в установлении правовой преграды между правительством и используемой

vy 195

им силой»^[177].

Он напрямую связывает авторитет судебной власть с легитимностью закона: «Судьи всемогущи до тех пор, пока народ готов повиноваться законам, но они становятся бессильными, как только это по-

1 96

виновение прекращается»^[178].

Правосудие будет, по мнению, реально действующей силой только при условии сочетания мягкости и неотвратимости наказания: «.к произволу и тирании следует относиться как к воровству, то есть, иными словами, облегчать их преследование в судебном порядке и

1 97

смягчать наказание»^[179].

Токвиль не использует термина «политико-правовой режим». Однако анализ его трудов показывает, что он различает понятия «форма государственного устройства» и «политический режим». Так он отмечает, что как монархии, так и республики могут быть свободными (либеральными) и деспотичными (тираническими). Применительно к республике он также использует термины «свободная демократия» и

1 98

«демократическая тирания»^[180].

Токвиль подчеркивает разницу между понятиями произвол и тирания. Последняя, по его мнению «может осуществляться посредством закона, и тогда это не произвол. Произвол может осуществляться в интересах граждан, и тогда его нельзя приравнять к тирании. Тирания часто выражается в произволе, но при необходимости может обходиться и без него»^[181].

Еще одним признаком тирании, помимо осуществления власти без учета интересов народа, Токвиль называет всевластие: «...когда я вижу, что кому-либо, будь то народ или монарх, демократия или аристократия, монархия или республика, предоставляется право и возможность делать все, что ему заблагорассудится, я говорю: так зарождается тирания - и стараюсь уехать жить туда, где царствуют иные законы»^[182].

Демократическая тирания, т.е. строй апеллирующий к воле народа, но действующий против его интересов, подвергается Токвилем наибольшей критике: «Нет власти более жесткой, чем власть тираническая, распоряжающаяся от имени народа, потому что, будучи наделена моральной силой, опирающейся на волю большинства, она действует с решительностью, быстротой и упорством, свойственными 201

одному человеку»^[183].

Нельзя согласиться с некоторыми авторами считающими, что Токвиль не смог предвидеть тоталитаризма^[184]. Более того, говоря о феномене демократической тирании, он отчасти предугадал возникновение и развитие такой формы тоталитаризма, которую именуют «мягким тоталитаризмом» или «soft-тоталитаризмом»^[185].

Сутью демократической тирании (или выражаясь современным языком «мягкого тоталитаризма») по мнению Токвиля является контроль власти над душою человека: «При абсолютной власти одного человека деспотизм, желая поразить душу, жестоко истязал тело, но душа ускользала от этих мучений и торжествовала над телом. Тирания демократических республик действует совершенно иначе. Ее не интересует тело, она обращается прямо к душе. Повелитель не говорит больше: «Ты будешь думать, как я, или умрешь». Он говорит: «Ты можешь не разделять моих мыслей, ты сохранишь свою жизнь и имущество, но отныне ты - чужак среди нас. За тобой останутся гражданские права, но они станут для тебя бесполезными. Если ты захочешь быть избранным своими согражданами, они тебе в этом откажут; если ты будешь добиваться их уважения, они сделают вид, что ты его не заслуживаешь. Ты останешься среди людей, но потеряешь право общаться с ними. И когда ты захочешь сблизиться с себе подобными, Они будут избегать тебя как нечистого существа. Даже те, кто верит в твою невиновность, даже они отвернутся от тебя, так как в противном случае их постигла бы та же участь. Иди с миром, я сохраняю тебе жизнь, но она будет мучительнее, чем смерть»^[186].

Предпосылками для появления демократической тирании являются такие продукты демократизации как секуляризация, индивидуализм и стремление к материальному благополучию.

Секуляризация общества создает ситуацию экзистенциональ- ного вакуума. Токвиль сомневается в возможности человека «выносить одновременно полную религиозную независимость и абсолютную политическую свободу», поэтому если человек «не верит, он обязан подчиняться какой-нибудь власти, а если он свободен, то должен быть верующим»^[187].

Индивидуализм, под которым мыслитель понимает «взвешенное, спокойное чувство, побуждающее каждого гражданина изолировать себя от массы себе подобных и замыкаться в узком семейном и дружеском круге»^{[188] [189]. В конечном индивидуализм эволюционирует в эгоизм, который в свою очередь является питательной средой для утверждения тирании: «тиран легко прощает своим подданным отсутствие любви к нему, лишь бы при этом они не любили друг друга. Он не требует от них помощи в управлении государством; довольно и то-}

207

го, что они сами не претендуют на управление им» .

По мнению Токвиля, в погоне за прибылью и материальным благополучием люди могут пренебречь ценностью свободы и считают более важной ценностью общественный порядок и стабильность. Однако Токвиль считает, что «нация, не требующая от своего правительства ничего, кроме поддержания порядка, в глубине души уже поражена рабством; она порабощена своим благополучием, и всегда может появиться человек, способный заковать ее в цепи»^[190].

Лучшей формой правления с точки зрения обеспечения законности и противодействия коррупции Токвиль считает ограниченную монархию: только при ней «закон, с одной стороны, очерчивает круг деятельности государственных чиновников, с другой - берет на себя заботу руководить каждым их шагом в этих пределах»^[191]. При абсолютной монархии глава государства «так увлечен своей властью, что опасается, как бы его же собственные правила не ущемили этой власти. И он предпочитает видеть, что его подчиненные действуют в определенном смысле, как им заблагорассудится^[192], это дает ему уве-

в Америке. М., 1992. С.200. в Америке. М., 1992. С.330. в Америке. М., 1992. 373. в Америке. М., 1992. С. 375. в Америке. М., 1992. С. 396. в Америке. М., 1992. С. 167. в Америке. М., 1992. С. 169.

ренность, что он никогда не встретит в них противодействия своим желаниям»^[193]. Самым же беззаконным Токвиль считает республику: в ней «большинство, которое имеет возможность ежегодно отбирать власть у тех, кому оно ее доверило, тоже не боится, что это может быт использовано против него самого. Имея право в любой момент заявить о своей воле правительству оно тем не менее считает для себя лучшим предоставить правителей сами себе и не связывать их деятельность жесткими правилами, ибо, ограничивая их, оно в определенной степени ограничивает и себя»^[194].

По мнению Р. Арона под демократией Токвиль, прежде всего, понимает «конкретный тип общества», а не «конкретный тип власти»^[195]. Демократия это не интеллектуальное и экономическое, а прежде всего, социальное равенство, означающее, «что нет наследуемого различия общественного положения и все виды деятельности, профессии, звания, почести доступны каждому», а также «тенденцию к одинаковому образу и уровню жизни»^[196]. Однако Токвиль употребляет понятие демократия для обозначения определенной формы правления или режима.

Демократизацию общества, которую он именует демократической революцией, Токвиль рассматривает как закономерный, фатальный процесс. Она представляется ему не в качестве случайности, которую можно избежать, а «в виде непрерывного, самого древнего и постоянного из всех известных в истории процессов»^[197]. Более того, попытку остановить процесс демократизации он рассматривает как «борьбу против самого Г оспода, и народам не остается ничего другого, кроме как приспосабливаться к тому общественному устройству, которое навязывается им Провидением»^[198].

Однако Токвиль не рассматривает данный процесс демократизации как безусловное благо. Более того в «Демократии в Америке» часто положительно оценивает сохранившиеся элементы аристократического строя: «...Картина, которую являет собой американское общество, словно бы покрыта, если так можно выразиться, слоем демократии, из-под которого время от времени проступают старинные, аристократические краски»^[199].

Токвиль, критикуя демократический режим, вместе с тем отмечает, что пороки и слабости демократической формы правления «лежат на поверхности, для их доказательства можно привести очевидные факты. В то же время благотворное воздействие такой формы правления осуществляется незаметно, можно даже сказать, подспудно. Ее недостатки поражают с первого взгляда, а достоинства открываются лишь со временем»^[200].

С точки зрения заботы о социально незащищенных слоев населения, по мнению Токвиля более справедливым является демократический режим, который «мало дает правителям и много тем, кем правят». При правлении же аристократии «деньги приносят пользу в

vy 219

основном тому классу, который правит»^{[201] [202].}

В «Демократии в Америке» Токвиль, вопреки мнению А.В. Фененко, не считает идеальным жестко сословное общество. Более предпочтительным для него является общественное устройство, в котором осуществлен синтез свободы, находящейся по ту сторону анархии и деспотизма, и равенства. Он дает следующее описание подобного общества: «В данной связи я вполне представляю себе такое общество, в котором каждый, относясь к закону как к своему личному делу, любил бы его и подчинялся бы ему без труда; где власть правительства, не будучи обожествляемой, пользовалась бы уважением в качестве земной необходимости; где любовь, питаемая людьми к главе государства, была бы не страстью, а разумным, спокойным чувством. Когда каждый человек наделен правами и уверен в неотъемлемости этих прав, между всеми классами общества может установиться мужественное доверие и своего рода взаимная благосклонность, не имеющая равным образом ничего общего ни с чувством гордыни, ни с низ- 220

копоклонством» .

Демократия, как общественное устройство общества, не является для Токвиля, чем-то принципиально новым и характерным только для современной ему эпохе. Первой формой общества Токвиль считает общину, построенную на демократических началах. Поэтому как бы это не звучало парадоксально, традиционное общество для Токвиля - это демократическое общество. Недаром он призывает политические элиты «обучать людей демократии, возрождать, насколько это возможно, демократические идеалы, очищать нравы» (З.Ю. - выделено мной)^[203].

Вслед за Ш. Монтескье, мыслитель устанавливает прямую зависимость между размером страны и политическим режимом (формой правления): «маленькие страны во все времена были колыбелью политической свободы. И тот факт, что большинство из них, становясь более крупными, теряло эту свободу, говорит о том, что обладание свободой больше зависит от малого размера страны, нежели от характера населяющего ее народа»^[204]. Это он объясняет относительным материальным равенством, простотой нравов граждан, живущих в маленьких странах, отсутствием в большей степени условий для появления политических честолюбцев, а также возможность граждан без особых трудностей объединиться для сопротивления тирании.

Сравнивая конституционную монархию и президентскую республику, Токвиль обращает на опасности выборности органов исполнительной власти. По его мнению, «пороки системы выборности главы государства заключаются в том..., что она дает такую соблазнительную возможность для проявления личных амбиций и так сильно разжигает страсти в погоне за властью, что часто законных средств достижения этой власти уже недостаточно, и, как следствие, люди решаются прибегнуть к силе, если им недостает прав. .чем шире прерогативы исполнительной власти, тем больше становится желание добиться ее; чем сильнее воспламеняется честолюбие претендентов, тем активнее их поддерживают нижестоящие, но не менее честолюбивые чиновники, рассчитывающие разделить власть и могущество после того, как победит их кандидат»^[205].

Более того период предвыборной кампании он считает периодом общенационального кризиса, который может закончиться либо вторжением иностранного государства, либо гражданской войной^[206].

Критика института выборов Токвилем как способа формирования государственной власти носит довольно резкий характер. Так он считает, что «интриги и коррупция являются естественными пороками выборных правительств»^[207]. Однако еще большей опасностью представляется ему возможность переизбрания главы государства: «Наблюдая за повседневными делами Соединенных Штатов, нельзя не заметить, что желание быть вновь избранным властвует надо всеми помыслами президента; что политика его администрации направлена на это; что его любые, даже самые незначительные действия подчинены этой цели; что особенно по мере приближения критического момента личные интересы полностью вытесняют из его сознания интересы государства. Таким образом, принцип переизбрания президента делает пагубное влияние выборных правительств еще более глубоким и еще более опасным. Это сопровождается также упадком политической морали нации и приводит к замене патриотизма ловкачеством»^[208].

Также Токвиль отрицает, что выборы, основанные на всеобщем избирательном праве, являются действенным механизмом для формирования власти из достойных людей. Анализ американской демократии привел его к следующему открытию: «как много достойных людей среди тех, кем управляют, и как мало их среди тех, кто управляет. Для современной Америки редкое привлечение на государственные посты выдающихся людей - обычное явление»^[209]. Данный феномен он объясняет сущностью любой демократии, основанной на чувстве зависти простых людей пред людьми аристократического склада, что «заставляет народные массы не подпускать выдающихся людей к власти, а эти последние, движимые не менее сильным природным чувством, бегут от политической карьеры, где трудно оставаться самим собой и идти по жизни не оскверняясь»^[210].

Говоря о территориальном устройстве государства Токвиль не дает однозначной оценки, какая форма предпочтительнее - федерализм или унитаризм. В федеративном устройстве государства Токвиль усматривает «верный залог процветания и свободы человечества», однако, призывает учитывать географическое положение. Оно более предпочтительно, чем унитарное устройство лишь при условии отсутствия у федеративного государства сильных внешних противников. Токвиль отрицает возможного того, что «живущие в федерации народы смогли бы длительное время вести борьбу, при условии равных сил с обеих сторон, против государства, правительственная власть которого централизована». Поэтому он считал, что федерализм, возможный в Северной Америке, для страны, расположенной в Европе среди сильных военных держав означает отречение «от своего могущества и, вполне вероятно, от собственного существования и своего имени»^[211].

Федерацию он считает довольно нестабильным государственным устройством и выделяет три фактора, которые могут обеспечить долговечность подобного «союза наций» - «это мудрость его членов, их индивидуальная слабость и ограниченное число»^[212].

Токвиля обычно рассматривают как основоположника политологии и социологии, но, необходимо отметить, что он был прежде всего, в том числе и по образованию, правоведом, внесшим огромный вклад в развитие юридической науки.

Можно полностью согласиться с характеристикой А.Н. Меду- шевского, оценившего следующим образом этот вклад:

1) Токвиль одним из первых перешел от формальноюридического анализа общества, доминировавшего в первой четверти

XIX в. к изучению социальных параметров возникновения, функционирования и эффективности юридических норм.

2) В области сравнительного правоведения Токвиль исследовал уголовное и гражданское права Америки, Англии и Франции, Швейцарии, Германии и отчасти России: «... причем показательно его внимание к наследственному праву, нормы которого четко выражают преемственность социальных отношений или разрыв этой преемственности».

3) Он сделал попытку преодоления европоцентризма и включение в сферу научных интересов правовые и социальные институты не только Западной Европы, но также Восточной Европы, Америки, колониальных территорий (анализ культурно-правовой жизни Алжира и Индии), что нашло выражение в сопоставлении христианской и му-

vy w 231

сульманской правовой традиции^[213].

Но, к сожалению, существует мало отечественных исследований, посвященных правовым взглядам Токвиля. Прежде всего, не раскрыто его отношение к сущности права. Если соглашаться с большинством исследователей, относящих Токвиля к либеральному течению, то по всей логике вещей он должен был разделять естественноправовую концепцию права. Однако Токвиль довольно иронично относиться к данной политико-правовой теории, называя ее идеей три тысячи лет изрядно покочевавшую по людскому воображению и не сумевшую там закрепиться. Суть этой «политической философии XVIII века», общую для всех представителей эпохи просвещения, он видит в следующем: «Какими бы разными путями они не двигались дальше, все держатся за этот отправной пункт: все полагают, что сложные традиции и обычаи, управляющие обществом нашего времени, надо заменить простыми и естественными правилами, почерпнув

232

их в разуме и природном законе»^[214].

Философы-просветители, по мнению Токвиля «с легкостью усвоили отвращение к старине и традиции, и естественным путем пришли к желанию перестроить общество своего времени согласно совершенно новому плану, который каждый из них чертил при свете

233

одного лишь разума»^[215].

Токвиль в большей степени относится к представителям исторической концепции права. Как известно данной концепции права придерживаются, прежде сего, консервативные мыслители. Но, к примеру, А.Н. Медушевский, относя Токвиля к представителям классического либерализма^[216], отмечает все же его склонность к взглядам представителей исторической школы права: «Последняя, связывая развитие права с постепенной эволюцией институтов и народного правосознания, была близка Токвилю неприятием радикальных изменений в праве (в стиле Кодекса Наполеона)»^[217].

Также Токвиль затрагивает вопрос о соотношении права и морали, права и силы. По его мнению, субъективное право непосредственно связано и производно от морали: «Самым прекрасным понятием после общего понятия о добродетели является понятие о правах. Точнее говоря, оба эти понятия соприкасаются: права - это не что иное, как добродетели, перенесенные в политическую жизнь»^[218].

Понятие права (прав) по Токвилю антиномично понятиям произвол и насилие: «Оно помогает им (З.Ю. - людям) быть независимыми без высокомерия и подчиняться, не унижаясь. Подчиняясь насилию, человек сгибается и унижается. Если же он подчиняется праву распоряжаться, которое он признает за себе подобным, он в каком- то смысле даже возвышается над тем, кто им распоряжается»^[219]. Более того право является неотъемлемым признаком общества: «Разве можно назвать обществом группу разумных существ, если их единство основано только на силе?»^[220]. Токвиль отмечает факт постепенной девальвации религиозных и нравственных оснований права в современном ему буржуазном обществе: ««Религия теряет силу, и из-за этого исчезает понятие божественности прав. Нравы портятся, и из-за этого слабеет нравственное понятие прав...». Но именно поэтому видит неизбежность юридизации общественных отношений и необходимость «связать понятие прав с единственным, что еще не разрушено в человеческой душе, а именно с личным интересом, то для управления миром не останется ничего, кроме страха» с целью сохранения обще- ства^[221].

Однако он понимает всю опасность ситуации: когда правопорядок основывается на сугубо на личном интересе, то «исполнение закона сопровождается моральным разложением людей»^[222]. В качестве примера он приводит современные ему США, в которых в ряде случаев, когда определенный закон напрямую не затрагивает личных интересов граждан для его исполнения «вынуждены заинтересовывать доносителей, предлагая им в отдельных случаях часть взимаемых штрафов»^[223] .

Отмечая вторичность права как социального регулятора по сравнению с религией и моралью, он все же признает значительную роль позитивного права в жизни общества: «Законы не в состоянии оживить угасающие верования, однако именно они могут вызвать интерес граждан к судьбе своей страны. Именно законы способны пробудить и направить в нужное русло этот неосознанный инстинкт любви к отечеству, который фактически никогда не покидает человеческое сердце, и, соединив этот инстинкт с определенными взглядами, чаяниями и укоренившимися привычками, превратить его в осознанное и прочное чувство. И пусть не говорят, что уже поздно даже пытаться это сделать: нации стареют совершенно иначе, чем люди. Каждое новое родившееся поколение есть как бы новый народ, попадающий в

242

руки законодателя»^[224].

Однако признавая весомую роль позитивного права, Токвиль выступает против излишней юридизации общественной жизни: «Нет такой страны в мире, где бы закон мог предусмотреть все и где институты власти были бы в состоянии заменить собой благоразумие и

vy 243

нравственность жителей»^[225].

Также он отмечает, что при демократических режимах, в которых «народ постоянно стремится все подчинить себе, законы, способствующие быстроте его действия и придающие этому действию непреодолимый характер, прямо угрожают самому существованию правительства»^[226]. Поэтому он отмечает, что должны существовать институты власти, имеющие достаточно полномочий для того, чтобы «неизменно повинуясь решениям большинства, все-таки противостоять его капризам и отвечать отказом на его самые опасные требова- ния»^[227]. В США, по его мнению, таким институтом являлся президент.

Токвиль подчеркивает, что характер законодательства напрямую зависти от общественного строй и классовой структуры в конкретной стране. Классы он сравнивает с отдельными нациями внутри одного народа, и подчеркивает, что «отдавать какой-либо из них в руки другого так же опасно, как позволять одном народу распоряжаться судьбой другого»^[228]. Он выделяет по критерию дохода три базовых классов: класс богатых, средний класс и класс бедных. По его мнению, расслоение общества по уровню доходов будет всегда: «Количество индивидуумов, входящих в эти три общественные категории, может быть большим или меньшим в зависимости от социального устройства, но вы ничего не сможете сделать, чтобы сами эти категории перестали существовать»^[229]. По мнению Токвиля характер принимаемых законов напрямую зависит от того какой класс находится у власти. Он считает, что законы, принимаемые представителями класса богатых и бедных не будут направлены на экономию государственных средств. У первых потому, что «налог, которым облагается большое состояние, изымает лишь излишен и поэтому он малочувствителен; у вторых потому, что у них нет «собственности, которая облагается налогом, и поэтому им кажется, что все деньги, которые иду на общество, приносят им выгоду, а ни в коем случае не вред». Самое экономное правительство по Токвилю может быть сформировано из представителей среднего класса, которые не будут «... злоупотреблять налогами, потому что нет ничего разорительнее крупных сборов, которыми облагают

248

маленькие состояния»^[230].

Уровень развития правовой культуры Токвиль напрямую связывает с уровнем нравственного развития и степью образованности населения: «В новых Юго-Западных штатах население, как правило, само вершит суд, и убийства там совершаются беспрерывно. Причиной тому очень жестокие нравы местного населения, а также почти полное отсутствие просвещения в этих пустынных местах. Оттого и не ощущают они необходимости в силе закона: судебным процессам они

249

предпочитают дуэли»^[231].

Токвиль использует два критерия для оценки законотворческой деятельности. По преследуемой законодателем цели он выделяет абсолютную доброкачественность, а по средства достижения этой цели - относительную доброкачественность принимаемых законов.

Для демократических законов, в отличие от аристократических, свойственна абсолютная доброкачественность в ущерб относительной. «Демократические законы обычно стремятся обеспечить благо большинства. - указывает Токвиль. - Аристократические законы, напротив, тяготеют к сосредоточению власти и богатства в руках небольшой группы людей. В целом можно сказать, что демократическое законотворчество несет больше блага человечеству, чем аристократическое. Однако это его единственное преимущество. Аристократия значительно более умело пользуется законодательством, чем демократия... Она действует со знанием дела и умеет в определенный момент мастерски направить совокупную силу своих законов на единую цель. О демократии этого сказать нельзя: ее законы почти всегда

250

несовершенны или несвоевременны»^[232].

Токвиль предает огромное значение местному самоуправлению, так как оно в отличие от центральной власти, «...находится в непосредственной близости от тех, кем она управляет, и так как она некоторым образом представляет их самих, то ни ревности, ни ненависти она ни у кого не вызывает»^[233]. Местная власть не вызывает чувство отчуждения у индивида и не подавляет личной инициативы: «Никто не думает, что раз в дело вмешался представитель государства, то полномочия частных лиц кончились. Напротив, всякий направляет действия

252

этого должностного лица и содействует ему всеми силами»^[234].

Токвиль подчеркивает, что развитие свободы местном уровне является лучшим противоядием против деспотизма центральной власти, особенно в демократических странах, у которых, по его мнению, особенно высок риск попасть «в оковы централизации исполнительной

253

власти»^[235].

Основой местного самоуправления Токвиль считает общину, которую он называет «единственным объединением, которое так хорошо отвечает самой природе человека, ибо повсюду, где бы ни собирались вместе люди, община возникает как бы сама собою»^[236].

Община, по его мнению, существовала у всех народов, независимо от их обычаев и законов, но «сами по себе институты общинной власти совершенно не способны противостоять сильному и предприимчивому правительству. . до тех пор пока независимость общины не войдет в обычай общества, ее можно без труда уничтожить, а стать обычной для общества она может только после того, как долгое

255

время просуществует в законах»^[237].

Однако роль общинных институтов по Токвилю трудно переоценить: «они открывают народу путь к свободе и учат его пользоваться этой свободой, наслаждаться ее мирным характером. Без общинных институтов нация может сформировать свободное правительство, однако истинного духа свобод она так и не приобретет. Скоропреходящие страсти, минутные интересы, случайные обстоятельства могут создать лишь видимость независимости, однако деспотизм, загнанный внутрь общественного организма, рано или поздно вновь появится на поверхности»^[238]. Эти слова особенно актуальны для современной России, в которой все попытки создания местного самоуправления после окончательного разрушения общины в 1930-е гг. сталинским режимом остаются безуспешными.

Также Токвиль подчеркивает важную социальную роль религии и даже применительно к современным ему США называет ее «первым политическим институтом», препятствующим сползанию страны в «демократический деспотизм»: «До сих пор никто в Соединенных Штатах не осмелился высказать мысль о том, что все дозволено для блага общества. Эта кощунственная идея родилась в век свободы, по-видимому, для того, чтобы оправдать всех будущих тиранов. Итак, если закон позволяет американскому народу делать все, что ему заблагорассудится, то религия ставит заслон многим его замыслам и дерзаниям»^[239]. Вместе с тем Токвиль подчеркивает, что религия не должна непосредственно принимать участие в осуществлении государственной власти или открыто поддерживает какую-либо политическую силу и быть максимально независимой: «Когда господство религии опирается лишь на дорогое душе каждого человека стремление к бессмертию, ее влияние может быть всеобщим. Если же религия объединяется с правительством, то у нее неизбежно возникают учения, которые верны лишь для некоторых народов. Так, вступая в союз с политической властью, религия увеличивает свое влияние на некоторых, но теряет надежду господствовать над всеми... Будучи одна, она может надеяться на бессмертие. Если же она связана с недолговечной властью, она разделяет ее судьбу и зачастую гибнет вместе с преходящими страстями, на которые она опирается»^[240].

Таким образом, государственно-правовые взгляды Токвиля развивались в рамках консервативного направления общественной мысли. Они оказали значительное воздействие не только на развитие консерватизма и либерализма в XX в., но и на развитие большинства так называемых гуманитарных и общественных наук, включая юриспруденцию, политологию и социологию.